Принцесса

Хуа Чэну было страшно, как бы он не старался скрывать это. В последние дни с ним происходили действительно странные, а порой и откровенно опасные, но, казалось, абсолютно случайные вещи. Конечно, удача у него всегда была в лучшем случае сносной, если не сказать хуже, но сейчас? Сейчас всё было просто ужасно. И если поначалу Хуа Чэн умудрялся списать всё это на совпадения ― ну лопнула лампочка над головой и лопнула, подумаешь; встретил ядовитого паука, ну не укусил же; да не сгущаются тени над твоей головой, сейчас ночь, не раздувай из мухи слона ― то теперь он уже не мог игнорировать непрекращающееся чувство слежки за собой, не мог не замечать, как опасности словно бы поджидают на каждом шагу. Словно бы... Кто-то желал его смерти. Ну вот кому он сдался-то? Обычной студент-сирота, только-только достигший совершеннолетия. Из особенного в нём ― только пустая глазница под повязкой, серебряные побрякушки и длинные волосы, потому что ему так нравится. Хобби? Мечты о лучшем и рисование ― пожалуй, и всё. Самый обычный человек, который хоть как-то пытается влиться в социум, свести концы с концами и не вылететь из университета. Но, было такое ощущение, словно... Нет, скорее, ему не желали смерти, но словно бы выслеживали. Всё, что с ним происходило ― прилетевший из ниоткуда мяч; отколовшаяся ступенька на лестнице; аварии и стройки на дороге, из-за которых пришлось пересмотреть свои маршруты на работу и в универ; внезапно дико занятые своими ― реальными и обоснованными, кстати, ― делами друзья... Конечно, что-то из этого могло навредить, но зачастую не было смертельным. И, опять же, Хуа Чэн не чувствовал чужого присутствия или взглядов, нет, но что-то внутри него, что-то явно древнее и первобытное, кричало ему о том, что нужно быть ещё тише, ещё незаметнее, иначе тебя найдут. И Хуа Чэн не хотел знать, что это значит. И да, повинуясь своей интуиции, он правда старался не высовываться, поменьше ходить безлюдными тропами или контактировать с незнакомцами, но у Хуа Чэна была своя жизнь, в которой ему приходилось крутиться, чтобы эту самую жизнь продолжать. К тому же, он чётко ощущал ― эти прятки не могут длиться вечно. И однажды, возвращаясь по сумеркам домой с очередной подработки, он понял, что время пришло. Каждая клеточка его тела кричала об этом. Он хорошо знал эту улицу ― живой квартал, с магазинами по обе стороны, не так уж и далеко от центра города. Здесь в независимости от времени, не бывает безлюдно. Фонари всегда работают исправно. Магазины в это время как раз закрываются, но ещё не потухают, поскольку персоналу нужно прибраться. Но не сегодня. Сегодня, именно когда Хуа Чэн проходил через это место, на улице не было ни одной живой души, фонари над головой моргали, а в зданиях ― вообще всех зданиях, включая жилые многоэтажки ― было темно. Полную луну закрыл слой туч. Хуа Чэну было страшно. Сжав в руках красную коралловую бусину, которую носил на шее, ― старый талисман, который, казалось, был с ним всю жизнь, но происхождение которого он не мог вспомнить, ― Хуа Чэн ускорил шаг, держась поближе к дороге, чтобы не проходить рядом с кромешно тёмными переулками. На абсолютно безлюдной улице, в которой Хуа Чэн явно был единственной живой душой, он чувствовал взгляд. Взгляд, казалось, идущий ото всюду. И шёпот. Краем уха. Очень тихо. Словно бы то был не более чем шелест ветра. Ветра, которого не было. Он замолк так же, как и птицы, и насекомые, этой прекрасной летней ночью. Замолк так же, как и рычание машин вдалеке, как и гомон людей, в этом, может и не особо огромном, но всё же городе. Ветер замолк. А шёпот нет. Хуа Чэна едва не трясло, когда он, почти переходя на бег, лишь бы побыстрее добраться до квартиры, сжимал свою бусину почти до хруста по всё той же старой привычке. Так страшно ему не было ещё никогда. Он почти бежал, но улица не заканчивалась. Она просто продолжала тянуться. Хуа Чэн действительно сорвался на бег, но посмотрев по сторонам, понял, что каждый раз пробегает мимо одних и тех же магазинов, буквально, топчась на месте. От этого осознания хотелось заплакать. Его единственный целый глаз защипало. За что ему всё это? Шёпот становился громче, отчётливее, и вот, даже не желая этого, Хуа Чэн начал различать голоса. Гротескные, странно гортанные, точно не человеческие, он снова и снова повторяли: Нашли, нашли, это он, мы нашли, точно он, мы нашли, нашли... А затем он услышал звуки, в этой мёртвой тишине. Звуки шагов, скрежета когтей, перебирания множества лапок. Звуки шли ото всюду, из теней. Нашли его, наш, поймать, нашли, он наш, нашли, наш, поймать... Потихоньку мигающие на улице фонари начали один за другим гаснуть. Сначала вдалеке, но с каждым новым всё ближе и ближе. Хуа Чэн закрыл глаза, не способный всё это выносить, и продолжал бежать до боли в лёгких, задыхаясь от страха. Но они приближались. Клацая стальными зубами, оставляя глубокие следы когтей в твёрдом камне. Хуа Чэн не видел их. Но они его ― да. Если это был сон, то определённо больной наголову кошмар, из которого он хотел выбраться как можно скорее. Но это был не сон. Хуа Чэн знал это ― чувствовал всем, что у него было. Во сне тело не болит от бега на пределе возможностей, лёгкие не горят от недостатка кислорода, стоячий воздух не скользит по разгорячённой коже. Это всё было реальностью. Отвратительной, не оставляющей ему ни капли рациональности, реальностью. Хуа Чэн не хотел смотреть, но краем глаза видел, как из зацикленных, повторяющихся каждые пару секунд переулков вытягивались длинные многопалые конечности, с излишнем количеством суставов и огромными медвежьими когтями, подтягивая за собой большие гротескные тела неправильной формы. То были существа настолько тёмные, что, казалось, поглощали любой свет, что попадал на них. Над головой Хуа Чэна остался последний фонарь. Запнувшись от неожиданности этого осознания, Хуа Чэн едва не полетел вниз, на твёрдую каменную плитку, как внезапно упал на чью-то грудь, буквально влетев в неё. Но человек перед ним даже не пошатнулся, лишь слегка приобнял руками, чтобы не позволить Хуа Чэну соскользнуть вниз. ― Ты в порядке? Хуа Чэн поднял на него свой взгляд и увидел лицо, красота которого посрамила бы самые прекрасные картины. Пытаясь отдышаться, Хуа Чэн смотрел на милую улыбку и тёплый взгляд, какие могли бы быть только у настоящего бога, и слышал, как возбуждённый шёпот вокруг настолько закрутился, что стал практически неразборчивым, однако ни одна тварь не посмела приблизиться, отступив обратно в густые тени подворотен, зданий и машин. Хуа Чэн хотел было оглянуться, однако его лицо поймала чужая тёплая ладонь, снова повернула его к себе. Другая рука обвила его талию, теснее прижимая их грудь друг к дружке ― Ты боишься? ― Нежно, с очевидной ноткой сострадания в голосе спросил прекрасный незнакомец. ― Не бойся, я здесь, с тобой. Я нашёл тебя. Хуа Чэн расплакался, едва услышав этот мягкий тон, заставляющий его колени подкашиваться. Большой палец незнакомца осторожно проскользнул по его щеке, стирая дорожку слёз. ― Ты плачешь? ― Продолжал он, поглаживая Хуа Чэна по вспотевшей спине и длинным спутанным волосам. ― Не плачь, не плачь, мой милый смертный, пожалуйста не плачь, смотри, я нашёл тебя. Руки Хуа Чэна поднялись, крепко сжимая чужую спину в объятиях. Твари продолжали шептать, но не смели подходить ближе. Наконец-то Хуа Чэн мог почувствовать безопасность. Слёзы текли по его лицу нескончаемым потоком, когда он уткнулся прекрасному незнакомцу в плечо, тихонько всхлипывая, пока его продолжали гладить. Незнакомец над ним начал напевать что-то без слов. Что-то, что Хуа Чэн не узнавал, но в чём распознал детскую колыбельную. Хуа Чэн прислушался, невольно напрягая слух, а затем внезапно расслышал то, о чём говорили существа в тенях. Нашли его, нашли, не плачь, поймали, наш, нашли, смертный, наш, не плачь... Снова и снова, словно эхо, по кругу. Хуа Чэна затрясло. Он попытался вырваться, но с ужасом обнаружил, что нежные деликатные объятия, которые совсем не давили на него, оказались твёрже тисков арматуры. Чужая рука продолжала мягко гладить его по спине и голове, но Хуа Чэн не был способен никак этому воспрепятствовать, даже когда пытался. Видимо, почувствовав намёк на сопротивление, незнакомец оборвал свою тихую песню, в которой слышалось эхо бездны. ― Что случилось, мой милый смертный? ― Нежно спросил его голос. Хуа Чэна не сдавливали в тисках, но он не мог даже повернуться, постепенно, к своему медленно растущему ужасу, ощущая, как его тело слабеет, расслабляясь в чужих объятиях. Случилось, смертный, нашли, не плачь, с тобой, наш, милый, поймали... Хуа Чэн хотел закричать, но из его горла не вышло ни звука. Только сейчас он заметил, что тело незнакомца, словно бы, плывёт. Незнакомец сделал лёгкий шажок назад, чуть расслабляя объятия и одной рукой поднимая лицо Хуа Чэна вверх. Они встретились взглядами. В глазах этого человека не были ни капли света. Чёрные как смоль, казалось, они поглощали всё, что на них попадало. ― Не бойся. ― Нежно пророкотало оно нечеловеческим голосом, скользя ладонью ниже, к висящей на шее ярко-красной бусине, казалось, источающей лёгкий потусторонний свет. ― Я наконец-то нашёл тебя, моя принцесса. Внезапно Незнакомец снова притянул его в объятия, только на этот раз гораздо более тесные, вжимающие в себя. У Хуа Чэна заледенела кровь, когда он почувствовал, как тело этого существа внезапно начинает даже не столько продавливаться, сколько… Погружать Хуа Чэна в себя. Медленно, вязко, словно он тонул в ньютоновской жидкости. Он пытался сопротивляться, пытался выбраться, но, словно бы запутавшись в паутине, он тем сильнее оказывался втянут, чем активнее пытался барахтаться. А затем его глаза застил чёрный свет. Высокая людская фигура, только что поглотившая в себя другого человека, казалось, никак не прибавила в объёме. Лишь улыбнулась чуть шире, чуть нежнее, положив руку на грудь и нежно воркуя, будто успокаивая ребёнка: ― Нашёл, мой милый смертный, теперь ты мой, со мной, навечно... Существа в тени завозились, рокочуще повторяя за ним, а затем, вязкими струями направились к фигуре, которая, стоя прямо под фонарём, как оказывается, даже и не отбрасывала тени. Однако яркий свет, казалось, приносил им явный дискомфорт ― они переливались на границе света, словно не в силах пойти дальше. И фигура, наконец обратив на это внимание, подняла свой взгляд прямо к лампочке фонаря над собой, чуть прищурившись. Прошла едва ли секунда, как улица погрузилась в кромешную темноту. И единственное, что в ней можно было услышать ― мягкий напев колыбельной. Колыбельной ужаса для спящей в темноте высокой длинноволосой принцессе, что так любит ходить в красном и прикрывать столь красивое лицо чёрной пиратской повязкой. Принцессе, что все эти годы преданно носило подарок бога смерти на своей шее.