Об украденных поцелуях

Сандей сидел напротив зеркала в течение около четверти часа. Что-то не позволяло ему выйти из комнаты. Он внимательно следил за каждым своим вздохом, движением крыльев, за каждой пылинкой на одежде — это безумно раздражало. Почему-то создалось ощущение, что сегодня все не так. Легкий тремор мешал пригладить рубашку на теле так, как следовало бы.Раздражает-раздражает-раздражает. Раздается стук. — Ваше Высочество? Все в порядке? Нет, все — сплошное гадство и разочарование. — Мгм, Авантюрин, входи, — блондин аккуратно проскальзывает в покои. — Можешь помочь? Я не знаю, что не так в моем внешнем виде. Не могу понять, это явная ассиметрия или что-то еще… Как ты думаешь? — Мм, Ваше Высочество, но мне не кажется, что что-то не так. Вы как всегда ослепительно прекрасны. Мне даже почти жаль, что я непричастен к выбору вашей одежды, — на лице слуги сияет игривая улыбка. Сандею сказать нечего, он может только буркнуть: — Если бытыбыл причастен, возможно, я бы остался доволен, — прокашливается. — В любом случае… будь так добр, поправь мне воротник. Это самая явная проблема в этом наряде. Авантюрин, не спуская глаз с лица собеседника, подходит ближе ксвоемупринцу. — Неужели у Вас опять обостряется- — Недостойно даже упоминания. Тс. Вот что определенно нравилось Авантюрину в его скромном господине, так это некая жертвенная строгость — звучит глуповато, но слуга и не мог описать лучше этого, естественно, в силу своего образования и социального статуса: к Сандею даже слов не находилось подходящих. Иногда Авантюрин задумывался, смог бы он быть красноречивее в своих мыслях о Его Высочестве, имея другую судьбу? Руки слуги поднимаются к воротнику, чтобы отряхнуть «что-то», что беспокоило принца, и поправить уголки рубашки. — Все же не молчи. Скажи что-нибудь, — почти жалостно тянет принц. — Тишина будто бы забивает гвозди в мой гроб. — К-какой же гроб! — оживляется Авантюрин и сжимает воротник Сандея. — Не говорите такую чепуху. — Ну, это метафорично. — Все равно чушь. У Сандея мягкие черты лица; Авантюрин взглядом скользит по милейшим румяным щекам, по аккуратному носу, врезается в острый подбородок – теперь слуга будто бы кровоточит. Младшая сестра Его Высочества, Робин, во многом была похожа на него, но почему-то Авантюрин видел истинную красоту именно в Сандее. Молочная кожа, мягкая на ощупь, почти бархатные лепестки лилии, которых он не единожды касался, пока принимал различные поручения и до службы своему принцу. И неоднократно задумывался: ведь Сандей сам по своей натуре являлся чудесным, чересчур величественным цветком. — Никто не зайдет, если ты этого опасаешься. Я никому не позволяю входит в свои покои кроме тебя, — на выдохе говорит Сандей, укладывая свои руки на чужие. Немое “мне тебя не хватает, я хочу тебя близко-близко”. И Авантюрин это принимает с удовольствием – всего Сандея он принимает во всей красе мужчины; с робостью, нежностью, с потребностью быть рядом. Кронпринц не выдерживает и целует сам. Вовсе не напористо, а наоборот — слишком чувственно и нежно, вкладывая всю свою симпатию к слуге.И Авантюрину совестно.Вина грызет, ведь это не то, как должен действовать наследник престола. Это абсолютное нарушение субординации, плевок в будущее Сандея в качестве следующего правителя, а также равнодушное отношение к его семье, которая, между прочим, может серьезно наказать Авантюрина. И кронпринца тут спрашивать не будут. Авантюрин в своих глазах— корень зла; запретный плод; змей-искуситель. Сандей — жертва; (чуть не) испортивший свою репутацию кронпринц;луч солнца. — Как же мне с тобой спокойно… — шепчет Сандей куда-то в порозовевшую щеку Авантюрина. — Хотелось бы мне жить в мире, где социальное неравенство не имеет для остальных значения. Гм, гомосексуальность, впрочем… тоже относится к этому. Не имею и малейшего представления, как я смогу изменить этот мир! А так хочется!..— уже довольно воодушевленно рассказывает юноша: он редко так радостно делился своими мечтами; в основном, потому что не видел себя дожившим до наследования престола. — Милый Какаваша, — Сандей внезапно, но аккуратно обхватывает ладонями личико партнера, — Я сделаю все, чтобы Робин, ты и я зажили счастливо! Авантюрин улыбается.Впервыеза долгое время что-то вызывает у него неподдельную положительную реакцию. И даже имя — такое драгоценное! Это теперь словно сокровище блондина! Все происходящее с Авантюрином не может бытьнастолькохорошим, как вещи, к которым причастен Сандей. Своими руками кронпринц возрождает чистейшие чувства, мечты, кажется, словно и вишня зацвела повторно — не исключено, что где-то в душе Авантюрина, чья судьба должна была ограничиться печальным прислуживанием несносным ублюдкам, восседающим на троне и смеющим указывать кому-то, как он сам; проще говоря, кому повезло значительно меньше. Но как же он был не прав. Что-то внутри умирает, а потом расцветает и распространяясь по всему организму, как зараза, но Авантюрин обречен — лечения нет. Зависимость, хуже любой другой уже существующей, сковывает его грудную клетку, но вместе с этим освобождает нечто более важное: его душу. И с Сандеем точно не стоит беспокоиться из-за “неправильности”.Он знает, что делает. Сандей, видя задумчивость на счастливом лице Авантюрина, привлекает к себе внимание, сцеловывая все лишние думы: касается бледных щек, почти что ластится – так и напрашивается на тактильность, которая не позволена им в обычное время. Такие секунды становятся самыми драгоценными за целый день Сандея: у Авантюрина есть лишь право помогать (кронпринц пренебрегает мерзким, уничижительным “прислуживать”, ведь его возлюбленный гораздо выше простого статуса “слуги”), присутствовать на ужинах, даже семейных — у Сандея не было приступов наглости, потому что, как-никак, он уважал Гофера, но Авантюрин являлся ближайшим человеком кронпринцу вне Семьи. — Ты такой красивый… Ты, кажется, уничтожишь меня, — томно выдыхает Авантюрин, губами целясь куда-то в скулу, — В пух и прах. Сандей смеется — да так, как не смеялся никогда и ни с кем в этом поместье. Так чисто, искренне и, в конце концов,влюбленно. — Ах, а как же красив ты! Милый Какаваша, я так нетерпеливо жду нашей встречи каждый раз, ведь в эти моменты чувствую, как воскресаю. Нет, будто я рождаюсь в самый-самый первый раз — ощущаю себя так невинно. Хочусцеловатьвсе твои мысли, обиды,грезы.Сцеловатьвсего тебя, чтобы это стало имоимтоже, — касается губами виска Авантюрина, который уже подрагивает от такой лести. — Хочу быть рядом только с тобой. Позволь, — вновь ненавязчиво целует блондина, ловя каждый вздох. А отстраняясь, он говорит: —Нет рая для меня, где нет тебя со мной!* Авантюрин прижимает его к груди, смыкая руки за спиной принца. Сил говорить толком и нет — шепчет только повторяющееся: «И мне, и мне!…» Сандей лишь поглаживает по волосам, пропуская через пальцы каждую белокурую прядь. Это действие ощущается таким нежным, интимным,драгоценным —Авантюрин даже не хочет покидать эти объятия. Однако их взаимоотношения заранее обречены: скованы рабочими обязательствами, классовым неравенством и неминуемым концом этого «счастья». Онзнает, что и поцелуи, и объятия, и стихотворения (которые Авантюрин, к сожалению, не всегда распознает, потому что его не учили читать о любви кому-то — поэтому он делает это по-своему; неумело и неловко) — это все закончится рано или поздно. Лучше, конечно, поздно, но здравый смысл зовет, вырывает из сладкой эйфории с самим кронпринцем: —Ваше Высочество Сандей, я боюсь, что наше время истекло. Его Величество может забеспокоиться, что Вы снова в несостоянии- — Не стоит волноваться, мой чудесный Авантюрин, — блондин отчаянно мигает глазами, боясь, что их уже могут подслушивать, — Отец и так знает, что я не готов выходить из покоев, пока не удостоверюсь, что все в моем внешнем виде идеально. Думаю, и в этот раз он отнесется с пониманием, — а теперь переходит на шепот: — К тому же, ты лучше всего помогаешь мне с этим. Сандей целует снова. И сам Господь видел, как тяжело ему давалось не целовать Авантюрина опять-опять-опять.