ментальная гимнастика

Воскресенье ментальную гимнастику обожает. Нет, что вы, умываю я ноги недотепе, чтобы показать смирение во имя Эны, а не потому, что я дегенерат. Ну-ну, говорит ему Искорка, и губы сестры вытягиваются трубочкой — звук огубленный, певучий, даже когда это все глупейшая имитация — и проводит пяткой по его штанам. Остается мокрое пятно — от воды. Хорошо, что от воды. Непонятно, повинен в том Гофер, хлеставший ремнем его трясущиеся, окропленные спермой ладони, или что-то другое, уже забытое, но Воскресенье руками гениталии свои не трогал никогда. Ногами, впрочем, тоже. Его отбрасывает как ошпаренного; перья топорщатся против воли. По иронии судьбы, он получает лишь еще очередную фрикцию, движение вдоль, от которого тело током прошибает, а щеки кидает в жар. Недотепа смеется, называет его извращенцем — с губ его успел сорваться задавленный, но характерный звук — и облик сестры спадает с нее, как осенние листья. Он опускает взгляд на ее ступни и забывает, как думать. Особенно гипнотизируют ногти — багровые, столь глянцево отражающие свет, что хочется облизать, как в детстве мамины бусы, как гладкие молитвенные четки. Что ты о себе возомнила, хочется сказать, но не можется, потому что Искорка поднимает ногу, тянется большим пальцем к основанию энцефалического крыла — прикосновение отдает прямо в мозг вспышкой ощущений, за которые становится стыдно сразу же после. А еще он видит ее белье. И узнает, что оно почти прозрачное и бледно-розовое, как лепестки лотоса, едва ли что-то скрывающее. Недотепа смеется, и целует его в край уха, и исчезает, упав маской перед ним, и смех этот продолжает звенеть в ушах и заполонять пространство лисьим противным визгом, пока Воскресенье боится даже и шевельнуться. Он, в конце концов, не хочет, чтобы она оказалась права. Поэтому шепчет под нос и усиленно успокаивает разум, надеясь, что тело догонит его, а не продолжит воскрешать на дне глазных яблок образ белоснежной стопы с высоким сводом.