Суррогат

      Было слышно, как она скребется по ту сторону дряхлой двери. Как её острые искривленные когти отчаянно царапают иссохшую древесину, оставляя на ней глубокие рыхлые порезы. Она шумно дышала, прижавшись носом к двери, пыталась принюхаться сквозь щели в досках, иногда фыркая и срываясь на протяжный скулёж.       «Пусти… Ну, пусти же…»       Её некогда нежный и певучий голосок в тот момент стал похож на надрывное завывание ветра, пробирающее до самых костей. Он словно звучал прямо внутри черепной коробки, прямо в голове, гулко и с эхом. Скрытые злоба и звериный голод в её голосе заставляли сильнее вжаться в ненужную груду хлама, валяющуюся в покосившимся и ничейном сарае. Блеклый свет уличного фонаря терялся за сгорбившийся фигурой, что не прекращала попыток проникнуть внутрь. Лучи от фонаря не доходили до глубины сарая, и вокруг царила одурманивающая тьма, что плясала шумными тенями в углах и почти давила своей неизвестностью.       Забившись в самую глубь мусора и ящиков, я сжалась в один дребезжащий комок, стараясь меньше дышать. Я не видела ничего. Осознанность того, что это не сон и мои глаза открыты, медленно выскользнули из головы; осталось лишь эхо от бешено бьющегося сердца. Его ритмичный стук отдавался в висках, словно набатом бил тревогу, такую явную и липкую, покрывающую почти осязаемым маревом безысходности.       Тварь за дверь юпродолжала сопеть и голодно чавкать, было слышно, как её вязкая слюна смачно капает на небольшой деревянный порог. Наверняка она мутная и ядовито-жёлтая, словно кипящая желчь, готовая растворить в себе любого и с упоением жаждущая этого.       Так хотелось проснуться.       «Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…»       В какой-то момент в носу щекотно защипало, с губ сорвался судорожный вдох. Дикое шарканье когтями по двери вмиг затихло. Вокруг застыла внезапная тишина. Она легла на звенящую тьму как родная, обняла словно близкая подруга после долгой разлуки. В этой надрывный тишине слышалось только моё дыхание. Прерывистые вдохи и выдохи предательски говорили замершей твари за дверью, что чуйка её не подводит — есть в этих затхлых четырех стенах свежая кровь и теплое мясо… Тишина задержалась надолго, показалось, что и по ту сторону ничего нет, — я медленно повернула голову, застив свой бегающий от ужаса взгляд скользнуть мимо щели в досках, через которые виднелся вход в сарай, — но застывшая скрюченная тень всё ещё нависала над дверью, казалось, прижавшись вплотную к ней.       В щели между досок показался, сверкающий пустотой и голодным безумием, глаз. Он безотрывно смотрел прямо в мои, не моргая и не дергаясь, смотрел стеклянным взглядом трупа, мутным и неподвижным…       По телу пробежала холодная волна, поднявшая за собой все волосы на коже. Внутри всё словно покрылось инеем от тяжелящего животного ужаса. Меня тряхнуло, показалось, что я проваливаюсь в трещащую бездну — промерзший пол будто вмиг стал мягким. Все мысли и эмоции потерялись, оставляя лишь пустоту и поплывшее зрение. Глаза на мгновение лишились возможности фокусироваться на чем-либо, даже самые еле заметные в темноте вещи шли размазанными волнами, среди которых выделялся всё ещё неподвижный звериный глаз. Понятие времени ушло в забытье, перестало существовать в тот момент, был лишь бесконечно некончающийся ужас и зудящий страх, копошащимися паразитами проникший под кожу.       По виску скатилась капля пота, след от которой сразу же обдало колючим сквозняком. В горле встал ком, от него никак не получалось избавиться, дыхание сбилось, тело свело от напряжения. Она… Эта тварь, она знала, что я тут, она просто смотрела на меня и ждала. Ждала, осторожным хищников замерла у двери, зная, что её жертва загнана в угол и ей некуда бежать.       Никогда прежде я не задумывалась о чем-то… таком, но тогда… Тогда я впервые в жизни осознала одну простую, но очень важную и страшную для человека вещь.       Я не хочу умирать.       Я наконец всхлипнула, жалко и громко, так, словно это могло принести мне успокоение, дать возможность избавиться от накопившихся чувств, чтобы они, подобно тысячам мотыльков, вылетели на долгожданный свет вместе со слезами. Но... Тварь будто этого и ждала. Она истошно завыла, её противный скулеж прерывался булькающими хрипами и рычанием. Она остервенело начала драть когтями дверь, сильнее прежнего, более дико, бешено. Дверь колотило, она громко бахала о двойной косяк, только хлипкий металлический шпингалет сдерживал нечеловеческую силу, которую прикладывала эта тварь, пытаясь проникнуть внутрь, ближе к заветному, дрожащему от страха, теплому ужину.       Раздался визг. Тогда я так и не поняла — был ли он мой, или же той твари. Я крепко зажмурилась, зажала руками уши, желая спрятаться от кошмара, в котором была заперта, подобно свинье, что уже выбрали следующей на убой. И сожрут меня следующей, превратят в кровавое месиво из пережеванного мяса и раздробленных костей. Я останусь лишь серой тенью на очередном объявлении о пропаже, буду улыбаться мертвой улыбкой тем, кто с ужасом захочет изучить черно-белые лица призраков, заблудившихся далеко-далеко в прошлом. Их никто никогда не найдет, и меня не найдут. Нечего будет находить.       Слёзы заливали всё лицо, рыдания не давали сделать нормальный вдох, легкие саднило от холодного воздуха вокруг и слишком частых неудачных попыток вдохнуть. Плач срывался на задыхающийся кашель, пока я сильнее впивалась ногтями в кожу, не прекращала молить Бога пощадить, уберечь, отвести это зло подальше. Мои онемевшие губы беззвучно молили, а голодная тварь продолжала измываться совсем рядом.       Скоро. Скоро этот хлипкий замок не выдержит под натиском зверя, дверь слетит с петель, и не останется ничего, что могло бы защитить, отгородить от приближающийся смерти.       Вмиг всё затихло. Тишина не сразу дошла до моих ушей, звериный вой и звуки колотящейся двери сменились отдаленным собачьим лаем и мужским голосом, кричащим что-то из чащобы. Я не сразу разобрала, но когда рыдания почти сошли на нет, плавно сменившись на надрывные всхлипы, я услышала. Услышала, но никак не могла поверить, что это не галлюцинация, не попытка выманить меня из своего убежища прямо в пасть голодного зверя.       Но мужской голос продолжал кричать моё имя, с каждым разом всё ближе и ближе.       — Алиса! Алиса!       Знакомый голос, родной, который так хотелось услышать всё это время, голос человека, в объятиях которого так хотелось спрятаться, потеряться в них, чтоб никакая тварь не нашла дорогу. Но пошевелиться я не могла. Так хотелось сорваться с места и броситься на встречу зовущему голосу, кричать в ответ: «Я здесь! Здесь!», но, всё ещё державший в своих колючих рукавицах, страх не давал даже открыть крепко закрытых глаз. Вдруг обезумевшая лиса всё ещё ждет за дверью, притаившись? Вдруг её ужином станет и мой дедушка? Я замотала головой, пытаясь прогнать от себя голос деда, не прекращающий меня звать к себе. Рыдания хлынуло с новой силой.       С одним сильным толчком дверь слетела с петель, подняв клоки пыли, принявшиеся плясать в мощном потоке желтоватого света. Я крепко-крепко зажмурилась, когда раздался топот когтистых лап до деревянному полу, чей-то скользкий мокрый язык коснулся моих ладоней, за которыми я прятала перекошенное от животного ужаса лицо. Я истошно завопила от страха, чувствуя как холодеют конечности.       — Алиса!.. Всё хорошо...Всё хорошо… Слышишь?       Я слышала. Когда теплые знакомые руки, прижали меня к груди, и я почувствовала родной запах, я действительно слышала.

***

      Взять себя в руки и пойти в школу я смогла только спустя два с половиной недели.       Я долго стояла на крыльце небольшого домика моего деда-лесника, всматриваясь в бесконечную черную чащу леса, которая будто бы издевалась, скрипя сухими голыми ветвями высоких деревьев, скрюченных в уродливые фигуры, что, будто насмехаясь, звали к себе, улюлюкали и подначивали. И крик, пролетевшей недалеко, вороны был похож на смех, мерзкий такой, скрипучий. По коже пробежали мурашки, пальцы на ногах свело от резко накрывшего холода.       Посмотрев под ноги с минуту, я сделала первый шаг, покидая уютное крыльцо, залитое светом фонаря. Выбора было два: перешагнуть через свой страх и пойти наконец, либо же вернуться в дом и запереться на все замки. Я выбрала самый сложный на тот момент вариант, иначе бы так и продолжала гнить в четырех стенах, задыхаясь от страхов, ходящих по пятам, где бы я не была. От них невозможно спрятаться, невозможно убежать. Так какой смысл пытаться, если они намертво вросли в мозг, став частью организма?       Деревья сменялись одно за другим, но казалось, они заводили в свой капкан, заставляли плутать, теряя ориентир. Тогда они бы завели прямо в когтистые лапы этой твари, которая так и ждала, чтобы завершить начатое, разорвать всё тело в клочья, вцепиться зубами в плоть ижрать, жрать, жрать,жадно пережевывая кровавое мясо, рыча и причмокивая от наслаждения. Она обглодала бы все кости, а после принялась бы и за них, не оставив ни крошки. Сожрала бы всё без остатка.       Я ускорила шаг, боязливо оглядываясь по сторонам, ожидая, что из-за любого дерева может выпрыгнуть эта кошмарная Лисица. Я почти что вылетела из чащи на широкую лесную тропу, сразу встретив там парня. Его лицо было незнакомо, а глаза… Глаза распахнулись при виде меня, широко и с неверием. Я лишь нахмурилась и почти бегом перегнала незнакомого парня, оставив его позади. И толи это завывания ветра, толи тот зеленоглазый пытался мне что-то крикнуть в спину. Я не оборачивалась.       Уже в школе я узнала, кто он. Новенький, приезжий из большего города. Некоторые его клеймили «странным». Но по сути своей самый обычный он был, прилежно одетый, неразговорчивый, ну, и очкарик. Да, таких у нас не было, слишком непривычно он выглядел на фоне, но странным не был. Только… Было в его взгляде, в самой его глубине зрачков что-то необычное, действительно «странное», почти знакомое, звериное.       Разглядеть я это успела, и очень хорошо. Он постоянно на меня смотрел, изучающе, будто пытался найти подтверждение чему-то. Чему-то своему. Меня это не касалось, мне было абсолютно всё равно, что у него там в голове, но задумчиво-непонимающие взгляды зеленых глазах начинали раздражать. Игнорировать их становилось всё труднее, они только подливали масло в огонь, с каждым разом всё активнее и успешнее. Ещё немного и терпение просто лопнуло бы, освобождая весь яд и злость, что оно любезно скрывало в себе.       Как будто у меня и без этого проблем нет!       Я всё гадала, сколько это продлиться. Намеренно ловила его взгляды, надеясь, что это подтолкнет к действиям. Но он только бегло отводил взгляд, смещая внимания на Ромку с Бяшей, хулиганов из класса на год младше моего, известных многим в стенах школы. И как они только спелись?       Оставшуюся часть дня я старалась не пересекаться с этой компанией.       Но новенький сам подошел ко мне после уроков, выждал момент, когда скопление учеников проредится, и мы останемся относительно наедине. Я заметила его светлую макушку краем глаза. Он шел почти уверенным шагом, взгляд метался с одного угла коридора в другой, на меня он не смотрел. Неужели.       Он сжимал руки в кулаки, сминая пальцы, и покусывал нижнюю губу. Нервничал.       В какой-то момент его неуверенность в собственных действиях слишком явно отразилась на лице. Я увидела по его языку тела — он был готов сбежать, как трусливый заяц, сбежать и сделать вид, что и не собирался ко мне подходить. Слишком наивно, зайчик. Ты нигде не сможешь от меня скрыться.       — Привет, Петров Антон.       Его имя быстро разлетелось по школе, переходя из одних уст в другие, было сложно его не знать. Но он всё равно смешно дернулся, будучи не готовым к такому повороту. Антон остановился в нескольких шагах от меня, не решаясь подойти ближе. Я заметила, как он сглотнул слюну прежде чем неловко прокашляться.       — Привет.       Он всё ещё не смотрел на меня, предпочитая впиться взглядом на небо, спрятанное за окном позади меня.       — Ты что-то хотел спросить?       Он вздохнул, дерганно поправил оправу очков и, ещё раз внимательно оглядев моё лицо, глаза, волосы, с каким-то излишним энтузиазмом затараторил:       — Тебя же Алиса зовут? Ты очень похожа на одну девочку, она тоже Алиса…       Я сразу поняла, о ком он. Слишком хорошо поняла. Меня передернуло, как только воспоминания той кошмарной ночи нахлынули, поглотив в волнах тревоги с головой. Антон говорил что-то ещё, но его слова проходили мимо. Строгие, опасно тихие слова сами по себе слетели с губ, когда я взглянула прямо ему в глаза, в бездну черных зрачков, которые таили в себе что-то, что было запретным и страшным. Что-то, с чем я бы не хотела сталкиваться вновь.       — Я не она.       Антон замер, оборвавшись на полуслове. Он непонимающе хлопал глазами, обдумывая. Внутри него шла отчаянная борьба уловить истинный смысл слов. Так ли он понял, то ли я имела в виду. Это так явно читалось на его лице, что, будь другой контекст ситуации, я бы звонко хихикнула.       — И не хочу больше иметь с ней ничего общего.       — Так ты её знаешь? Вы тоже знакомы?       Он… Обрадовался? Его глаза загорелись интересом и надеждой, на губах начала прорываться счастливая улыбка, казалось, он был готов броситься рассказывать всё, что копилось долгое время, всё, что больше никому нельзя было знать. Он был так рад встретить человека, который мог бы поддержать его, понять и подтвердить существование той загадочной незнакомки, что не заметил суть моих слов. В тот момент он напомнил мне меня же саму, когда я только-только повстречала эту Лисичку, когда я ещё не знала, какие секреты она прячет под своей вечно улыбающейся маской.       Мне сделалось дурно и как-то не по себе.       Да, мы были знакомы. Даже через чур. Я слишком хорошо знала, как сильно она была голодна и как она могла умолять дать ей насытиться. Как её ласковый голосок срывался на животное утробное рычание, когда остаток её терпения подходил к опасной черте. И как уродовалось её тело, как удлинялись кости, изламываясь в кошмарных формах, как разрывалась гниющая пасть и вырастал новый ряд острых зубов, как клочьями лезла шерсть на местах, где плоть разрывало от язв и трупных пятен.       Я слишком хорошо это знала, но не знал Антон. И я понятия не имела, что с этим делать.       Антон вглядывался в моё лицо с какой-то тревожной озабоченностью. Я это не сразу заметила из-за накативших воспоминаний, из-за которых скрутило живот. На какое-то время я провалилась в бездну паники, сковавшей изнутри.       Когда я пришла в себя, первое что я увидела перед собой — глаза.       Глаза. Глаза. Глаза.       Земля резко ушла из-под ног, я неосознанно отшатнулась, больно ударившись спиной об подоконник.       Эти глаза. Зеленые глаза. Они смотрят так же. Они такие же, как и у…       — Всё хорошо?       Антон протянул ко мне руку, желая помочь, но в тот момент казалось, что ко мне тянется когтистая лапа, желающая разорвать меня на куски, вцепится в мою плоть, вырвать сердце. Бешено бьющееся, живое сердце.       Не помню как, но я убежала. А после сидела на пороге школы, безотрывно смотря на чернеющий лес впереди, острой еловой линией выросший на горизонте. Он будто звал к себе, напевая песню — тихую мелодию флейты, что лишь шуршащим эхом доходила до ушей.       Солнце начинало садиться, школа опустела, а дорога домой через лес казалась прямой дорогой к открытой пасти монстра, которая так и ждет, чтобы захлопнуться, словно кровавая мышеловка.