Смеялся лес…

За тобой, в свет в свет

Впереди след, след

Я не знаю пути, так что просто веди

— У страха глаза велики, — Сеня растянул тонкие, потрескавшиеся губы в улыбке. Его брат всегда был таким — тихий, растрёпанный, мрачно сверкающий зелёными глазами из-под длинных ресниц. Мама говорила, что он похож на сойку, но он сам никогда не видел никаких таких соек и фыркал, заявляя, что сходств куда больше с уличным воробьёнком. Таким сереньким-сереньким, которого норовят вечно поймать котята, но не могут. Улетает. В закрытые окна стучалась пурга, пробиваясь ледяным сквозняком в комнату сквозь щели в старой деревянной раме. В такую погоду папа, приезжая ночью из леса, на поясе таща серовато-коричневые, с розоватыми подтёками на шерсти, тушки зайцев, громко смеясь, хлопая их по плечам, падал у камина и со страшным лицом рассказывал истории о тайге. Вьюжит — это смеётся зимний лес, поймавший нерадивого охотника в свои сети. Он радуется, в нём пляшут довольные звери. В эти вечера они кутаются в человеческую одежду и сами становятся людьми, но страшными, жестокими. Они возвращаются домой и едят окружающих, начиная с их эмоций. Он говорил много страшных и умных вещей, папа просто был очень умным, но мальчик мало что помнил. Да и не хотел тогда, пару лет назад, пряча лицо в мягкой лисьей шубе, смеясь над испуганными всхлипами брата, запоминать. А что сейчас осталось? Сеня, морщась, покачал головой, поджал ноги в колючих шерстяных носках под себя, так и не находя сил обернуться, встать, закрыть окно. Ветер заносил внутрь не только снежинки — кухня, маленькая, узкая, куда еле-еле умещалась пара человек, до потолка уставленная неприкосновенной ценности цветастыми банками, заполнялась воспоминаниями и глупыми мыслями. Мама говорила, что это плохо, и он ей верил, не желая даже немного задумываться. Она ведь не может быть неправа. Она тоже умная, совсем как папа. — Ещё б про волков сказал, — пробурчали в ответ с подоконника прямо у него за спиной. Вова явно сидел в своей привычной позе, скрестив руки на груди, и почему-то совсем-совсем не мёрз, хотя и не надевал свой свитер, словно бросая вызов этим маленьким бунтом матери. Хотелось сказать, что он глупый, что заболеет, но ответом будет просто обида, поэтому и молчал. Засвистел красный округлый чайник. Тот самый, старый, ещё с прошлой квартиры, с облупившимся, в мелких царапинах от проволочной губки, незамысловатым цветочным рисунком. Сеня прекрасно помнил то место на окраине Петербурга. На две комнаты, пахнущее прогорклой сыростью улиц и приторностью переспелых дефицитных фруктов, оно еле-еле напоминало дом, так им и не стало после пожара в родной, любимой деревне, но было лучше, чем здесь. Тоже глушь, как дома, но другая, по-волчьи злая, не похожая на сказки. — Сений, прекрати, — мама щёлкнула конфоркой, ставя перед ним, почему-то только перед ним, горячую, исходящую пряным терпко-травянистым паром кружку. Мальчик фыркнул, бросая через плечо заговорщический взгляд на брата. Она точно на что-то обижалась. Наверное, на отца, что так и не вернулся с недельной охоты, наверняка привычно задерживаясь у друга. Вроде обычное дело, но ощущалось всё иначе, не так. Не было привычной суеты, беспокойства, накрытого каждый вечер стола, исписанных бисерным почерком листов и конвертов. Мама не беспокоилась, она была злая и грустная, вся похожая на те забавные тарелочки на бабушкиных полках с нелепым названием «гжель» — такая же белая, с синюшными кругами под глазами, ярко-голубыми молниями вен на коже. Сеня надеялся, что сравнение её рассмешит, и даже рассказал об этом однажды. Но она лишь поджала губы и вышла из комнаты, оставив его в одиночестве. С Вовой.. Вова тоже был немножко странным. Он словно не замечал маму, не ластился к ней, даже не разговаривал. За его спиной все ссорились, а он ничего не знал. А ведь он старший! Ему уже девять, он не боится ни темноты, ни бабушкиных историй о Гнилой Зиме, ни леса. Но рассказывают ему всё равно мало, почти ничего. Молчат про папу, про кошку, в последнее время почему-то не подходившую к любимому прежде члену семьи, жавшуюся по углам, тихо шипевшую, а после и вовсе куда-то убежавшую, про шумы в ночи. Сеня выдохнул, пряча лицо за кружкой, отпивая душистый, обжигающий губы чай.

***

Мамы обычно словно и не было дома, будто бестелесный дух она пропадала в комнате, за закрытой на два оборота ключика дверью. И тогда, выждав пару часов для верности, Сеня сбегал из дома, на ходу кутаясь в куртку, стараясь не слишком скрипеть половицами, когда надевал ботинки и закрывал за собой дверь, таща за руку несопротивляющегося брата. Побег, нарушение строгого запрета на выход наружу, был чем-то вроде отдушины. Мелочи, дающей право вдохнуть поглубже, перестать смотреть на умирающий в растянутой агонии семейный уют. Если нет дома счастья, смеха, куда ещё деваться? Они играли в снежки. Он и Вова. Всё вокруг было розовое-розовое, от заходящего за горизонт солнца, красящего и деревья, и белёсое поле в свои тона. Сеня, с пару минут назад, шагнул, засмотревшись на небо, не замечая занесённой порошей ложбинки, провалился по колени. А сейчас снова бежал, шурша валенками о рыхлое, только-только выпавшее, зимнее полотно на земле, пытаясь угнаться за братом, теряясь во времени. От мороза, льдистых снежинок, падающих с неба, горели щёки. Неспеша рождалась вьюга. Каждый раз, вблизи от вековых сосен, ему казалось, что он снова там, в доме, где так много родного места, простора, где лес рядышком, за красивым резным забором. Где пахнет полынью, деревом и малиновым вареньем. В лицо прилетело холодным, разбилось о скулу, вышибло в жгучую реальность, где Вова уже убегал от него дальше, к чёрным теням лесных деревьев. Сеня склонился к земле, холодными, онемевшими чуть пальцами хватая снег, комкая. Чужой снежок попал и за воротник, свитер уже промок и неприятно щекотал кожу под курткой. Брат смеялся, он спрятался за ёлкой, лукаво блестел малахитом прищуренных глаз, всем видом крича: «Давай, попробуй, поймай, попади». И попасть хотелось! Прямо как он, метко, заставляя поморщиться. Мальчик занёс назад руку, размахиваясь, кинул, жмуря даже глаза, но в ответ услышал лишь хохот — промахнулся. — Мимо! — подтвердил звонкий голос. Вова так и не выглянул, даже зашёл дальше, призывая следовать. — Нечестно, — Сений буркнул, хмурясь, стирая тыльной стороной ладони растаявшее снежное крошево с лица. — Ты прячешься, вот я и мажу. Тот не ответил, лишь сделал пару шагов назад, отворачиваясь, маяча меж деревьев рыжей курткой. И правда, как воробушек. Почти незаметный, неуловимый. Солнце тоже сбежало, укрылось чёрным пологом и наверняка уснуло. А они шли куда-то дальше, в чащу. «А звёзды, наверное, солнцевы дети», — подумалось Сене, пробирающемуся через кусты, запыхавшемуся. «Они тоже сбежали погулять, пока оно спать легло и не следит. Интересно, а они теряются в небе?» Было темно, но почему-то не страшно. И почему-то Сеня не помнил, как и когда нашёл себя в маминых руках, уже без Вовы. Та плакала, стояла на коленях, гладила его лицо и целовала, что-то шепча. У мамы был тихий хриплый голос, красные, помутневшие, влажные глаза и дрожащие жаркие пальцы. Фонарик лежал на прямо на снегу, рядом, освещая их тусклым рассеянным светом, но даже так было видно наброшенную наспех шубу, спутанные волосы, даже чуть не причёсанные после сна. — Я… Мы… Заигрались просто, — голос дрожал, срывался на всхлипы. Он стоял в её рукавицах, виновато поджимая губы, стыдясь. И правда — попался, расстроил, не вернулся, когда уже наступила ночь. А теперь той ещё грустнее. Она и на него будет злиться? — Молчи, прошу тебя, милый, молчи.

***

Сеня лежал на кровати, рассматривая серый, с потрескавшейся побелкой потолок. На кухне, гулко ударяясь о раковину, бились капли воды. Глухо тикали там же и часы, отсчитывая секунды. Давно уже было заполночь, но ему не спалось. Не могло спаться сейчас, когда он подслушал разговор хмурого, на вид даже страшного, милицейского с мамой. В голове гулко звенела тишина, заполняя всё сознание подобием незримого вязкого киселя, показывая длинными когтистыми пальцами на очевидное. Хочется вытянуть прошлое в этот момент, понять то, когда именно, в какой миг её стало столь много, когда она закрыла собой правду. Он давно уже всё понял. Всё-всё. И то, почему дома больше не звучит музыка, и то, почему из соседней комнаты доносятся жалобные всхлипы каждую ночь, почему мама тихо молится, сидя за столом, когда думает, что одна. Ветер скребся в незашторенное окно, царапался о стекло, холодным светом глаза-луны заглядывая в комнату, словно выискивая именно его. Скрип входной двери, гулкий шелест деревянных бусин, занавешивающих дверной проём, — Вова стоял в комнате в своей оранжевой куртке, скалил белые зубки в улыбке, по-птичьи склоняя голову в сторону, довольно щурясь. От него через всю комнату пахло индевелой сырой землёй, хвоей и кровью. — Пойдём? — звонкий, будто живой, голос пронёсся через всю комнату. Сеня, не раскрывая глаз, кивнул. Губы сами собой растянулись в улыбке. За окном смеялся лес…