Хозяин блокадных топей

Брат говорит, что дом - это тихое, уютное место. Говорит так, наверное, для того, чтобы мне не хотелось подолгу гулять после школы по дворам культурной столицы, куда мы недавно переехали. Чтобы ноги, слегка ватные от страха, напуганные темнотой прячущейся от фонарей по углам и рассказами о пропадающих детях, быстрее вели меня прямо к дому. Стремились переступить порог квартиры и оказаться за несокрушимой перед любыми кошмарами входной дверью, моим верным стражником. Ключи именно в этой замочной скважине всегда звучат особенно важно. Так что обитый деревом кусок плотного металла кажется мне рыцарем, по приказу брата отважно служащего для меня защитой, пока его нет. Но я совершенно не согласен, что в квартире тихо. Я бы не смог так долго сидеть дома каждый день в ожидании брата, если бы дом молчал. Если бы поздним вечером сквозняки в вентиляции не пели мне колыбельные, если бы жужжащий звук перфоратора не сообщал мне о том, что все уже проснулись, если бы из соседней квартиры не доносился детский смех с радостными возгласами взрослых. Я садился к этой стене, плотно прижимался спиной и слушал неясные отголоски чужой жизни представляя, будто сейчас открою глаза, пройду на кухню и увижу там брата с мамой, так же радостно смеющихся над какой-то телепередачей и ждущих меня за большим обеденным столом! Но вставать мне удавалось только тогда, когда важный звон замочной скважины звучал так громко и так чётко, что точно не мог оказаться очередным всплеском детской фантазии. - Брат! Руки, как всегда, тянутся обхватить старшего и уткнувшийся в одежду нос чует самый родной на свете запах едкого, прожжённого порохом бушлата. Щиплет нос и глаза, но ладошки только сильнее сцепляются за поясницей. Саша устало вздыхает и кладёт руку на мои волосы, медленно и смазано проводя по ним из стороны в сторону. - А я сегодня с девочкой познакомился! Один за другим протёртые ботинки грохают об пол. - Представляешь, она была в маске кошки! - Чтобы впечатлить брата, я обвожу ладошками контуры увиденной мною маски перед своим лицом. - А из-под курточки выглядывал настоящий хвост! Тёмно-синяя милицейская фуражка оказывается на старой треноге, что уже несколько раз падала ночами, и приходится следовать за уходящим в ванную комнату братом. - А хвостик такой красивый: белый, рыжий, чёрный! Прямо как в рекламе! В уши ударяет шум открытого крана с водой и я уже едва слышу, что говорю. - Представляешь, она первая, кто предложил мне дружить! И сказала, что я тот, кого ей не хватает! Мыло несколько раз выскальзывает из уставших рук и даже падает на пол. Я мигом наклоняюсь и протягиваю упавший кусок Саше, встречаясь с его усталым серым взглядом. Почему-то, мне кажется, что только сейчас он по-настоящему меня замечает, различает среди окружения фигурку второклассника и кое-как выделяет из шума торопливую речь. - Что сказала мне девочка-кошка...? - Губы сами задают такой простой вопрос, и поджимаются в страхе от того, что, кажется, за ним никогда не последует ответ. - Брось эти глупости. - Сухо, с грозной хрипотцой звучит голос следователя Александра. Совсем не моего брата. И я понимаю, что теперь нужно уйти, но будто превращаюсь в оловянного солдатика, чьи ноги представляли собой не больше, чем плотно спаянный, совсем не гнущийся металл. - Но... это... - Пальцы нерешительно цепляются за край чужой рубашки. - Женя, я устал, иди спать. Приказ доносится до ушей и ноги оловянного солдатика послушно ему следуют, пока что-то в груди горит в пламени того самого камина, заставляя слезиться глаза от невидимого дыма. Интересно, а моё сердце тоже со временем превратится в оловянное? Или, в оловянную половину одного сердца... Щёлкает выключатель и наша с братом просторная спальная окрашивается бледно-жёлтым свечением уличных фонарей. Их свет рассеивается по всей комнате, сливается с прятавшимися от погасшей люстры тенями и обнимает меня, убаюкивает. И нет ничего более уютного, чем приглушённый стенами шум льющейся из душа воды, ведь, когда я проснусь - он исчезнет. Исчезнет из опустевшей квартиры вместе с братом, оставляя меня наедине с белым потолком. - Доброе утро, - оставляю пожелание курлыкающим на чердаке голубям и, следуя наставлению Саши, субботним утром отправляюсь на детскую площадку, чтобы вновь попытаться завести друзей. Смотрю в зеркало лифта и пытаюсь найти то, что так не нравится ребятам во дворе. Мой возраст? Небольшой рост? Светлые кудри, вылезающие из под вязаной зимней шапки? Большие, серо-голубые глаза, глядящие на всё не "как деревенщина", а просто...с любопытством... Двери раздвигаются, и я замираю на выходе из парадной. Мне страшно. Страшно и хочется домой. Но не туда, к безликим белым потолкам, а туда, где стучит крышкой кипящая на плите кастрюля, пока брат нарезает морковку в суп и рассказывает мне увлекательные истории со службы. Точно, я должен порадовать Сашу тем, что завёл ещё друзей! Наверное, одной кошечки просто не достаточно. Тогда он будет гордиться мной и снова захочет поиграть! Но за дарившей надежды подъездной дверью оказываются ещё более безликие и страшные, чем белые потолки, дети. Они передвигаются цветными пятнами по дворам, создают множеством голосов гул толпы и никак не дают мне, такому маленькому и светлому пятнышку, стать частью этого единого организма. Неужели, в этом существе совсем не осталось места для меня? Не может быть, чтобы прямо все-все-все места уже были заняты... И я вновь подхожу к компании ребят. Догонялки. Мальчишка с разбитой губой, что был постарше всех, заводит считалочку, поочереди показывая на всех детей пальцем:

Стук - стук, метронома звук.

Раз - два, мышка чует - сладкая земля,

Три - четыре - пять, кошка мышку съест опять,

Шесть да шесть, и собака хочет есть,

Семь - восемь, хрустали отвозим,

Для голодных, для зверей, голубь что-то принеси сытней!

Палец указывает на меня. Ребята разбегаются во все стороны и я отчаянно пытаюсь догнать хоть кого-нибудь, чувствуя в этом крайнюю необходимость несмотря на то, что до ужаса печёт в груди. Картинка снова мутнеет в глазах и я задыхаюсь, передаю пятнашку розовой курточке впереди и ноги вновь меня предают - замирают, наливаются свинцом, подгибаются и я падаю на колени, сжимая куртку на груди. Сердце так болезненно стучит в висках, что я даже не слышу гогот детей вокруг меня. Саша говорил... Мне нельзя... Бегать... Но ребята... Кто-то сажает меня на скамейку, спрашивает, позвать ли взрослых и я вяло отнекиваюсь, однако дети всё равно толпятся вокруг. Что-то приглушённо шепчут в свои варежки, тычут пальцем и смотрят. Смотрят, смотрят и смотрят. "Больной", "испортил нам игру", "странный", "а если ещё раз?", "не будем с ним играть", "бедный", "и кто его вообще выпустил?". В груди больше не печёт так болезненно, но почему-то хочется плакать ещё сильнее. Нет! Нельзя, чтобы они увидели! На ватных ногах я встаю, бреду по расплывчатому миру, наконец пробираюсь в подъезд и только после хлопка двери позволяю слезам политься из глаз. Пару раз всхлипываю, трясусь и тянусь дрожащей рукой к кнопке лифта, но не могу нажать, чувствуя, что если попаду домой - просто сдамся своей слабости и больше никогда не смогу победить. Вдруг, мою руку кто-то перехватывает. Я узнаю этот заливистый девчачий смех и обиженно дую губки. - Что? - Плакса! - утверждает девчонка, щуря свои зелёные глазки за маской. - Что, опять ребята задирают? А я говорила, не играй больше с ними! Играй со мной! - Я порадую брата, если заведу больше друзей... - Грустно шепчу себе под нос, рассматривая носки своих зимних ботинок, и поднимаю взгляд только после того, как слышу восторженный вдох девочки-кошечки. - Так давай я позову своих! - Оранжевые варежки радостно хлопают прямо перед моим лицом и я чувствую в этих словах надежду. -А можно...? - Конечно можно! - девочка хватает меня за руки и тащит к лифту. Бодро нажимает кнопку и протаскивает за собой, не выпуская моих рук из своих варежек. Я чувствую, как становится жарче лицу, вдыхая запах так близко стоящей...подруги? Да, подруги. Она пахнет тягучей карамелью и новогодней корицей. Ой, точно, мы уже друзья - а я до сих пор не знаю её имени! - Как тебя зовут? Девочка щурится вновь. - Когда-то люди назвали меня Василисой, и мне понравилось. - Красиво... - Шепчу я, разглядывая эти озорные зелёные глазки. - Прямо как скульптуру кошки, - Вспоминается то, что недавно рассказывали на посвящённом блокаде уроке в школе.  - Какой ты смущённый милашка!  Жар приливает к щекам с новой силой и я отдёргиваюсь назад, чтобы глянуть в зеркало и посмотреть, что же там такого "милого" и "смущённого" на моём лице, но тут же бледнею, едва различив из сдавленного, распадающегося отвратного месива... Профиль... Василисы...?   - Это наш этаж!  На лестничной клетке нас уже ждут другие зверята: мальчишка без ноги в маске серо-коричневого щенка и девочка пониже него, с вытянутой мышиной мордочкой и очаровательными круглыми ушками.  - Привет! - Раздаются голоса детей и я замираю. Задумываюсь. А точно ли можно впустить их туда, где меня уже не сможет защитить верный рыцарь брата?  Но девочка обхватывает мою руку своей и вставляет ключ в скважину.  Ребята исследуют квартиру, задают множество вопросов, рассказывают самые разные историю и предлагают так много игр, что кружится голова. Я млею от счастья, слыша, как мой дом наполняется детскими голосами и смехом.  - А это что? - Задаёт вопрос Василиса, указывая на принесённого братом пару дней назад хомячка. - А это мой лучший друг! - Подбегаю к золотистому зверьку, с заботой и восторгом в глазах проверяя, хватает ли ему воды и еды, заглядывая в его большие и добрые чёрные глаза. - Ну что за чепуха! - Упирает руки в бока кошечка. - Его только съесть да и всё! - Эй! Не говори так!  Я уже и не помню, когда так сильно злился в последний раз, повышая голос. - Скажешь ещё... - бубнит себе под нос Василиса, однако сдаётся, взамен протягивая мне такую же, как и у них, маску. - Держи лучше, надевай! Я переворачиваю изделие из папье-маше и вижу в своих руках морду белого-белого голубя. Она кажется мне удивительно...манящей. - Но зачем? Может, лучше вы снимете свои костюмы? - Глупый-глупый голубок! - Заливается смехом Василиса и её подхватывают остальные звери. Так, что становится неуютно. Прищур её зелёных глаз теперь был остёр и ехиден как никогда. - Разве это на нас надеты маски?  Я сдаюсь её ласковым рукам, надевающим на меня облик белого голубя и чувствую, как маска приятно липнет к коже. Мне никогда ещё не было так комфортно в чужом обществе. Теперь, именно с этой маской, я чувствую себя так, будто могу выбежать во двор и без страха играть с другими детьми. Но зверята не дают мне больше ни о чём задуматься, кружась вокруг меня в задорном хороводе и восклицая: "голубок-голубок скоро кушать принесёт!". И от этого пестрящего калейдоскопа перед глазами мутнеет сознание.  - Мне сделать вам чай? - Робко предлагаю я, лишь бы всё вокруг немного успокоилось. - Только покушать у меня ничего нет. Только, когда брат придёт, он... Но мне не дают договорить, одобрительно кивая так, будто они уже расслышали всё, что хотели.  Мы перемещаемся на кухню и на столе уже стынет чай. Дети вытаскивают из карманов и рукавов множество конфет в пестрящих упаковках, высыпая их на стол.  - Угощайся, - Произносит Василиса и мне уже, кажется, что недвижимая маска кошки начинает улыбаться вместе прищуром её глаз.  В животе воет пустота, словно ветер, гуляющий по опустевшим дворам ночами, ударяясь об арочные проходы и осыпая бетон с потресканных местами стен на головы одиночным прохожим. Так погибла мама. Мысль тревожит сознание, отбивает аппетит, однако я жадно хватаю самое большое, что вижу - шоколадное яйцо размером больше моих собственных ладоней. Будто, съем его - и все тревоги тут же пропадут. Пальцы жадно сдирают упаковку и я вгрызаюсь в верхушку, с трудом отрывая куски шоколада зубами - так, будто он совершенно не был полым внутри. Скорее - полным... Звенит ключ в замке. Я моментально подскакиваю со стула, чтобы сообщить брату о гостях, но не успеваю выйти в коридор, замечая, как в вентиляционной решётке что-то копошится. Всматриваюсь и вскрикиваю, увидев, как множество тараканов роятся за сеткой, пролезают своими тонкими лапками в испещряющие её мелкие квадратики и норовят прогрызть своим жутким ротовым аппаратом. - Женя?! Всё хорошо? - Голос брата будто приводит меня в чувства и кошмар в вентиляции исчезает, оставляя за собой только бушующие волны страха, раз за разом разбивающиеся о стены сознания и не находящие выхода в тихом и ошарашенном: "да".  Я оборачиваюсь назад, чтобы взять Василису за руку и представить Саше вместе с её друзьями, но лишь рассекаю ладонью пустующее место в воздухе и ругаю себя за то, что нечаянно заляпал чем-то пол. Чем-то, что текло из моей руки. Чем-то тёплым, почти горячим, мягким, и шерстяным. От страха сжимаются кулаки. Учащается звон капель, разбивающихся об пол и глаза расширяются до режущей боли в веках, из глотки вырывается сорванный крик и я бегу в ванную. Бью по ручке крана и разбиваю лоб о зеркало, показавшее мне секунду назад жуткое изображение мальчика в голубиной маске, сжимающего в руке обезглавленную тушку хомячка и улыбающегося своим кровавым клювом. Ужас бьёт под дых и выворачивает все внутренности, заставляя нечто извергаться из самого нутра, прямо от туда, где бушует сущий ужас. Что-то неумолимо движется наружу, будто репейник раздирает пищевод изнутри и вырывается звоном острых белых костей о керамическую раковину со всплеском кровавой ядрёно-кислотной рвоты. Непослушное тело колотит под ритм нечеловеческой композиции непреодолимой жути и я выбегаю навстречу единственному моему спасению: - Брат!  Крепкие руки обнимают меня, обхватывают сзади и поднимают наверх, прямо как когда-то в детстве. Я вжимаюсь в Сашу со всей силы, что только у меня есть. Вновь зарываюсь в него носом и слышу тот самый запах прожжённого пороха вместе с незнакомым мне чем-то металлическим. Его тело такое тёплое - даже горячее, так успокаивает, что, кажется - всё преодолимо! Брат мне всегда поможет, брат меня точно спасёт - от всего-всего, что бы со мной не приключилось!  А я исправлюсь! И Саша будто слышит эту мысль, гладит меня по голове, спине, рукам и ногам. Так крепко, что даже натягивается одежда и волосы тянут меня назад. Эти ощущения только добавляют мне сил: я буду самым хорошим! Буду учиться только на пятёрки, перестану видеть всюду эти жуткие фантазии, больше не буду бояться детей на площадке, не буду играть с ними в догонялки - только в прятки или дочки-матери, и точно никогда не пущу никого домой!  Но брат внезапно падает. Счастливый поток обещаний самому себе прерывается.  Я чувствую, как мой лоб ударяется о входную дверь и потираю ушибленное место, потираю сморщенные от неприятных ощущений глаза и тут же чувствую, как их щиплет, будто я тёр их руками, перепачканными в остром кетчупе. Глаза открываются за пеленой слёз и я отползаю немного назад, растерянно смотря по сторонам. - Саш...?  Брат исчезает. Его нет. Будто бы и не было никогда, будто бы та самая тьма, скрывающаяся по пыльным углам квартиры, наконец решилась выползти и присвоить себе всё оставленное светом пространство, ведь мой взгляд никак не может отыскать в коридоре белокурую высокую фигуру с широкими плечами. От каждого моего ползущего движения на полу что-то противно хлюпает и стоит мне только попытаться встать - как я на чём-то поскальзываюсь и падаю в мокрую лужу. И с каждой секундой в глазах становится только темнее. Темнее, темнее и темнее... Я уже неустойчиво ползу на четвереньках по линолеуму, то и дело поскальзываясь коленкой или ладошкой на ошмётке чего-то склизкого и влажного. Ползу пока не натыкаюсь на что-то твёрдое. Обхватываю руками, ощупываю и догадываюсь, что это похоже на ногу! Значит, Саша всё-таки где-то здесь! Наверное, опять переработал, не удержал равновесия и упал, ударившись о дверь - надо действовать быстрее, чтобы я смог ему помочь! Ладошки аккуратными, поступающими движениями двигаются вверх по мокрой, липнущей к коже штанине и внезапно проваливаются внутрь. Тонут в чём-то горячем, ускользающем из-под пальцев. Полом и наполненном, тяжёлом и лёгком - едва ли удаётся за что-то схватится. Приходится взять ещё выше и становится больно, когда ладонь втыкается в острый осколок чего-то твёрдого. Надо быть аккуратнее. Чуть нежнее и осторожнее я поднимаюсь по твёрдым осколкам вверх, считая - 12. Под кожей рук нащупывается что-то твёрдое - тринадцатое, но я не успеваю в этом убедиться прежде, чем меня подхватывают под подмышки и тащат назад. - Это я, - Шепчет по-знакомому дерзкий девичий голосок. - Василиса! Где ты была? Там брат, надо ему помочь! - Я дёргаю её за руку обратно, к входной двери, но девочка тянет меня в противоположенную сторону - прямо к окну. - Глупый-глупый голубок, там уже нет никого! - Смеётся кошечка и этот смех успокаивает меня, настолько, что хочется смеяться и мне. Но внезапно на меня накатывает ужас, увиденный в зеркале. Я нащупываю маску на своём лице и скидываю её с себя на пол. - Василиса, я...я так испугался! Спасибо, что ты здесь, - Мои руки дрожат и сжимают её, - я даже не знаю, как мне успокоится... Это, это такой ужас! И, ты точно уверена, что Саша не приходил? Если нет, то...всё плохо... Василиса, я схожу с ума! - Слёзы вновь льются из моих глаз и тело начинает колотить снова, но девочка тянет меня за собой - в открытый оконный проём. - Сейчас мы побываем там, где ты сможешь забыть обо всём! - Задорно голосит Василиса и я едва ли успеваю крикнуть ей "стой!" прежде, чем мы вылетаем в распахнутое окно. Но вопреки страху, заколовшему в животе тысячью комариных укусов, мы не разбиваемся об асфальт, а наоборот, взлетаем вверх меж стен покрытых насыщено-жёлтой краской сталинок. Всего пара секунд и колодезный двор больше не сжимает нас в свои тиски - ведь мы парим над серыми крышами домов!  - Не бойся! - Заверяет меня кошечка и кувыркается в воздухе, пока по небу рассыпаются блестящие упаковки с конфетами и долгожданные звёздочки, которых было так много в моём родном городе, в отличие от серого Санкт-Петербурга. Дух перехватывает из-за сказочной картины и улыбка против воли лезет на лицо, пока девочка замирает в воздухе вниз головой и гладит меня по волосам прежде, чем мы начнём опускаться вниз и снова подпрыгнем на самый верх!  С такой-то выносливостью я точно смогу поиграть с ребятами в догонялки! Точно... А как же люди? Как же прохожие на улицах, заядлые домоседы смотрящие в окна и бабушки, курящие на балконах? Неужели, им всем настолько всё равно? Даже так, они меня не замечают? - Не отвлекайся! - Угрожает мне Василиса, вновь делая кувырок и протягивая сияющую звёздочку прямо в мои руки. - Съешь её! Не волнуйся, у меня таких - много, - знакомый прищур вновь мелькает за маской и я смотрю на глазурь, обсыпанную мерцающей пудрой. Смотрю и вспоминаю, что совсем недавно извергалось из моего рта. Картинка окровавленных косточек и обезглавленной тушки хомячка выжигает мне глаза, а за ней приходит ещё одна - куда страшнее предыдущей. Брат. Поглощённые ужасом серые глаза, лишённые былой усталости. Звук выключателя, который тот задел локтем. Тьма и обезображенное в коридоре тело. Вместо рук распахиваются белёсые крылья, ударяясь о воздух с характерным звуком и преисполненное остротой зрение впивается в грудную клетку Василисы, а за ним - и клюв, прорываясь сквозь её одежду к самому сердцу.