Друг

      Всё начинается с малого. Всё оканчивается малым. Щёлкает спичка о коробок. Дым тонкой струйкой ударяется вверх, и воздух впитывает в себя каждый завиток разгоряченного запаха. Смешанные чувства. Пелена, пока совсем лёгкая, вырисовывает ужас наяву, и что-то внутри проворачивается на все триста шестьдесят. В нос бьёт прежний дым, но теперь в нём есть отголоски гнили, сырой земли и пота. Ноздри подергиваются, картина проясняется. Родившееся из пустоты ПЛАМЯ захватывало всё вокруг. Треск наполняет уши, стучит по перепонкам и разбивает что-то внутри. Набирающая силу пелена всё больше расходится в своей живописи, вычерчивает ещё более ужасное и выкручивает резкость на максимум. Половицы дрожат, быть может, где-то вдали слышны крики (чьи?) может есть кто-то, кто видит всё это, кроме Антона. Но по правде, он тут один (один?) один. По правде (нет) Он не один. Один он не мог воссоздать всё, что сейчас радует взор. Он не могу быть единственным, кто виноват в том, что всё горит. А всё горело. Всё становилось чернее и уже разваливалось, всё становилось жарче, гнилью несло сильнее. Он был не один. Навеки с тобой, воображаемый (но почему ты не помог мне?) Друг. Треск таки пробивается сквозь уши, и появляется пространство. Такое пустое и оголенное, чистое, невинное и серое. Серое до тошноты. Серое, и это не нравится пламени. Огонь всегда стремится захватить всё и всех, каждую клетку, каждый крик и тихий вздох. Всегда стремится доминировать своей яркостью, которая вот-вот, и перельется из красочно-оранжевого в темно-красный. И жар горящего сменится холодной кровью. Тогда, все будет захвачено жидкостью, и крики сразу заткнутся. И серое сразу станет алым. А до тех пор, обжигающие языки будут пытаться втиснуться в пространство и наполнить собой пустоту. Может, у них получится. И тогда... Было больно. Пусть и ощущение удушья дымом осталось позади, импульсы боли не торопились покинуть тело. Всё напоминало о том, как впитывалась раскалённая, колющая масса. Как всё, что было перед собой, теперь было внутри. И органы еще попыхивали, словно заядлые курильщики, откашливаясь и стараясь изгнать грязный воздух. Было чертовски больно. А перед глазами пусто. Лопатки припечатывались к чему-то реальному и жесткому, звук натягивающихся пружин... Типичное пробуждение главного героя в ужастике. Но Антон не назвал бы себя таковым. И просыпаться бы тоже не хотел. Огню было лучше на свободе, перед ним, где есть место разгуляться, где он мог воплотить всё свое желание власти, а не внутри грудной клетки размазни и слабака. Но огонь сам виноват, что полез. Мания величия. Теперь не было лучше никому. Тяжесть пламени приваривала к кровати, и подъем казался невозможным. Однако, встать пришлось. Пришлось осознать, что всё реально, посмотреть на свои руки, – к удивлению, не покрытые ожогами, – вспомнить, попытаться вспомнить что-то из жаркостей прошлой ночи, и как всегда, всё свести на свою чокнутость. В конце концов, всё так и есть. (но я знаю что это реально) Пришлось провести теми же руками по волосам, встать на ноги, прощупаться, и опуститься вниз, по скрипящей и потрескивающей лестнице. Треск зацепил внимание. Лишь на секунду. Зато какую. Как магма, внутри совершенно отчетливо прочувствовался желудочный сок. Он оставлял дыры в слизистой оболочке и теперь, в паре с огнищем, предстал ужасным врагом. Врагом? Но раньше был чудом. Внутри, он показал другую сторону, или просто защищался. Но ты сам виноват. Треск, всё же, оказался не тем, что от пожара. И позыв вывернуться наизнанку утих, заменившись стуком ступней о ступени. Заменившись пустотой. Заменившись серым. Белая скатерть с серыми тенями перекрывала зашарпанную поверхность знакомого стола. За окном удобно располагался предрассветный, уходящий скорее в темно-синий, но все равно отливающий серым, небосвод. Облака хмурились, забор скалился своими кривыми, сгнившими досками, и снег оставался без знакомого блеска, становился матовым, неинтересным, и до ужаса серым. Всё было серым. Всё всегда было серым. Всё и все. Лица, проплывающие каждый день, их голоса и оболочки были тугими и серыми. Здания были одинаковыми, были серыми. Неровными и старыми. Мысли приходили только серые, и день проходил в окружении серого. И ни одного дня без серого. Но есть точка кульминации, – точка, к которой надо идти долго, очень долго, – которая скрашивает все прошедшие годы. Это одна из ночей. Ночь, в которую можно увидеть свет, реальный свет, а не поддельный. Не тот, что искусственно создан и идет от «солнца», а свет от огня. Ночь эта велика, но в то же время ничтожно мала. Нарастая за счет серости, она выливается далеко за размеры вселенной, но быстро теряет свои обороты и заканчивается малым. А потом, всё сначала. Ведь... – Антон! Ты вообще в школу собираешься? – грозно сведя брови, женщина нависла над столом. Ладонь её упиралась в белесую скатерть. Любые думы рассеялись. Кухня принимала какой-то необыкновенно расслабленный вид. За окном чуть просветлело, зубцы забора, пусть и остались гнилыми, теперь высвечивались коричневым. Снег вычистился. Как и вся дурость, ушла вместе с появлением чего-то, что не поддается искажению разума. Тогда, вновь понимал, что это плохой сон. Кульминация? О чём это вообще? (но я знаю что это реально) – Давай, поспи мне ещё за столом тут. Собирайся быстрее и выходи, иначе опоздаешь. Я сказала, собирайся и.. – Я понял, мам, – теперь другие ладони упирались в скатерть. Раздумья не поглощали ни секунду из того времени, что ушло на шаги от повторного подъема на второй этаж, до выхода во двор. Хлопок двери предвещал очередной отрезок одиночества, в который можно было утонуть, но он... Друг, как всегда, ждал у забора. – Прости, задержался. Кошмар приснился, я никак проснуться не мог... – Ну ты даёшь, Тоха. Что на этот раз? Действительно, Друг. С большой буквы. Ещё один паразит для внутреннего мира, который был слишком реальным и имел эффект отбеливателя. Даже в серых реалиях он имел какой-то особый блеск (огонь?) и всегда подогревал, если Антону становилось холодно. И всегда был рядом. В общем, намного легче положиться на него, чем на самого себя. Намного легче быть с ним, чем без него. Намного легче, когда не один, и снег впитывает не один узор подошвы, а два. Когда след за следом идут четыре ступни, а не две. Легче идти, и ничего не лезет в голову. Всё потухает. И не возвращается, пока перед глазами не возводится школа. Здание, подавляющее любые эмоции и психи, какие только могут существовать у детей здесь. А они очень разнообразны. Но, тёмная дыра всё равно всё поглощает и выблевывает скопившийся срам в своией трескающейся штукатурке, в гнилом запахе туалета и очередных устрашающих вывесках на стене. Некоторые здесь несут в себе такое мракобесие, которое никаким туалетным благоговением не перекроешь, оковы школы просто бессильны, и на фоне выманивания всех жизненных сил, приходится терпеть гнёт от откровенных мразей по несколько часов. Распространятся о тесных стенах здания, что было просто сборником всего ужасного и не то что серого, откровенно черного, можно было еще долго. Но Друг ждал. И пусть учился он в совсем другом классе, его магическая аура помогала держаться на плаву. Всё будет хорошо. Всё будет (серо) Всё пройдет незаметно. Всё будет как всегда. – Как всегда. Нудно, скучно, долго... Не понимаю, как тебе может нравиться учеба, – Антон шагал медленно. Старательно вдавливался подошвой в снег. Пара следов получились чёрными. Всё из-за осадка, который скапливается под конец учебного дня. – Ты просто принимаешь всё близко к сердцу. А я учусь и учусь, мне ничего не мешает... Антон хмыкнул. Весь остальной путь разбавила лишь пара диалогов ни о чём. Прощаясь с Другом, он в последний раз вздохнул перед тем, как... Почувствовать груз серого. Нет, никто из знакомых, семьи и просто близких не избавлял от помыслов, каши и червей, рвавших разум и мысли на части. Они просто приостанавливали весь ход, чуть помогали, но не доводили до конца. Школа выгружала много серости. Случайные взгляды и слишком резкие вздохи тоже. Медленные шаги. При всём этом, внутри почти все место заливалось бетоном и замораживалось до того момента, пока Антон не оставался один. Вновь прижатый лопатками к кровати, он чувствовал, что вот-вот, и его вывернет. По венам растекалась серая усталость. Её хотелось вывести. Просто склониться, надавить себе на горло, и чуть напрягаясь, сплюнуть всё. Оставить на полу темную лужу, наполненную тошнотворными зрелищами. Наполненную целым городом, отдельными головами людей и некоторыми огрызками. Выплевывать всё до тех пор, пока не покажется багровая капелька, которая напомнит о том, что внутри есть оно. Пламя. Зубы стискиваются, когда железный привкус появляется на языке, и свершается. Тело вспыхивает, словно сухая травинка и огонь даёт понять: он никуда не уходил. Не затухал. Все это время он лишь набирал силы и теперь будет выливаться долго, болезненно и безжалостно. Теперь он будет прожигать каждую частицу, как и должен был, он займет не только пространство. Он займёт само существо. Он покажет истинное нутро и ни на секунду не пожалеет. И Антон не пожалеет. Потому что знает, что запах гари, запах гнили и истогные крики, которые всё это время шли от него, всё это – доказательство того, что он не чокнутый. Доказательство того, что все его мысли материальны, он действительно проживает изо дня в день одно и то же, доказательство того, что он действительно сгорает, доказательство ко всему. Но никто, никто всё равно не верит. Никто всё равно не видит, как выгорает кожа, как съедаются все очертания его лица, никто всё равно не слышит. И для остальных он останется таким же психом, который просто принимает всё слишком близко к душе. Даже для тех, кто ненастоящий он будет таким. Даже для тех, кто тоже застрял в этой петле, он никогда не покажется пылающим и вопящим. (нет) Нет? Нет. Кое-кто всё видит. Друг. Друг видит всё, всё слышит, но проблема в том, что он – подтверждение того, что Антон болен. Он – болезнь, выдумка и пустота. Но он всё видит и верит. Он и устраивает поджёг из раза в раз. Он наблюдает, но никому не говорит. Он смотрит после очередного школьного дня на то, как пламя съедает всё вокруг, но никому не говорит. Не помогает. Пока горячие языки захватывают всю площадь дома и оставляют за некоторым просто пустоту, он продолжает смотреть. Он продолжает убеждать людей в том, что Антон просто больной. Продолжает отрицать своё существование, и все верят ему. И он будет продолжать смотреть сквозь пелену на огонь, пока от Антона не останется ничего. И верить станет не во что. Тогда, ставшись грудой пепла, он завершит очередной день. Друг возьмёт зажигалку, воссоздаст новый день из черноты и пусть все закончилось, – закончилось малым, – он начнёт вновь. Начнёт с малого.