Я верну тебя. Обещаю.

Мейо пожалел, что вместо классической двери он скрылся за бесшумной металлической панелью. Порою ему хотелось хлопнуть ей, да так, чтобы трещали стены. Однако Мейо понимал, что этого бы не случилось. Он не умел ярко показывать эмоции. Даже такие базовые, как ярость. И радость, и любовь. С детства усвоив одно: положение обязывает сдерживать себя. Ланмей раз за разом доказывал, что достоин своего имени. Себе, учителям, отцу. И если учителя дозволяли нейтральный кивок головы в качестве похвалы, то Август не был доволен никогда. Мейо каждый раз старался прыгнуть выше головы, но тщетно. Этого было мало. Пока внутри сердца бушевал огонь, снаружи , что недовольство, что беспокойство или отчаяние отражала лишь еле заметная складка, порою залегавшая меж бровей. Мейо раз за разом пытался поговорить с отцом по душам, но получал лишь выговор. «Ланмеи — победители. Ты всё еще недостаточно хорошо усвоил урок.» Часы, проведенные за книгами. Дни и недели — в дипломатических поездках. Результат всегда один: Август бросал косой взгляд на юношу и рубил все его начинания еще в зачатке. Словно бы сам не набирался опыта в молодости, а с первого дня рождения был лучшим. И этого же хотел от своего сына. — Проклятье… Мейо осел на пол. За него решил отец. Два года назад Мейо согласился на то, чтобы отсрочить свадьбу. Тогдашний политический расклад оправдывал задержку, позволяя, казалось, взять отцу Мерцеллы бразды правления и выйти победителем из сложившейся ситуации. Мейо попросту не думал, что Мерцелла сможет куда-то исчезнуть из его жизни. Зная её с детства, он считал её родной. Будто она давно была его семьей, но другой. Как те счастливые принцы и принцессы из детских сказок, убегающих за руки от злых чар. Пока на словах он был холоден, внутренний трепет разгорался сильнее, стоило дате её дня рождения замаячить на горизонте. Год за годом и взбалмошная девчушка стала ему по-настоящему дорога. Рядом с ней он не чувствовал себя чуждым миру. Рядом с ней он дышал. По-настоящему жил. Мерцелла всегда дарила ему тепло. Ее искренняя улыбка была способна растапливать лед, пускай и на те сутки, что были отпущены ему гостевым визитом. Он ни слова не говорил ей о возникших дружеских чувствах. Держался достойно и собрано, как подобает истинному кавалеру. А также не обмолвился и о других чувствах, расцветших много позже. Затянувшаяся учеба, «благородная выучка» при дворе заставила их разлучиться на более долгий срок, позволив обменяться лишь парой писем общего характера, подобающих людям их положения. Но вот он наконец-то сошел с корабля, намереваясь вручить очередной дорогостоящий подарок, тщательно подобранный секретарем его отца, как грациозное создание невиданной красоты встретило его той самой теплой улыбкой. Длинные пшеничные кудри спадали по оголенным изящным плечам. Тончайшее золотистое кружево, вторившее привычным тонам дома Ланмеев, очерчивало округлившиеся изгибы тела, сплетаясь в низине весьма откровенного декольте. В памяти ярко отпечатался нежный и в тоже время пылкий взгляд, окинувший юношу из-под густых ресниц. После ужина пара нареченных отошла на прогулку. Лучи закатного солнца дерзко касались её лица, но Мейо вовремя одернул себя от накатившего желания стать подобным небесному светилу. Позволить себе этого он не мог и ограничился поучительной фразой, направленной на советы об изменении политического вектора ее отца. Отчего-то в тот вечер Мерцелла была непривычно молчалива, но под конец сжала его плечо, сказав что-то ободряющее в напутствие к отбытию. — Мерцелла… Осознав, что готов бросить к её ногам драгоценности, да что там, целые города, Мейо пообещал себе, что эти два года проведет в упорном труде и заслужит голос, который позволит перечить отцу. И теперь ее нет. Как Мерцелла приняла эту новость? Посчитала, что он продал ее? Будто секторальный актив, которыми Мейо так любил бросаться, равно как и прочими меркантильными исчислениями. Сама бросилась в лапы дикарям или отчаяние отца вынуждало согласиться на такое решение? — Ты… Она бы не стала, верно? Не бросила бы его? Мейо зарылся пальцами в волосы. Совсем, как когда-то сделала она, крепко прижавшись к нему. Его нелепый стих или недостаточная для ребенка физическая подготовка: она никогда не смеялась над ним, не унижала его. Позже он сам становился лучше, ради себя. Ради нее. Мерцелла жила в его мыслях, жила в его сердце. Он ждал, когда сможет коснуться её, поддавшись животным желаниям. Прочие девчонки, от высокопоставленных леди до других громких чинов при дворе… Никто не разжигал в нем того огня, который рождала Мерцелла. Их мечтательные вздохи, доносившиеся из-за угла академии или более восторженные позже из его постели, оставались лишь шумом на окраине галактики. «А как ты вела бы себя?» Мерцелла могла смутиться, не позволив сразу стянуть с себя вычурные одежды. Её олений взгляд и трепетный взмах ресниц соткали бы образ жертвы, обреченной на заклание. Воротила бы смазливую мордашку, а с губ срывался бы тихий стон неповиновения. Мейо почувствовал, как в брюках стало тесно. «Кого я обманываю.» Она бы податливо вторила его ласкам, изворачиваясь в путах его настойчивых рук. Позволила бы себя поймать в сети и тут же нагло разорвала бы их, выпуская наружу всю хищную прыть. Это Ланмей умолял бы её продолжить, находясь во власти её румянца и влажных пухлых губ. Знал, как она смело очертит коготками свои формы, приковывая взгляд к её телу. Подставит шею, дозволяя оставить дорожку из поцелуев. Содрогнется, когда юноша опустится ниже. Привяжет к своему естеству, отдаваясь наслаждению с умопомрачительным рвением. Но стоит ему вновь встретиться с ней взглядом, увидеть, как леди ласкает порядком набухшую грудь, он не сможет дольше сдерживаться. Ласково брошенное «Мейо», переходящее с шепота в сладостный стон, скажет больше, чем дозволено произносить вслух. Эхом отразится от стен рваный шелк простыни, зажатой в ее ладонях. Прежде, чем уснуть в его объятиях, Мерцелла вновь тепло улыбнется. Так, что сердце Ланмея растает навсегда. — Я верну тебя. Обещаю.