Небосвод

— Эй, ты спишь? — прозвучало негромко над головой, которая неудобно лежала на белых страницах раскрытой книги. Чонин мычит в ответ отрицательно, но не открывает глаза. Ему совсем не нравилось вот так отлеживать щеки на учебниках, но любое отсутствие сна все равно вынуждало время от времени укладываться на несколько минут на парах, дома и в библиотеке. Еле подняв голову, парень мутным взглядом заглядывает в лицо стоящего напротив студента. Этот силуэт он узнает и без очков, но все же нащывает их рукой сбоку. — А что ты тут делаешь? — мимолетом оглянувшись, задал встречный вопрос Ян, но от старшего получил короткое: — Тебя жду, — и улыбнулся. Улыбка Ким Сынмина была достойна появления новой науки, способной изучить, почему каждая его теплая улыбка дарила Чонину такой необъятный спектр эмоций. Он, как лед при наступлении весны, таял на глазах и неконтролируемо начинал улыбаться подобно старшему. — Зачем? — фыркает. Ким, пожав плечами, садится рядом. С нескольких попыток пытается поставить свою черную наплечную сумку на ее дно, а после махает рукой и дает ей упасть на стол боком, и только после переводит взгляд на Яна: — Мне скучно идти в общагу самому. Или он всегда был таким, или для Чонина первые курсы университета были травмой, которую мозг старательно стер, убирая из памяти все воспоминания. Впрочем, встречу со старшим он помнил достаточно четко. Порой перед глазами она была настолько четкой, как-будто произошла вчера. И тогда Ян понимал: Сынмин таким был и правда всегда. Все же, проучившись со старшим четыре года, парень не смог понять, где заканчивался образ Кима, полный смехотворности и неуважения к чувствам других, и начинался обычный домашний Сынмин, способный дарить и создавать самые теплые воспоминания. И примерно таким же теплым он и воспринимался; примерно таким же воспоминанием оставался в голове у людей, которых встречал в жизни, и Чонин каждое утро просыпался со страхом, что наступающий день тоже станет тем, в котором Сынмин станет воспоминанием. Но главный страх не сбылся ни разу за четыре года. Поэтому Чонин приходил к выводу, что рядом с ним Ким был обычным домашним Сынмином. А значит, и улыбка на губах у младшего была влюбленней обычного. — Ты спишь давно, пойдем давай, — подгоняет студент, прикрывая глаза в загоняющей в сон полутьме университетской библиотеки. — Иначе мне придется тащить тебя за ногу. Чонин фыркает показушно и действительно начинает небрежно совать тетради в черный рюкзак, потому что, пока все вокруг думали, что сказанное было и будет шуткой, Ян раннее успел на себе прочувствовать, каково быть волоченным по полу, пока Ким уверенно тащит тебя за ногу по библиотеке. В тот день их выгнали. Сейчас их бы тоже выгнали, но новая библиотекарь так привыкла к милому студенту филологического Ян Чонину, что спустя столько недель его учёбы здесь по вечерам просто стала оставлять ему ключи с просьбой закрыть холл, а после отнести связку на пост охраны. Это позволяло засиживаться столько, сколько было нужно, чтобы хорошо подготовиться к экзаменам, в противном случае, завали он их, — жизнь парня безоговорочно развалилась бы на части. Однако… Не все так однозначно: один из семестровых зачетов был с треском провален, и, пока Чонин расстроенно скулил в подушку, Ким Сынмин превращался в обозленного добермана, который еле-еле сдерживался, чтобы не загрызть преподавателя, ибо тот абсолютно бесстыдно завалил младшего на экзамене. Пускай резкие приливы необузданной злости Ким считал в себе самым непростительным пороком, он никогда за все время их дружбы, которая постепенно становилась все преданней, не позволял себе показать эту темную сторону. Ведь Чонин иногда был пугливым: это старшему удалось заметить не сразу, но как-то бросилось в глаза. И теперь это наблюдение приводило к тому, что время от времени Сынмин, точно оборотень, прятался от него как можно дальше. Он не хотел пугать самого хорошего человека в своей жизни. — Хорошего вечера вам, — сонно кидает охраннику Ян с улыбкой, получая кивок в ответ. Зимний холод отрезвляет, но, тем не менее, спать хочется по-прежнему сильно. Сынмин же наоборот в этот день отличался своей активностью: взял вдруг и схватил младшего под руку, задавая темп их ходьбе в сторону общежития. У Чонина сил нет сопротивляться. Если бы. Это ложь. Он просто не хочет: ему абсолютно приятна такая связь между ними. От нее краснели щеки и кончик носа, а он без задней мысли скидывал все на холод, хотя сам горел от смущения, топая под чужой темп. Они часто молчали, раздумывая о своем, и это ни разу не рушило между ними невесомого комфорта, но Ян все чаще боялся, что Ким заметит это. Заметит, что Чонин изменился. В такие моменты он всегда отступал на полшага в сторону и шел немного поодаль, и, пускай старший косился на него, все равно старался молчать. Чонин-то странным и так был, не хотел ни с кем находиться рядом. А вот сейчас, например, так спокойно идет со старшим под руку, сунув ладонь в глубокий карман, лишь бы согреться. Именно из-за этой незначительности Ян кусал губы в паническом жаре, мол, наступит день, либо же, как обычно с ними бывает, вечер после пар, и Сынмин просто поймет все от «а» до «я», и тогда все развалится, как снеговик после удара битой. Поэтому и сейчас парень забирает из-под чужого локтя руку и ступает полшага в сторону. А Сынмин молчит. Значит, ни о чем не подозревает.

***

— Спокойной ночи, — задорно сказал Ким ему прямо в лицо, стоило Яну приоткрыть дверь своей комнаты. Это заставило осечься: он серьезно преодолел весь коридор, прожженный холодом и запахом серой зимы, чтобы заявиться к нему в полпервого ночи и пожелать «спокойной ночи»? Ян смотрит весьма потерянно, если Сынмин так хмурит брови. — Ты просто пришел пожелать мне спокойной ночи? — Нет, — и вдруг его лицо озаряется улыбкой, что ударяет по сознанию и выдает все его хитрые мотивы. — Глава вышла? — уперев руки в боки, Чонин совсем не понимает, зачем спрашивает такие очевидные вопросы. И длинное веселое «Да!» теперь звучит в его комнате, куда Ким на крыльях ночи влетает с необъятной радостью, закрыв за собой дверь. Сынмин был большим фанатом комиксов и манхв, которые коллекционировал с огромным удовольствием, не жалея денег, а когда те еще не выходили в печатном формате, читал в интернете. И буквально полгода назад он, подобно сегодняшнему дню, ввалился к Яну посреди ночи и заставил читать с ним очередную нарисованную историю. Главы выходили крайне редко: везло, если обновление случалось раз в три недели. И каждый раз Чонин видел его на своем пороге с телефоном. И каждый раз впускал, хотя сам, если быть честным, не отличался любовью к комиксам. За него все решало сердце, которое соглашалось на маленькую авантюру исключительно потому, что тогда он сидел со старшим на своей кровати плечом к плечу и мог спокойно положить свою голову на него. Это было персональным раем. — Ну давай, — выдавив из себя всевозможно недовольный голос, который нотами протяжными лепетал Киму отсюда убираться, Чонин подавлял любые эмоции, что выдали бы его радость. И все повторялось по кругу: они на кровати с прижатыми к себе коленями, уложив друг на друга головы, листали экран по мере чтения главы, даже пускай младший совершенно не помнил, что было в предыдущей. Любая попытка напрячь память и зарыться в воспоминания о прошлом вечере заканчивалась неудачно; Чонин помнил только гул быстро бьющегося сердца, мурашки на спине и постоянные попытки не улыбаться, что вновь и вновь проваливались. А вот давать себе отчет об этих чувствах парень отказывался. Он, точно школьник-троечник, игнорирующий тяжелые предметы, просто уходил от всего. Он мог бегать по кругу и бесконечно блуждать внутри этого леса, и ему, если честно, не хотелось искать из него выход. Он жил на теплых полянах и в маленьких лесных домиках; наблюдал за зайцами и ночью заглядывал в глаза совам. Ему тут нравилось. Выйти отсюда — значит принять все то, что он чувствует. И, взрываясь от эмоций от прочитанной главы, Сынмин ходил по комнате, заставляя младшего радоваться, что его сосед на каникулы уехал к родителям. Яну часто говорили, что столь эмоциональным Ким бывает только с ним. И, если так подумать, ему стоило к ним прислушаться, ведь подобными наблюдениями с ним делился не кто попало, а именно лучшие друзья, годом ранее закончившие университет. Их дружба зародилась очень давно: они с Сынмином учились на одном факультете, и внезапное знакомство не было чудом, а вот узнать родных сердцу Чанбина, Джисона и Хенджина удалось немного иначе и, все же, позже. Парни учились на третьем и втором курсах, когда случайно наткнулись на пару друзей: Кима и Яна в комнате страха. Тогда обе группки перепугались до полусмерти. Позже они перезнакомились. Все закрутилось, завертелось, и вот оказалось, что они даже учатся на схожих специальностях в одном и том же университете. Так и пошло поехало: старшие всегда помогали младшим с зачетами, курсовыми и вот сейчас — с дипломными работами. Они, пускай ушли с этого учебного пути, все равно поддерживали Чонина, впервые в жизни попавшего на пересдачу. Ким тайком рассказал им, что их малыш просиживал в библиотеке чуть ли не каждый час своего времени даже на каникулах, готовясь к пересдаче, попавшей на начало января. Он позволил жизненному ливню полностью поглотить себя, закрываясь от любых радостей, даже таких как наступающий Новый год, который мальчики собирались провести вместе. Сынмин старался вселить в Яна как можно больше новогоднего настроения. И гирляндами его обвешивал, и мандарины ему чистил, потом мучаясь с порыжевшими липкими кончиками пальцев, и напоминал иногда, что уже через неделю им ехать к Чанбину за город домой праздновать приходящий двадцать пятый год. Чонин из-за этого начинал вспоминать, что после ему исполниться двадцать пять, и он будет старым, а потом и конец учебы, и поиск работы, и столько-столько однотипных дней, что у Кима голова потихоньку начинала трещать по швам. Он бы очень хотел заткнуть его. Поцелуем. «Ой, что же это я» – так он подумал впервые, года два назад. А потом… А потом — целый месяц, без преувеличений, побегов от Чонина, попыток отстраниться, стать холоднее и оттолкнуть его, потому что единственная мысль о том, что младшего без шуток хотелось поцеловать, была концом его личности. Весь тот май был его личной катастрофой, самым настоящим пожаром, который он вызвал сам. Единственным, кто помог упорядочить мечущиеся во все стороны, точно газовые молекулы, мысли, был Хенджин, который захлопнул все материалы по подготовке к финальному экзамену и сел с Кимом на бордюр на заднем дворе их старой общаги. После того мая Сынмин так и не смог рассказать Чонину о чувствах, которые, как зимний снег с крыши, упали на его роскошную завидную укладку. Он просто стал ждать его с библиотеки, ходил песиком, повторяя каждый шаг; просто чистил ему мандарины на новогодние праздники и носил на пары все учебники, чтобы младший не напрягал больную спину. Собирался ли он когда-то открыться? Возможно. Он на такой вопрос, обычно прилетающий от Хенджина, пожимал плечами. Ведь все еще боялся напугать своего младшенького.

***

— С Рождеством! Яркий голос Чанбина, который вселял радость одним лишь своим смехом, разлился по коридору и комнате Чонина. Младший смеется, принимая на себя объятья Джисона. Откуда здесь эта троица одному богу, наверное, известно, ну и Сынмину, который скромно топтался за их спинами. Его поздравление было намного более тихим и сдержанным, но Ян не удивлялся: в моменты искренностей Киму всегда становилось неловко. Это делало его любимым. — Кто вас сюда привел? — ловя руками подарки, Чонин звонко смеялся, кидая взгляды на каждого из друзей. — Даже не знаю, — хихикает ему Хван на ухо, явно намекая на старшего студента. — Но не говори, что ты не рад. И Чонин не говорил, потому что на самом деле был. У Чанбина в руках телефон, а через пятнадцать минут на столе было несколько пицц; там, в глазах, огоньки от разноцветных гирлянд, что блестят на стенах и потолке; на губах слова и истории, воспоминания и планы. А бесконечная радость заполняет собой без границ небосвод, что покрывался блестящими светлячками счастливых душ.

***

Прячась на маленьком балконе, который от комнаты отделялся белой дверью с большим окошком, Сынмин морозил ноги в пушистых тапках, на прошлое Рождество подаренных Чонином. Ему бы в руку сигарету, но только парень поклялся с Яном на мизинцах больше не курить, впервые попробовав в старшей школе. — Ты признаешься ему? — с хлопком двери слышится тихий голос Хенджина. А Ким вновь пожал плечами. Он любил эти чувства, и, пожимая плечами, не пытался закрыть на них глаза, ведь видеть их в чужом облике было слишком прекрасным для влюбленного сердца. Но все было запутанным, как новогодняя гирлянда, весь год провалявшаяся в ящике. И, сколько бы ни прошло времени, она так же продолжала сиять… — Я боюсь, что сделаю хуже. Хвану знакомо, и он не пытается надавить последующими словами. — Верю тебе, — безнадежно ухмыляется. — Но тебя не смущает, что он всегда был рядом с тобой? Ким непонятливо поднимает на него глаза, посербывая чай из круглой чашки с изображением белого зайчика. Он прикидывается экстрасенсом, напрягая глаза в попытке различить все мысли в умной голове старшего, но тот резко перебивает, пугая: — Сынмин, это заметили все, кроме тебя, — Ким шарахается, не слушая. — Он первые два курса, а то и три, тебя всегда фотографировал, а еще… — Фотографировать – не любить, — обрывает. Хван языком цокает, уже не смеясь. Он вовсе и не говорил ни о чем, лишь пытался найти способ открыть влюбленные глаза и с них снять разбитые розовые очки, даже сквозь трещины которых младший не видел ответных чувств. — А ты возьми и поцелуй его. Вот и проверишь. На себе парень ловит настолько укоризненный Кимов взгляд, что на миг становится стыдно, хотя куда ему. Хенджин вдруг понял, что Сынмин лишь сильнее влюблялся, зная, что Чонин всегда будет видеть в нем только друга, не более; будто защищая младшего, он сам находил свободу. Он жил с мыслью, что обретет свободу, лишь поцеловав мандариновые кислые губы. А значит, не обретет никогда. — Вы уже идете? — как вдруг прозвучало за дверью жалостливо. Хван на часы взглянул: половина одиннадцатого. Их не выпустят из общежития, если они останутся на дольше, но загрустившие глаза Чонина так умоляли остаться на лишние полчаса. Чанбин утешительно напомнил, что всего шесть дней — и они вновь соберутся за празднованием на целую ночь под небосводом, показывающим судьбоносные созвездия. И тогда младший вновь улыбался, провожая старших на первом этаже. Консьерж неодобрительно поглядывала в их сторону, и поэтому Сынмин утягивал за собой Яна, дабы убежать обратно наверх. И любое касание к его коже, любое пересечение усталыми взглядами было ключом к закрытому на цепь сердцу. Интересно, Чонин тоже это чувствовал?

***

Снежинки, улетающие вслед порывам ветра светящейся снегом и желтыми фонарями ночи, оседали на стеклах его очков. Только-только загорелся зеленый свет, вынуждая перейти дорогу, где улица расходилась на большой перекресток, и на миг Яну показалось: этим перекрестком был он. Запутанный, но каждая дорога куда-то обязательно приведет. Его протоптанные в зимнем лесу тропинки, по которым гуляли лисы и дикие кролики, замыкались в кольцо вокруг одной единой мысли: его не могут любить в ответ. Но на бой курантов загадывая желание и глотая невкусное, по его мнению, шампанское, он был уверен в обратном. Наверное, все лишь потому, что зима была всегда наполнена чудом. Странно. Он считал, что чудо невозможно ровно до момента, пока не привязался к Ким Сынмину, как к самому искреннему и любимому человеку в своей жизни. И он глотал ледяной воздух, губами в малиновом бальзаме ловил бледные снежинки, такие же уникальные, как и его любовь, и продолжал идти вдоль перекрестной улицы в сторону уютной кофейни на углу, где Ким работал по средам. Так уж и вышло, что в новогодний день его смена так же стояла до десяти. Сквозь панорамное окошко, украшенное бумажными аппликациями и длинными белыми гирляндами, Ян наблюдал за старшим: тот бегал возле столиков, убирая посуду и протирая столешницы, оставленные чаевые кидая в карман черного рабочего фартука, который, по неозвученному мнению Чонина, очень хорошо подчеркивал его талию. Еще с утра Ким забежал к нему и, почти от радости прыгая, сказал, что сестра разрешила взять ему ее машину на вечер и завтра утром вернуть на место, из-за чего он загордился возможностью лично отвезти Чонина и себя на празднование. Чанбин, узнав об этом, попросил не сбить кого-то и доехать в сохранности, однако Сынмин лишь загадочно пожал плечами. Вот и сейчас, завидев Яна за окном, он быстро машет ему рукой, удивленно вытянув лицо. Он ждал парня немного позже с библиотеки, однако это было лишь на руку, иначе, старший переживал, что они могут не успеть к полуночи. Он забегает в подсобку, забирает свои вещи и, скинув фартук, со всех ног выбегает на улицу. Чонин ему навстречу улыбается мягко, однако совершенно не ожидает внезапный объятий, что обрушиваются на него с силой прилетевшего в его руки Сынмина. — Я просто соскучился, — лепечет он загнанно, даже не надев пальто, так и продолжая стоять в одной лишь красной толстовке с белой надписью. Остолбенев, Чонин только и мог почувствовать холод, когда старший быстро отстранился. На его щеках в свете белых высоких фонариков и освещения парковки был виден алый румянец, и почему-то Ян действительно счел это эффектом снежного мороза, что сыпался на их волосы. Кинув короткое «Пойдем?», Сынмин указал в сторону края парковки, где стояла действительно хорошенькая красавица: красная длинная машина, сразу послужившая Яну ассоциацией с Санта Клаусом. Та действительно будто принадлежала именно ему, а в большом закрытом багажнике таилось множество упакованных подарков. Минутой позже до Яна все же дошло, что, кроме всех визуальных качеств, у машины еще откидывалась крыша и единственным вопросом в его голове было: а кем работает сестра его друга? — Что же, должны успеть, — немного напряженно выдохнул Сынмин, глядя на часы заведенной машины: меньше получаса до полуночи. В черте центральной части города он не спешит, старается ехать размеренно и преимущественно молчит, дабы не отвлекаться. Младший незаметно кидает на него взгляды, пальчиками комкая рукава и старательно скрывая в тихой полутьме улыбку. Ким за рулем выглядел невероятно привлекательно: серьезный, сосредоточенный, с блестящими кольцами на тонких пальцах, которые хотелось сплести со своими в замок. — А… — тянет нервно, — мы опаздываем. — Ну, значит проведем Новый год в дороге, — бездумно Чонин начинает хихикать, как вдруг милый смех прерывает звучный хлопок, а машину неуправляемо заносит в сторону. Резко ударив по тормозам, Сынмин до побелевших костяшек сжимает руль и старается вернуть управление в свои руки. К такому его жизнь точно не готовила, но резкий перепуганный вздох с уст Чонина напомнил: главное — защитить его. И с этой мыслью машина останавливается, тормозя по загородной дороге. Громкое дыхание смешивается со свистом поскрипывающих шин, а после — звенящая тишина. — Кажется, у нас пробило колесо, — зажмурившись, Чонин шепчет свое самое ужасное предположение, и Ким просто не может в это поверить. Ну только не сейчас. Он вылетает из машины, краем уха слыша, как Чонин выходит следом, и уже пытается найти проблему, как она сама без труда кидается ему в глаза: Ян оказался прав, и колесо рядом с его дверью было пробито. Спустив с губ тихое ругательство, он на корточки присаживается, пытаясь понять, что послужило всему причиной, а после нескольких секунд в темноте замечает в шине гвоздь. И кто его знает, как тот попал на дорогу. — Ладно, не беда, — не сдается. — Сейчас поменяем. Он уверенно шагает к багажнику, вспоминая свои навыки по замене колес, однако вдруг его встречает… пустота. — Нет… — абсолютно ошарашенно слышится Яну, и весь момент становится знаменательным: они, как бы ни хотели, не успеют за пятнадцать минут добраться до дома Чанбина. Не понимая, где он успел так нагрешить за свою жизнь, что не обнаружил в багажнике запаски или хотя бы аварийного колеса, Ким злился: было как минимум обидно, а как максимум — страшно. В какую-то долю секунды ему стало интересно: а ездила ли так его сестра, подвергая себя опасности и огромному штрафу. И все равно это уходило куда-то на задворки сознания, когда парень со злостью захлопывал багажник и сжимал кулаки с необычайной силой. О нет, ему нельзя злиться. Только не когда Чонин рядом. — Ладно, не унываем, — вдруг завел младший басню. — Этой знаешь ли, не худший способ провести Новый год. — Да что ты? — фыркает в ответ. — Нет, я серьезно. Один свой Новый год я, например, провел в лифте, — Чонин, осознав всю безнадежность ситуации, просто отпустил душу в вольный полет над крышами далеких домов и полем, что раскинулось перед ними. Он считал своим долгом разбавить этот холод и личную обиду Кима чем-то веселым, поэтому вспомнил все свои странные праздники. — Я собирался отпраздновать с друзьями в старшей школе, уже поднимался на лифте в квартиру друга с двумя бутылками вина, как вдруг тот застрял. И я, собственно, вместе с ним. Ким роняет челюсть, но не может не улыбнуться. Это звучало грустно и до бесконечности обидно, пускай младший, спустя много лет, вещает обо всем с улыбкой: — Они, кстати, меня не бросили. Вынесли стулья в подъезд и плед, сели на этаже, на котором я застрял, и говорили со мной, выпивая. Мы пели песни, и никто не нажаловался на шум, узнав о сложившейся ситуации. Я опустошил в одиночку всю бутылку вина, а когда меня вытаскивали рабочие, я уже спал пьяным сном. Не могу сказать, что это был худший Новый год, потому что было весело. В тот раз я понял разницу между «друзьями» и «друзьями». — Боже мой, почему ты никогда не рассказывал? — сквозь звонкий смех пытается выяснить Сынмин, но младший лишь незначительно отнекивается: — Не было подходящего момента. Следующие несколько минут между ними звучат лишь редкими смешками. Где-то вдалеке уже видны салюты. До ушей доносятся отголоски ярких празднований и музыки, а из кармана Кимового пальто вдруг слышится вибрация телефона. — Чанбин, — кидает он самому себе, прежде, чем взять трубку. Старший выслушивает об их приключении, наверное, с отвисшей челюстью, но, выхватив громкий смех всех парней на той стороне, Чонин убеждается, что все не так уж и плохо. Со пообещал вызвать эвакуатор и доставить их сюда — жаль только, что они уж никак не успевали до полуночи. Сынмин, завершая звонок, вдруг понял, что Новый год — это не провести заветные «00:00» с бокалами шампанского и тихими желаниями под свет бенгальских огней. Это, скорее, просто традиция, когда-то давно закрепившаяся в народе, но никак не правило, вынуждающее ему следовать. Новый год — это вся ночь, которая для кого-то становится чудом. Повернув голову в сторону Чонина, мечтательно заглядевшегося в темный небосвод, Ким понял, что его чудо — это именно младший. Вдруг издалека к ним ветер принес бой курантов. Яркие вспышки салютов рассыпали по небу звезды, оставаясь бликами в глубинных глазах. Сынмин утонул в них. Его любовь вдруг тоже сверкнула салютом, распространяя по телу и душе невероятное количество света и тепла. Всем своим естеством Ким желал тянуться к Чонину, и, хоть он все еще боялся позволить себе это показать, на ладонях преподнося подарок из отданных чувств, но… сколько бы тогда он еще продолжил прятаться от себя? — С Новым годом, — шепчет Ким, все еще не отрывая глаз от утонченного профиля. — И тебя, — теплая улыбка украшает замерзшее лицо, в тот же миг повернутое к старшему. Почему-то он только сейчас заметил, как тот на него смотрел. Так искренне и так… влюбленно. — Хотелось бы встретить его по-другому, да? — Да, возможно, — хмурится парень, но так и не отворачивается, глядя точно в глаза Сынмину. — Все же я иногда бываю суеверным, и «как Новый год встретишь, так его и проведешь», немного мозолит мне глаза каждый раз, когда я провожу его не так, как хотел, однако меня не оставляют мысли, что, раз мы встречаем его вместе то… это очень даже хорошо, — он не успел словить себя на сказанном и подумал об этом, уже закончив предложение. Мысленно влепив себе по щеке с размаху, Ян смеется нервно и корит себя, исправляясь: — Все же я буду надеяться, что тот факт, что мы проводим его у машины со спущенным колесом, не повлияет на наше состояние в течение года, ведь у нас выпуск и экзамены, и дипломная работа еще, а потом еще и… Вдруг он замолкает, когда губы обжигает тепло чужих. Точно взрыв, прогремевший в груди, ударил по вискам и заполнил жаром все тело, когда Чонин досконально осознал, что с ним происходит. Он замер, как ледяная статуя с распахнутыми глазами, и опомнился, только когда Ким уже собирался отстраниться. Он лишь успел оставить на его губах короткий поцелуй, прежде чем вновь столкнуться взглядами. — А если мы проведем его так? — дыхание старшего обжигает губы и щеки, пьянит и заставляет теряться. — Да, так намного лучше, — наскоро кидает, что первое в голову приходит, и ладошками хватается за широкие плечи, чтобы врезаться в желанные губы самостоятельно. И тут Сынмин с разочарованием понял: все это время Хенджин был прав, а он, прячась за стенами грубого страха, потерял много времени. Сжимая в руках чужую талию через плотную ткань пальто и целуя Чонина со всей своей любовью, Ким осознал, что хотел этого в миллионы раз больше, чем ему казалось. Мороз и губы покалывает, и кожу жжет на лице, а грудь распирает от чувств, что без преград теперь рвутся на волю. А небосвод над ними пестрит радужными салютами...