Укус

Дверь с такой силой влетела в стену, что дом вздрогнул. Вместе с ним и Феликс подорвался. Да так рьяно, что встретился макушкой со столом. Хорошо ещё, что звук был намного тише, и Хёнджин не заметил его. Хотя… в любом случае проворонил бы, потому что сам топал по квартире, как слон. «Опять пьяный, что ли?» — подумал Феликс, болезненно морщась и потирая ушибленную голову. Со стороны ванной послышалось звяканье, что-то булькнуло. Повисла тишина. А затем Хёнджин начал материться с такой искренностью, запинаясь и шумно сглатывая, что у Феликса уши в трубочку свернулись. «Снова кольца доставать…» — глаза привычно закатились за орбиту и вернулись обратно. Пока источник хаоса перемещался от ванной к туалету, попеременно бормоча что-то невнятное и недовольное, Феликс аккуратно выбрался из своего уголочка в гостевой. Комната была самой дальней в квартире, никому ненужная и захламлённая от пола до потолка. Доисторические шкафы, лак на которых разъело то ли временем, то ли пылью. Кривые стулья, истёртые занавески, дачная одежда в пакетах, два скрипучих велосипеда. В общем, кладовка в среднестатистической квартире, доставшейся от родителей. Зато именно поэтому идеально подходящая Феликсу Сонджу ведь души не чают в местах, в которых порядок виден только тем, кто одарён талантом. Люди, чувствующие искусство, как правило, им обладают. Творческий замысел, а не свинарник — так Феликс относился к своему жилищу. Пусть местами было немного тесно, зато мягко и уютно. Стены в кремовых обоях с маленькими розами, по крайней мере, плесенью не пахли. И сторона комнаты была солнечная, красиво в золотой час кружили по воздуху пылинки. За ними Феликс мог часами наблюдать. Но у идеального дома не всегда идеальные хозяева. Например, Хван Хёнджин — художник, певец, танцор, модель, чуть ли не девятихвостый лис. А ещё неуклюжий, громкий, невоспитанный дурак. Если Феликс старался поддерживать в квартире приятный запах дубового паркета, хлопка и масляных красок, то Хенджин все старания сводил на ноль. Спирт, бульон дешевого рамёна, сигареты и поношенные носки концентрировались в его комнате и оседали слезоточивым амбре, которое упрямо пыталось расползтись дальше по квартире. Феликс боролся с ним храбро и самоотверженно. Причем только он и боролся. Конечно, они вдвоем пытались поддерживать порядок и чистоту. Однако у Хенджина это до скрежета плохо получалось. Изящные пальцы разбивали каждую пятую тарелку, ноги танцора регулярно задевали тумбочку и сносили с нее все, что можно. Картины, нарисованные Хваном и расставленные по всей квартире, благодаря тем самым ногам тоже пострадали бы давно, если бы Феликс не передвинул их подальше от прохода. Из-за забывчивости Хенджин постоянно бегал по квартире в уличных кедах, ища то ли ключи, то ли наушники. Без помощи Феликса еще ни разу не нашел. Разводы на полу после ленивого мытья и забытые под стенами клубки пыли убирать уже давно стало привычкой. Но несмотря на всё, уйти домовой не хотел. Эту квартиру и живущего в ней человека Феликс не выбирал. За него выбрали, не спрашивая. Потому что предназначение домовых — поддерживать огонь домашнего очага, не разжигать заново так, как заблагорассудится. И Феликс, если честно, не был против Хенджина. Почему-то удивительно легко было сразу принять его привычки. Пусть ему даже тарелочки с рисом ни разу не поставили, не то чтобы горшка. Феликс имел полное право ворчать и закатывать глаза столько, сколько захочет. Феликс ведь дух, а духам многого не надо. Достаточно помнить, что он тут, рядом живет, проявлять хотя бы капельку уважения. Но Хенджин не помнил и не знал, что Феликс, на самом деле, видит все. Как часами подушка пропитывается соленой влагой, какие опухшие потом утром глаза. Как ночью беспокойно трясутся руки и ноги, хмурятся брови и губы, прогоняя умиротворение с лица, за которым Феликс любил наблюдать не меньше, чем за пылинками на солнце. Как с покусанных губ срывается не звучный голос, а слабый хрип вперемешку с всхлипами. Феликс видел всё. Но не всё понимал. Видя, как в одно мгновение глаза искрятся от радости, а в следующее тускнеют без видимой причины, хотелось научиться читать мысли. Постоянно Хенджин рвал свои картины, танцевал в полной тишине, зубами и ногтями вгрызался в свою любимую одежду, пытаясь порвать, но останавливался и просто кидал её на пол. Засыпал с трудом, если вообще засыпал. И казалось правильным возвращать брошенное обратно. Вешать на стул одежду, разглаживать мятое постельное бельё, ненавязчиво класть на стол или возле раковины потерянные кольца, серьги, цепочки. Прибирать стеклянную крошку с кухонного кафеля, подметать особенно пыльные углы, проветривать квартиру, пока никого нет дома. От мысли, что жить Хенджину будет чуть легче, саднящее чувство в груди Феликса становилось слабее. Еле волоча ноги и спотыкаясь, шатающийся парень прошёл по коридору в спальню. Феликс наблюдал за ним, стоя под вешалкой для верхней одежды в прихожей. «Снова свет в ванной забыл», — едва подумал домовой, как Хёнджин вздрогнул и с ворчанием вернулся в ванную. Щёлкнул выключатель, и квартира погрузилась в темноту. Ненадолго её разогнал свет от экрана телефона, которым Хёнджин подсветил себе дорогу до кровати. Скрипнули пружины, зашуршало одеяло. Феликс бесшумно вошёл в комнату и поёжился. Снова окно осталось распахнутым, будто бы Хёнджина не продуло в прошлом месяце. Он ещё и одеяло опять кое-как на себя натянул. Вздохнуть бы потяжелее, да нельзя. Даже несмотря на то, что видеть Феликса никто не мог, пока он сам не захочет, то услышать в полной тишине было запросто. Прикрыть форточку и поправить одеяло, шёпотом ругаясь, получится ещё нескоро. Хенджин, свернувшийся калачиком на краю узкой кровати, шумно и глубоко дышал носом, обняв себя руками. Он снова думал о чём-то нехорошем. Снова Феликс ненавидел роль наблюдателя. И грудь скрутило в знакомом спазме. Ну, или место, которое было грудью в подобии на человеческое тело. Точно такое же, человеческое, но живое, такое беззащитное сейчас тело лежало так близко. И так легко было бы касанием проявить свою заботу. Совершенно естественную заботу. Феликс домовой же, ему свойственно переживать. Поддерживать комфортную атмосферу в квартире — это долг. Хёнджину же комфортно не было. Не в первый раз бестелесные поглаживания по голове или плечу разгоняли мрак мыслей Хёнджина, погружая в глубокий сон. Он не чувствовал этих касаний, потому что Феликс не хотел. Однако в последнее время волны спокойствия из-под рук домового всё чаще и чаще разбивались об острые скалы душевной боли. И это обезоружило в первый раз, а с каждым последующим ранило всё сильнее и сильнее, до злых слёз бессилия. «Нужно действовать смелее», — решил Феликс позавчера утром. Как раз после того, как пытался успокоить хныкающего во сне Хёнджина полночи. Сам вырубился от усталости только под утро. На синяки под глазами Хвана потом было тяжело смотреть без содрогания. Но попробовать свою идею не получилось сразу. Хёнджин ушёл из дома на двадцать семь часов (Феликс считал). И вернулся в ещё более плачевном состоянии, чем уходил. От него пахло алкоголем и тоской, что раздирало носоглотку похлеще аромата нестиранных носков. К несчастью Хёнджина, календарь всё ближе приближался к Хэллоуину, что означало лишь одно — активность и чувствительность духов повышалась. Феликс каждой частичкой своего эфемерного естества ощущал последний пункт. Пальцы свело. Противиться им было тяжело настолько, будто ими управлял кто-то другой. Настолько, что не получилось не уступить себе пару шагов к кровати. На сгорбленной, обнажённой спине каменели напряжённые мышцы. Хенджин не надел футболку на ночь, от того тени ласково очерчивали контур позвоночника. Феликс разжал кулак и, как загипнотизированный, медленно приблизил руку к молочной коже, не моргая. Миниатюрная ладошка едва закрывала лопатку, от которой исходило тепло. Оставалось каких-то пятьдесят сантиметров до нее, гладкой и наэлектризованной. Или в самом Феликсе искрил оголенный провод? Рот наполнился слюной. Горло машинально сократилось, сглатывая. Раздавшийся в полной тишине звук оказался громче, чем следовало. Хёнджин вздрогнул и резко обернулся. Вскрик его успели остановить прикусившие губу зубы. Огромные глаза вперились прямо в темноту, в Феликса, заледеневшего на месте. Нет, не испуг блестел в зрачках, а холодный метал, приставленный к горлу. Забывшись, Феликс сморгнул и сглотнул нервирующее ощущение. Звучно и ясно. Опять. В этот раз парень подорвался с кровати, чуть было не влетев лбом в нос домового. А лучше бы влетел, честное слово. Феликс захлопнул рот ладонями и прилип к противоположной стене, пока Хенджин беззвучно хлопал губами и носился взглядом по комнате, сжавшись в комок у изголовья кровати. — Это что за х- — начал лепетать Хван, как вдруг за окном взвыла собака. — АААА!!! Высокому, сильному Хенджину не нужно было многого, чтобы он превратился в дрожащий под одеялом комочек. Неожиданно для себя Феликс нашёл это очаровательным. Грудь защекотало изнутри, будоража и провоцируя. Детское озорство, живущее в каждом домовом независимо от его возраста и работы, только и ждало этого момента. На цыпочках Феликс подкрался к крепости из хлопка и легонько провёл по ней кончиками ногтей. Потом ещё раз и ещё раз едва поскрёб по одеялу. Мельтешения Хёнджина прекратились. Он кажется, даже дышать перестал. Только Феликс с трудом сдерживал хихиканье, пока порхал ладонями по очертаниям плеч, спины, согнутых коленей. По сути своей, домовые — это духи. Но не обычные призраки, потому что могут взаимодействовать с вещами, животными. Людьми. От присутствия домового не веет жутким холодом. Нет. Наоборот, сердце успокаивает ход и выравнивается дыхание. Для этого, конечно, домовому нужно приложить усилия и сосредоточить в центре ладоней всю свою любовь. Феликс прикрыл глаза и подумал об их общем с Хёнджином месте силы. Месте, где истинные чувства оголялись. Месте, где не было лжи. Месте, в котором начинался и заканчивался каждый день. Об уюте, доверии и внимании. Об их доме. Перед глазами загорались картинки с Хёнджином, прикусывающим измазанную в краске кисточку и нечаянно слизывающим белила с губ, вальсирующим по коридору с довольной улыбкой, валяющимся в прихожей и жалующимся Феликсу пустоте на привлекательную загадочность какого-то парня. Звали его как-то на «М», что ли… И чем больше было картинок, тем ярче покалывало кончики пальцев, которые замерли на лопатках Хёнджина. Перед глазами неожиданно зарябили совсем другие кадры совместной жизни с молодым, сексуально активным парнем, которые Феликс с усилием прогнал. Тепло могло стать обжигающим. Сейчас же достаточно того, что дрожь под одеялом стихает, согнутые ноги выпрямляются так, что кончики пальцев выглядывают наружу, показывается лохматая макушка, нервный свист носа превращается в сопение. Он уснул. Влажные губы приоткрылись, ресницы замерли тенями на нижних веках, пальцы перестали давить на предплечья до белых пятен. Феликс мог бы сказать, что усыпил Хёнджина. И, на самом деле, так оно и было. К собственному удивлению, совесть не металась от мозга до сердца из-за этого, наводя панику. Хотя в груди всё равно стучало чуть чаще обычного, пока глаза впитывали каждую чёрточку родного лица, пытаясь окончательно убедиться в том, что Хёнджину хорошо. Ему, кажется, было. Парень глубоко вздохнул и с выдохом увяз в мягкой подушке ещё сильнее. Феликс невольно повторил за ним. Только на подушку лечь не мог, потому что она была только одна. Вместо этого прикрыл окно, скрыл ночной свет города за шторами и остановился на том же месте возле кровати. — Лучше бы ты дрочил, серьёзно, — произнёс негромко, наконец-то не боясь быть услышанным. Или не дрочил. Феликс потёр лоб ладонью и зажмурился. Нет, лучше бы не дрочил. Хёнджин редко раздвигал колени как можно шире, прикусывал мычание и пачкал свои изящные бледные пальцы в ещё более бледной жидкости, но каждый грёбаный раз внутри Феликса что-то затачивалось. В Хэллоуин же даже представить страшно, какая буря разразится в глубине. Ведь физических функций, потребностей у домовых не было. Только жадная до человеческих эмоций и чувств душа. Под языком неприятно засосало.

***

— Что-то хочет меня съесть, серьезно говорю, — сбиваясь, шептал в трубку Хенджин. «Что-то?! Я тут стою, вообще-то!» — оскорбленно вскинул брови Феликс. Он подкрался к свободному уху Хвана и, набрав воздуха побольше, фыркнул прямо туда. Хёнджин в ответ ахнул и отскочил на метра два не меньше. Чуть было боком в угол кухонной столешницы не влетел. — Ммм, — несчастно проскулил парень и исподлобья уставился левее Феликса. Тот злорадно хмыкнул. — Хён, это не шутки. Мне в ухо как-будто хрюкнули только что. «Хён» по ту сторону что-то ответил. Судя по омрачившемуся лицу, Хёнджину ответ не понравился. — Сам ты с-свин, — сквозь зубы просипел он и попятился в коридор, продолжая запуганно оглядываться. Феликс неторопливо следовал за ним, не прекращая улыбаться. Абсолютно беспочвенный страх огромного Хёнджина перед маленьким домовым безумно забавлял. — Хён, приезжай ко мне, пожалуйста, — вдруг выпалил Хёнджин, умоляюще заламывая брови. — Только на одну ночь, и всё. Здесь так страшно, что я жалею об отсутстии ружья на стене. Услышанное ядовитым смогом осело внутри. Феликс застыл, так и не опустив поднятую для шага ногу. Противный стыд, из-за которого, казалось, внутренности грозились лопнуть, выдавил всю радость. Может быть, он немного перестарался. Ладно, не немного. Он действительно перегнул палку, забыв, насколько Хёнджин пугливый. Тот же запирается ванной, когда моется по вечерам, и пугается собственной тени. Чувствуя всепоглощающую вину, Феликса потянуло вперёд, к Хёнджину, к его телефону, всё ещё прижатому к уху. Чтобы… что? Лишить возможности рассказать кому-то чужому про то, как у них дома плохо? Или затем, чтобы Хёнджин не звал никого? Будто бы Феликсу хватит смелости скинуть мобильный на пол и довести парня до смирительной рубашки. Нет, конечно же. Опять жестокое бессилие. Опять. Феликс только и мог, что клацнуть зубами и обнять себя, втыкая ногти в плечи. Вот почему среди домовых существует негласное правило и полезный совет — не контактировать с людьми. Ни к чему хорошему контакты не приводят. — Пусть только попробует. Я так в ответ укушу, что мало не покажется! — сказал в трубку Хёнджин и воинственно погрозил Феликсу пустоте, надув щёки. Он выглядел очень мило. Поэтому тяжёлое сожаление и мгновения не продержалось против прилива нежности, одолевшего Феликса. Вот что было привычным и родным. «Поверь мне, я бы тоже укусил. Укусил бы так, чтобы ты точно не забыл об этом», — подумал Феликс, уставившись на Хёнджина, который мечтательно прикусил губу и направил взгляд в потолок. В горле пересохло. Вот что было непривычно, так это постоянное ощущение жара. В окно уже зимним ветром стучал ноябрь, то и дело сквозняк гулял по квартире из-за открытых и забытых хёнджином форточек. Но Феликсу было жарко. Особенно тогда, когда Хёнджин оказывался ближе допустимого. Или мысли о Хёнджине проникали глубже, дальше, сокровеннее. — Правда приедешь? Спасибо, хён! Я… Мгм, ладно. Пока. За размышлениями Феликс упустил самое важное — реальность. Хёнджин большими глазами проводил телефонный вызов и неверяще улыбнулся. На его щёки налип непонятно откуда взявшийся нездоровый румянец. Выглядел парень, в общем, как растопленный мармелад. «Наверно потому, что этот «хён» приедет», — пронеслось в голове, неожиданно брызжа злой пеной на мысли. Феликс опустил голову к паркету и поджал пальцы ног с кулаками и губами. — Не моя забота, — на грани выдоха. Хёнджин не услышал. Он вприпрыжку ускакал в гостиную и заскрипел ножками мольберта по полу. Его желание рисовать говорило об очень хорошем настроении. А скоро оно станет ещё лучше, очевидно, ведь в их с Хёнджином доме будет чужой, воняющий уличной пылью и дымом… «хён». Феликс скривился и прижал ладонь к солнечному сплетению. Под ладонью поселился холод. Спустя несколько часов на улице похолодало. По-зимнему колючий воздух заползал в квартиру. Однако сумерки к нему не присоединялись. Хёнджину обычно хватало тусклой лампочки над плитой и ночника, но сейчас света было так много, что Феликс начинал ловить себя на нереалистичном страхе быть увиденным. Даже мысли о причине «просветеления» Хёнджина вызывали жжение в уголках глаз. Когда же эта причина позвонила в дверь, и Хёнджин, чуть было не кувыркнувшись, рванулся с кровати в прихожую, Феликс вовсе сделал вид, что занят вырисовыванием узоров в осевшей на тумбочке пыли. Да кого он пытался обмануть? Ведь злость и не пыталась спрятаться. Она легла самыми красочными обзывательствами в пыль. «Да чтоб ты заметил эти надписи», — рыкнул про себя Феликс и не стал стирать написанное. Только указательный палец отряхнул от пыли. В коридор не нужно было выходить, чтобы почувствовать вонь города, которая исходила от пародии на байкера с хитрыми глазами и ухмылкой. Пахло ли от города кровью и чем-то окоченевшим? Наверное. Феликс готов был поклясться, что уже видел это лицо, только глаза были светлее, зубы короче. Кажется, краем глаза в телефоне Хёнджина. А вот имя… — Минхо! — донесся визгливый голос Хёнджина. Парень явно был недоволен тем, что услышал ранее. Феликс понятия не имел, о чём речь. Тронула лишь нервозность обычно уверенного Хёнджина. — Да ладно тебе, дорогой. Добрый хён пришёл тебя спасать от зубастых домовых, будь благодарен. «ЧЕГО?!» — взвился Феликс и чуть было не набросился на Минхо. Мало того, что домовой здесь, видите ли, не один, что уже оскорбительно, так он ещё и опасность представляет?! Восхитительно. Просто сказочно. Руки с силой почесало желание украсть телефон вонючего грубияна. — Твоя доброта не даёт тебе право обесценивать происходящее, — пробубнил под нос Хёнджин и всплеснул руками. — И не смей называть меня неженкой! Сначала проведи здесь ночь, потом хвались. — Ооо, последний пункт звучит очень заманчиво, — промурчал Минхо и прошёл в ванную так уверено, словно жил здесь. Феликса передёрнуло. — Про хвалиться? — скептично вскинул бровь Хёнджин. — Про ночь здесь, язва, — ответил парень, показал язык и вытер мокрые пальцы о полотенце. Полотенце, которым Хёнджин вытирал волосы. А. Не. Руки. Сдержаться от утробного рычания оказалось неожиданно тяжело, пусть от Феликса оборотнем даже в прошлой жизни не пахло хотя бы отдалённо. Полнолуние виновато. Оно всё равно, как ржавая вода из крана, влияло на всех. — Посмотрим ужастик? Хэллоуин как раз, — предложил Минхо, когда развалился на чистом постельном белье в уличной одежде. — «Сумерки» давай, — тихо ответил Хёнджин и забрался рядом с ноутбуком. — Значит смотрим ужастик, — осклабился парень и усмехнулся. — Сам ты ужастик! «Сумерки» — это бессмертная классика! — Задница твоя — классика бессмертная, — фыркнул Минхо. В квартире на мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Хёнджина и гулкими ударами сердца. Феликс надеялся, что никто не прислушивался к тёмному углу, в котором он занял роль горгульи, охраняющей замок. Только замком в данном случае был человек. Хёнджин смотрел на Минхо, который уставился в ответ с нечитаемым выражением лица. Будто ждал чего-то. Неизвестно, что именно, но Хёнджин побледнел перед тем, как разомкнуть сухие губы и прохрипеть: — Как хочешь. Минхо в ответ заливисто рассмеялся и упал своей грязной спиной на подушку. Феликс моргнул и оказался у окна. Штора всколыхнулась, пряча его от растирающей в крошку атмосферы в комнате. От окна веяло морозом, опустилась глубокая ночь. Поведение Минхо уже не трогало особо. В отличие от Хёнджина, который смотрел, двигался, говорил, даже дышал странно, неестественно для него. Будто пытался строить из себя кого-то другого. Не такого шумного, яркого, непостоянного. А ещё эти беспрестанно сканирующие Минхо, широко распахнутые глаза и то белеющие, то краснеющие щёки. В ту секунду тишины Феликс не узнал своего Хёнджина, потому что на его месте сидел ещё более чужой, чем Минхо, человек. Какой-то… забитый что ли. Именно это и ужаснуло, спровоцировало в душе волну отрицания и искреннего порыва оказаться прямо в родной голове, вцепиться, впиться в настоящего парня и не отпускать, пока Хёнджин не осознает, кто… всегда держит его. «Да… Чтобы знал, что домовые не кусаются!» — Феликс бездумно погрозил уличному фонарю по ту сторону стекла. В ответ ему даже не подмигнули. Кошки заскребли по истончившейся душе. Не благодаря игнору от фонаря, конечно. Просто из-за шторы, оттуда, где разыгрывался спектакль одного актёра, донеслись вскрики, истеричный хохот и звуки возни. Снова наводить порядок потом, поэтому Феликсу и грустно. И только поэтому. Он вынырнул из-за шторы, вернувшись в комнатное тепло. А лучше бы не возвращался. Бледно-жёлтый ночник, будто насмехаясь, чётко очертил двусмысленную картину. Минхо прижимал Хёнджина к кровати, который, в свою очередь, дёргался во все стороны и пытался оттолкнуть ладонями, коленями, пятками. Никто уже не хохотал, только пыхтение заполняло воздух. Феликс им не дышал. И ничего не слышал. В ушах, которые физически не могли ничего чувствовать, почему-то зазвенело. — Ну что ты упрямишься, — низко и хрипло от усилий выдавил Минхо, потому что пытался удержать вырывающего Хёнджина на месте. — Говорил же, что укусов не боишься. Давай проверим. — У меня кожа чувствительная. Не смей! Хёнджин способен сдвинуть холодильник, оторвать душ в ванной, поднять целую кровать и перенести из одной комнаты в другую голыми руками. Феликс восхищался его силой и долгими ночами не мог оторвать глаз от накачанных рук. Но против Минхо, который наверняка стул с трудом поднимал, Хёнджин ничего не мог сделать. Сдулся словно, истончился, как подошвы кед. И это полоснуло ледяным ужасом ровно между рёбер, прямо там, где сердце. Не больно. Вместо боли по сосудам потекла ярость силы, ранее никогда не испытываемой. Всё окрасилось красным, вспенилось и зашипело. Человеческую оболочку, создаваемую когда-то с огромным трудом, целой едва держали крупицы здравого рассудка. Мол, ты домовой, Феликс. Тебе нельзя вмешиваться, Феликс. Ты можешь только наблюдать и следить за порядком в доме, Феликс. — Хён, хватит! — задушенно пискнул Хёнджин, вжимая голову в плечи и жмурясь. Силы бороться у него, видимо, не осталось. — Почему это? — выдохнул сквозь зубастую улыбку Минхо, облизывая острые клыки. Действительно. Почему? В чём смысл ежедневных уборок, создания уюта в квартире ради Хёнджина долга. Зачем заботиться, успокаивать ночами, сторожить и сон, и бодрствование, если Феликс трусливо прятался за тенями и шторами, когда Хёнджин, находясь дома, испытывал дискомфорт из-за кого-то чужого. Разочарование в себе воткнулось булавками под кожу. А злость, граничащая с чистой ненавистью к Минхо, выплеснулась наружу. И Феликс последовал за ней. Оказался прямо рядом с воняющей рукой и, зажмурившись и задержав дыхание, впился в неё зубами. Ради этого невидимость на секунду исчезла. С вскриком Минхо схватился за руку и повалился набок. Он грязно ругался и тёр свою отвратительную на вкус кожу, после которой во рту остался привкус чего-то окоченевшего. — Меня укусила какая-то хрень! Чёрт, что за?! Взъерошенный и шокированный, Хёнджин не сдвинулся с места. Только широко распахнутыми глазами смотрел сначала на Минхо, а потом медленно проплыл ими по комнате, пока не зацепил окно. Феликс замер перед шторой, снова бесплотный. Однако наконец-то знакомый и родной искрящийся огонь на глубине зрачков Хёнджина будто бы был направлен прямо в душу. «Ты не можешь меня видеть. Не можешьнеможешьнеможешь», — безумно шелестело на задворках сознания. Остальное заняла блаженная пустота. Ужаснуться бы, осудить и наказать себя, но Феликс нежно улыбался, гордый собой. Уголки губ Хвана вдруг тоже дрогнули в улыбке. Но быстро выровнялись, внимание парня вернулось к Минхо. Феликс же продолжал поглощать Хёнджина глазами. Глупая надежда защекотала рёбра изнутри. Неужели Хёнджин понял, что никогда не находился здесь в одиночестве? Что есть тот, кому не плевать?.. — Не чертыхайся, — отстранённо произнёс Хван и сел, облокотившись спиной на подушку и обняв колени руками. Взгляд был направлен в никуда, точнее глубоко внутрь себя. Расстояния и препятствий между ним и болезненно кривившимся Минхо стало больше, к великому удовольствию Феликса. — Ты мне не веришь? Серьёзно?! Это вмятины от зубов!!! — Минхо чуть ли не в истерике тыкал в полумесяцы красных пятен на руке. Хёнджин и Феликс уставились на них одновременно, но по-разному. Отрешённо и жадно, бледнея и алея. По губам Феликса хищно скользнул язык. Будь его воля, он бы на одних пятнах не остановился… — Чёртчёртчёрттвою мать! — взвыл Минхо и вскочил с кровати, чтобы начать судорожно себя ощупывать. Выглядело донельзя комично, поэтому удержаться от смешка Феликс не смог. Да и нехотел, если честно. — Сказал же, не говори это слово, — в голосе Хёнджина заворочались рычащие ноты. — А что? Боишься, что это реально черт постарался?! — огрызнулся в ответ Минхо. — Не знаю, — хмуро ответил Хван и повернул голову к Феликсу окну. Напряжённый взгляд проникал сквозь плечо. Жаль лишь, что не делился мыслями. Феликс ведь всё и больше бы отдал именно сейчас ради того, чтобы проникнуть внутрь головы Хёнджина. О чём он думал, путая волосы в ресницах и жуя нижнюю губу? «Зато про этого забыл, хоть что-то», — злорадствовать никогда не было настолько приятно. Минхо вздрогнул и попятился спиной к двери. В руках держать себя он больше не мог. Только за руку покусанную хватался, будто бы она убежать могла или ещё что. — Эм, слушай, думаю мне пора. Очень срочно, прямо сейчас, — бормотал парень уже из коридора. Хозяин даже засуетиться не успел, как щёлкнул замок его квартиры. — Можешь не провожать! И хлопнула входная дверь за вонючей, наглой, противной спиной. Хёнджин, который вскочил с кровати и шагнул было в направлении прихожей, тяжело вздохнул и упал обратно на кровать звездой. Феликс вторил его дыханию, зажмурился и приложил ладонь к душе. Она легко вибрировала, как сознание после десятичасового сна, как переваривающий сытный ужин желудок. Саднила всё слабее, блаженное спокойствие вновь защипало кончики пальцев рук и ног. Они с Хёнджином только вдвоём ещё одним осенним вечером. Как и было, есть и будет. Так — правильно. Оглянувшись, Феликс профессионально оценил обстановку в комнате, нежно скользнул по отдыхающему Хёнджину взглядом, и понял, что не помешало бы избавиться от духоты и следов Минхо. Он мог бы отложить проветривание до поздней ночи, чтобы не попасться, но дышалось уже нелегко. «Тише воды, ниже травы», — пообещал себе домовой и ловко скользнул к форточке. Стекло запотело из-за разницы температур. Бесшумно ручка повернулась, и с улицы хлынули потоки свежего, ноябрьского воздуха. Пахло Хэллоуином. Феликс облизнулся и покинул штору. Довольный собой, он снова пытливо изучил обстановку и заметил сброшенные с тумбочки на пол листы бумаги. Обычные чистые, на каких расцветали эскизы или радужные узоры время от времени. Домовой покачал головой и нагнулся к бумаге, чтобы собрать её в якобы «небрежную» стопку и выдвинуть на как можно более очевидное место для находки в стиле: «Да я тут десять раз посмотрел, ничего не было!» — Холодно, — вдруг произнёс Хёнджин. Первой реакцией Феликса был встревоженный порыв закрыть окно, но ноги отказались идти. Хёнджин не договорил. — Окно было закрыто. Я точно помню. Никакого страха, сомнений в его голосе. Лишь фальшивый налёт задумчивости, который и не пытался скрыть железную уверенность. Она обжигала, как раскалённый нож. И внутренности Феликса начали шипеть, хотя их не было даже. Они — выдумка. Может, обугливаться начала душа. Бумага разлетелась дальше по полу. Феликс взмолился о том, чтобы начался ураган, обвал мировых цен или апокалипсис. Только бы Хёнджин отвлёкся и замолчал. Только бы не выкручивал без того хлипкий вентиль трубы, в которую Феликсом заботливо были слиты все правила домовых, моральные устои и принципы. — Звуки эти вчера, сегодня. Постоянное чувство, как будто за мной наблюдают. Вентиль сорвался, и из трубы хлынул мощный поток, утекающий в никуда. Перемотку не сделаешь, не передумаешь, не убежишь. Феликс вентиль расшатал сам. Указал на него Хенджину сам. И, в итоге, сам потерял. Его не прикрутить обратно. Точно не теперь, когда Хёнджин обшаривал глазами комнату, моргая так редко, что это наверняка вызывало дискомфорт. Дышал едва заметно и быстро, пальцами комкал одеяло, напряжённо впивался зубами в нижнюю губу, которая краснела всё ярче и ярче. — И Минхо ещё… Его ведь кусал… — Хёнджин споткнулся, гулко сглотнув, — …точно не я. Рядом с его рукой, когда он дёрнулся, было что-то б- «Кто-то, родной. Не что-то, а кто-то», — эхом раздалось в абсолютно пустой голове, пока руки прижимались ко лбу Хёнджина. — Белое… — выдохом закончили фразу ослабшие губы. В квартире погас свет. Гладкая и действительно горячая, кожа Хёнджина плавила ладони, локти, ключицы и рёбра. Сердце жадно рвалось ближе к впервые полученному человеческомутеплу. Как оголодавший хищник при виде долгожданный добычи. От кончиков волос на ногах до кончиков волос на голове Феликса покрыли мурашки. Он был опьянён и счастлив так сильно, как никогда раньше не был. Ощущения в первую очередь оправдывало питание энергией Хёнджина через контакт душ напрямую. Таким образом можно было и души лишить, что приравнивается к убийству в потустороннем мире. Но всё, чего хотел Феликс — это просто усыпить. Хватит с них обоих потрясений на сегодня. Невыносимо. Оторвав ладонь от лба Хёнджина, Феликсу показалось, что он остался без кожи. Хотелось прилипнуть и не отпускать, греться об огромное сердце за широкой грудью. Трогать, трогать и трогать бесконечно. Раствориться в тенях под глазами, в мягких складках кожи между губ и застывших ресниц. Сдержаться не получилось. Феликс, как убитый, повалился рядом с Хёнджином. На него красиво падала полоска света из-за неплотно задёрнутой шторы. Скользила по плечу, задевая подбородок и торчащие из-за уха кончики волос. Феликс хорошо видел в темноте, но именно сейчас желал только одного — чтобы все чувства сконцентрировались, сжались, схлопнулись в мраморном контуре, в шуршании дыхания, в щекочущем аромате. В его Хёнджине. — Я бы никогда не заставил тебя чувствовать себя плохо, — тихо сказал Феликс и кончиками пальцев обхватил освещённое белым плечо. Хёнджин лишь сглотнул. Феликс внимательно проследил за движением его кадыка по горлу. А потом прижал пальцы, которые касались тела парня, к своим губам. Глубоко вдохнул, прикрыв глаза, и скривился в резкой боли. Запах. Это был ядовитый запах Минхо прямо там, где чуть было не осквернили чужие зубы. Сознание прострелило алой вспышкой от правого до левого уха. Феликс приподнялся на локте и уставился на темнеющее местечко ближе к перекату плеча в шею. Оттуда пахло сильнее всего. И пахло ужасно. — Ничего-ничего, я знаю, как сделать так, чтобы ты забыл обо всём плохом, — быстро зашептал Феликс и склонился над мирно сопящим парнем. — Я позабочусь о тебе, Хёнджин. Имя стекло по зубам на кожу. Феликс прижался ртом к грязному месту и мазнул по нему кончиком языка, очищая, впитывая, помечая. Горечь почти сразу исчезла, оставив после себя лишь обезоруживающую сладость. Она наполнила собой каждую частичку души, и Феликс не смог сдержать мычащего стона. Им управляло вовсе не сознание, а что-то более глубокое, древнее и мрачное. Это что-то завывало в голове, шипело и скреблось с надрывным рычанием. Давление зубов стало сильнее приемлемого бесконтрольно. Хёнджин вдруг дёрнулся прочь. Феликса, как бабочку иголкой, пришпилило к стене страхом. Если бы Хёнджин открыл глаза, то не увидел никого, конечно же. Становиться невидимым у домового получалось мастерски. Однако веки ни на сантиметр не сдвинулись, парень продожал спать. Причмокнув губами и почесав именно там, куда мгновение назад вжимался ртом Феликс, Хёнджин жарко выдохнул и перевернулся на другой бок. Его ладонь осталась лежать на шее, согревая будто, пряча алеющие следы. Утром на молочной коже расцветёт бордово-сливовый цветок, лепестками которого будет укус. И если провести по нему, то вместо гладкости подушечки пальцев будут скользить по неровностям, горячо опухшим нервам в форме зубов. С каждым днём цветок будет менять свой цвет, пока не раствориться в крови. Но до тех пор — след привлекает взгляд и мысли, заставляет задуматься — «Чей?» — Мой, — судорожно шепнул Феликс и обвёл зубы языком. Говорил ли он только про укус? Да, может быть, Хэллоуин делал домового чересчур чувствительным. Может быть, дух дома не был единственной природой Феликса. Может быть, прошлое имело намного больше влияния, чем предполагалось. А может, Хёнджину больше не стоило приводить подозрительных незнакомцев в их дом.

***

Когда совсем не по-осеннему яркое солнце застыло в верхней точке небосвода, а смятые простыни ещё хранили тепло, Хёнджин заледенел на краю кровати, держась за почему-то саднящую шею, и тупо пялился на пол. Прямо там аккуратно и ровно из белых носков были выложены слова. «Меня зовут Феликс. И я не чёрт»