Куда причудливее прихотей судьбы

Не надо нервы делать тёте, а не то как двинет У тёти цикл каждый месяц, тётя — героиня

В крови и «Ношпу» пьёт, и кусает подушку Ну, пацанятам не понять, у вас-то всё кайфушки

"Кис-кис-кис" Монеточка

Ее имя на губах Марии всегда кажется леденцом – овальным на «ль», звонким на «к», прозрачно-розовым на гласных. Скатывающимся с осторожностью, что бы Мария не говорила – что после занятий можно в киношку, что до спортзала она постарается забежать, что прости-прости, но сегодня вечером никак – работы пропасть! Что Оля-он-такой-знаешь-такой, что черт бы побрал всех этих козлов, что Оль-они-мне-такое-выкатили, что, вот, сорвусь наконец в гости, хоть посидим по-человечески. – Оленька, извини, я прилягу? Цикл сбился: я думала, через неделю… – Мария трясет смартфон, видимо, с провинившимся приложением, возвращаясь в зал. – Ложись, конечно, я сейчас халат принесу. – Оля встает с кресла. Если «прилягу», дела плохи, и она говорит: – Выпей обезбола сразу, Мария. Её имя Оля всегда произносит, будто разглаживает ткань – грубоватое «м» до нежного «ри», и «я» как завиток кружев. Неизменно медленно, ведь в этом коротком имени так много, что его звучания просто не хватает для всего. Мария – это и молочные коктейли в универе, и блестки шампанского на выпускном, и голубой ободочек для волос в подарок, и тихая невычурная решимость сделать как можно больше для других, и приглушенно-красная помада оттенка «Я никому ничего не доказываю, но не заметить меня не позволю», которая не оставляет отпечатков, и примерно ноль пренебрежения даже к неинтересным ей темам, которые волновали Олю, и умение держать себя, даже если больно. Особенно если больно. Мария старается не свернуться в креветочку под принесенным синим халатом и белым пледом от Августа, который привезла похвастаться, и поддерживать разговор, пока Оля сама не говорит: – Высочество, давай продолжим, как таблетка подействует. Может, подушку по-другому? Или на кровать – она больше, ляжешь, как удобно? Мария мотает головой, только жмурится устало. Иногда ей бывает почти нормально, иногда сносно, приходится только отказаться от спорта. Но вот иногда – так, через перележивание первого дня с обезболивающим, зубами на запястье и ознобом. В самые всплески боли она как раненый зверь, лучше не докучать. И Оля делает то, что может – проводит по светлым волосам. Добавляет: – Скажи, если что-то будет нужно. – Спасибо. Просто обидно капец… – Зато ты не одна. Не переживай, Рия, ну бывает так. Слышится тихий вздох, и Оля продолжает гладить. Она сама не очень понимает, что такого в этом находят другие, но Марии нравится, даже больше объятий. Всегда нравилось, а Оля узнала это ещё с той студенческой тусовки, куда они попали почти случайно. Мария чуточку перепила и полуприлегла на диван в старой квартире с обшарпанными обоями и древним сервантом, пока вокруг играли в карты, слушали магнитофон и чокались беленькой. В Оле самой было многовато вермута и маловато понимания, зачем она это делает, но она коснулась тогда светло-жемчужных волос, думая, что вот, какой красивый цвет, себе бы такой. Мария приоткрыла один глаз – с неописуемо благодарным выражением – и боднула ладонь, как кошка. Пришлось учиться гладить. И общаться с этой нелюдимой девушкой, которая пришла туда просто со своим парнем. И дружить серьёзнее приятельства – ведь Марию не отпугивали ни охранники, ни фамилия отца-банкира, ни то, что про них тут же стали злословить: «спелись двое папиных дочек». Мария была скорее маминой дочкой, об отце поначалу говорила мало и неохотно, зато с полным пониманием выслушивала жалобы на Олиного. Она была той подругой, которая закрывала от собак, когда гуляли за городом, проводила по темноте и открывала бутылку шампанского без полета пробки и незапланированной пенной вечеринки. Той, которая пришла на День рождения, превращенной отцом в скучный светский приём, с её любимыми астрами и наглостью, и не пускала к Оле никого, с кем та не хотела говорить. Той, которая не позволяла обернуться на свистящих вслед придурков, только приобнимала и сама на них так гаркала, что тем становилась неловко. Той, к которой можно было прийти с любой проблемой – и она никогда не осуждала, только выслушивала и помогала, чем выходило. Той, кто привозила с собой нужные слухи, хотя презирала их, слушала про спектакли, хотя не ходила на них, хвалила фото, хотя никогда не участвовала в фотосессиях. Той, с кем отлично танцевалось и на дискотеке, и в клубе, и дома под музыкальный центр, и по жизни – плечи расправим, подбородок выше, и вперед, Оль, мы ещё всем покажем! И показали ведь. И то, что было, сложно выразить нормально, даже если до последнего мгновения разложить. Была куртка, в которую обе завернулись кое-как, и ходили сиамскими близняшками под дождем, и совсем не спотыкались, подлаживаясь друг под друга. Была горькая противная сигарета, которую Оля упрямо курила, чтобы разделить с Марией горечь из-за одного придурка (а потом так его ославила, что ему пришлось переводиться, – и не жалела ни минуты). Были детские, но безумно ценные браслетки на дружбу, с бусинами-цветочками и бусинами-буквами – и свой Оля затягивала на руке Марии шнурочками. Была синяя венка на белом запястье Марии, выступающая над другой, как проводок, и страх, что, если слишком сильно и часто брать за руку, венка передавится. Не потому, что Мария слабая, но потому, что она вообще не думает об этой веночке и предлагает руку для помощи. И чтобы поговорить с отцом о переводе на другую специальность с ненавистного финансового, и чтобы не сбежать оттуда после первых трудностей, и вообще, ещё до того, как Оля попросит... Оля временами проверяла взглядом эту венку – вдруг Мария надорвется и даже не заметит, побежит-заговорит-уткнется в записи дальше, а венка уже обвиснет ниточкой. Глупо – но иногда страшно было до желания провести пальцем. (Со шрамом, кстати, такого не было, шрам Мария носила, как старую заплатку на платье, которую нельзя переделать, и чуть закатывала глаза, когда Оля говорила, что это не «скелетик», это «деревце» – но не спорила). Были капельницы железа, потому что чертов ферритин, да что с тобой делать?! Оля ненавидела капельницы, губы начинали дрожать только при их виде, ей инфантильно хотелось выскочить за дверь и сбежать из больницы. Но она терпела поездки, спиртовой запах лекарств, участливые лица врачей, иголки, медленное течение препарата и тяжелые после процедуры руки – потому что Мария как минимум была на проводе всё это время. Отвлекала, шутила, жалела, рассказывала что-то по телефону. И когда выбиралась вместе с ней, то полуобнимала и занимала разговорами так, что медсестры считали её болтушкой, хоть вообще обычно больше говорила Оля. Но тогда Мария специально составляла списки тем, чтобы хватило фантазии и интереса, чтобы ни на мгновение не оставлять её в своём страхе.     Были разговоры о преподах и преподшах, по которым они фанатели. Обеим нравился Мурлыка, лектор Марии, на чьи лекции пару раз приходила Оля, – обстоятельный добрый дядечка с кошачьим тембром голоса, в клетчатых рубашках и с тяжелой походкой – и они обсуждали ту его шутку или то, как вкусно он произнес вот эту фразочку. Мария ещё залипла на светловолосую девушку, которая читала что-то гуманитарное: она как-то пришла в черной футболке и брюках, и с золотистым кулоном, и вся была такая белокожая, что казалась светом во тьме, вот это ДАА, блин, тоже куплю себе что-то черное! А Оля на своем искусствоведении мышкой бегала за дамой-певицей с тяжелыми темными волосами, глубоким голосом и таким взглядом, знаешь, будто ей тысяча лет, и она уже всё поняла, вот как из легенды она, честно, и так преподает интересно, я себе прямо запретила смотреть ей в рот. Было лето после универа с «почти античной жарой», как говорила Оля, подражая даме-певице, – мозги просто плавились. Они снимали одну квартиру, чтобы не тратиться, Оля нашла себе работу в картинной галерее и успешно отбрыкивалась от вопроса «А вы однофамилица или?..», Мария бегала по медкомиссиям для устройства в участок и наверняка слышала тот же вопрос не меньше. Они уставали – и были счастливы. Обсуждали сериалы за ужином, ели мороженое перед сном, искали созвездия ночью, водили друг друга в кафе на первые заработанные деньги, жаловались на жару, радовались дождю. Хвастались друг перед другом работой, и как Оля была горда дружить с дамой в погонах, так Мария смотрела на неё большими глазами при рассказах о выставках (и хоть Олю любила свою работу, профессию Марии она все равно считала круче). Оля выглаживала первый китель Марии, Мария застегивала кулон Оле, Оля клеила ей патчи от недосыпа, Мария пшикала её средством для укладки волос. Они выбрались на сказочный маскарад, проводимый галереей, в диснеевских образах, играли в мафию, и Золушка стерла себе ноги, а Жасмин едва не прожгла сигаретой ковер, и потом они смеялись, что не годятся в принцессы. Мария жаловалась, как ей надоедает недофлирт от сослуживцев, и они вместе думали, что бы такое придумать, чтобы не липли – но даже с намеренно шитыми на мужчин силуэтами пиджака, с бесцветными линзами и поджимаемыми губами Мария была очень красивой. Оле было нормально в своей галерее, но хотелось стать поспортивнее, и они вместе бегали, качали пресс и отжимались, но Мария все равно мгновенно оказывалась между Олей и чем-то тяжелым или опасным. Оля красила Марии губы, показывая, как управляться с кисточкой, чтобы линии были аккуратными, и окрас – ровным, и та помада пахла малиной и чем-то ещё, тонким-тонким, почти неощутимым – Мария сама сначала не слышала. Был прохладный персиковый чай, нежный и оседающий на языке летней сладостью, отдающий одинаково смущением и любопытством – они обе-то обычный чай и кофе любили, а тут целый «персиковый», как будто они какие-то прямо ценительницы. Они же… так. Обе сначала стремались пробовать, потому что, блин, ну хотелось бы, но как-то… ну давай чашечку, может?.. а если невкусный?.. можем вылить в любой момент, ты только скажи!.. а тебе точно норм? – да, а тебе норм? Сахара? Подогреть? Может, кружку другую, ты говори – нет-нет, круто всё… ты такая милая с этим чаем… а ты так хорошо его подобрала… вкусно же?… вкусно! А тебе?.. зашибись!.. отличный чай, чего мы его так долго не пили?.. Я думала, что только кофе люблю – зато чай мягче!.. Да, чай замечательный!.. Его вкус держался долго, им пропах целый год – солнечный, зеленый от листвы и новых надежд, голубой от чистого неба и подаренного халата, переливающийся смехом и мелодиями, которые так-то Марии не полагалась слушать с её работой (но она не просто слушала, она ещё и танцевала). Было понимание, что дело совсем-совсем не в чае, и чай с другими тоже может быть вкусным, но то, что было с Марией, возможно только с Марией. Что их не разведут ни новый парень, ни «Сенечка» Марии. Что всё вообще… сложнее и проще, чем казалось за тем первым чаем. Что даже работа, которая забирала все больше Марии, серьёзная, важная, опасная работа с государственной тайной никогда не отберет её полностью, и Оля будет выслушивать, смеяться и огорчаться, ставить свечи за здравие Марии и упокой тех, кому не повезло. Что с ними останется это надежное и теплое, с прозвищами и шифрованием от всех остальных. С детскими браслетиками, которые дополнились янтарем и синим кошачьим глазом, чтобы можно было продолжать носить без косых взглядов и фраз, что пристало будущим хозяйкам галерей и начальницам ГУ МВД, а что нет. Что-то про тишину без слов и те слова, которые непонятны вне конкретных моментов. Про вчеканенность друг в друга. «Ты… моё море» «Да говори «подруга», они же все равно не поймут никогда… а я и так знаю. И ты тоже знаешь» «Ты пахнешь весной» «А ты – смелостью и здравым смыслом» «Я так хочу, чтобы ты не боялась – никогда-никогда, ничего-ничего. Просто обложить ватой, чтобы наверняка…» «Я за тебя боюсь больше» Их даже за сестер принимали, когда Мария рвалась к ней в больницу после аварии. Она готовила домашние супчики и носила их в кругленьких контейнерах с зеленой крышкой, контрабандой таскала соки и сладости, пряча в тумбочку, и врачам тоже совала пакеты, хотя Олю и так положили в платную палату, и носились с ней, как со стеклянной. Мария сидела рядом, гладила по щеке и снова говорила-говорила-говорила, как во время капельниц. Оля так и не успела разгадать все кроссворды, прочесть все книги и исписать все блокноты, которые тогда приносила Мария, чтобы ей было, чем заняться.      И Мария всё ещё про долгие разговоры, когда рука устает держать телефон. Про фисташковый скраб, свеже-сладкий и не царапающий кожу. Про билеты на фильм, который выбирает Оля. Про запах цветов, которые стоят в вазе. Про вредную вкусняшку, потому что ох, Оленька, ну не запрещай ты себе, раз хочется (кто бы говорил, Рия, кто бы говорил!). Про то, чтобы мгновенно делать голос получше, когда кто-то звонит, даже если это личный номер. – Август?.. Как – уже в Москве?! – Мария привстает на локте, и во взгляде кроме боли теперь душная неловкость. – Ну, сюрприз-то получился… Я хочу Вас видеть, конечно, просто я у подруги, а у меня ещё цикл… Блин, дайте подумать, как теперь разруливаться. – Может приехать сюда, – коротко говорит Оля. На взгляд Марии добавляет: – Если тебе будет легче, я за. – Точно? – Точно-точно. – Август, ну, если хотите… Оль… – Оля и сама видит, что Марии надо прилечь и свернуться, и берет телефон ещё до окончания фразы. – Госпожа Исаенко? – звучит бесконечно осторожно, будто первая попытка подобрать пароль, и акцент только углубляет впечатление. – Прошу прощения за неудобства… – Господин Хольт, очень приятно, адрес же знаете? – быстро уточняет Оля основное, поглаживая Марию по голове. Судя по прикушенной губе, скоро опять будет спазм, надо бы ещё таблетку... – Я сброшу сообщением свой номер, наберете, чтобы попасть в дом, и в квартиру постучите. – Знаю, спасибо, – это прямо выдыхается с облегчением. Прежде чем перекрыться беспокойством: – Что-то нужно? Сладкое, грелка, обезболивающее, средства гигиены, врачи? – Будьте потише, когда приедете. – Понял. Но если что-то понадобится, вообще что угодно, набирайте или пишите. – Хорошо, до встречи. Оля подает Марии таблетку и советует подремать под музыку беспроводных наушников, обещая, что сама откроет дверь и разбудит, если будет что-то срочное, а сейчас лучше отдохнуть. Мария долго мостится, переукладывается, укрывается и раскрывается, руки то кладутся под щеку, то под подушку, то между шеей и подушкой. Она привстает, и Оля быстро понимает, что на простыни пошли неровные складки, а они – враг номер один, даже когда больно, и помогает распрямить всё. Мария сворачивается, наконец найдя какое-то удобное положение, высовывает руку и часть ноги из-под пледа, её дыхание выравнивается. Оля ждет пару минут и тихо выключает музыку в смартфоне: плейлист от Немного нервно перешел на «Колыбельную для солнца» Flëur, надо же. Она ещё пару раз проводит по волосам, думая, что против любого человека от Марии в своей квартире, она, конечно, ничего не имеет, но… Оля расслышала в голосе Марии что-то эдакое, ещё когда Август был просто Хольтом, оружейным магнатом и рабочей задачей. Точнее, наоборот: не расслышала. Любому другому за провокацию при встрече Мария бы минимум отдавила ноги ножками стула, а потом говорила бы с презрением, от Августа же это было воспринято как ход в игре – неприятный, но не оскорбительный. Мария фыркала, но скорее хотела обыграть, чем изолировать от общества вообще и женщин в частности. Она рассказывала о своих планах, что могла, говорила о его ответных шагах, – и снова в голосе не было той злости, которая пропитывала её слова о действительно неприятных людях. Скорее азарт. Некоторое понимание. И даже позволение – «посмотрим, что он ещё сделает». Оля уже всё понимала, когда услышала «Это неправильно, но мне с ним интересно», вместо «Он посмел что-то говорить про моего отца, я ему такое устрою!..». Понимала – и старалась не комментировать. Мария с годами редко ошибалась в людях, и если она позволила себя увлечься, то не Оле ей было указывать. Да и Августа было жаль из-за его травмы и не до конца контролируемой электрической способности – Оля пыталась представить себя на его месте, и просто не выходило. Пережить боль, сложную реабилитацию (с капельницами!), терпеть множество ограничений и всё равно не дотянуть даже до сорока... Он представал скорее белоперчаточным оружейником, которому Мария тоже интересна, но который умеет признавать ошибки и отступать. А потом оказалось, что его может перемкнуть. Кошки-мышки, где у Марии были возможности защиты и инструменты давления, начали обретать формат триллера, и... За те почти-слёзы во время разговора, когда Мария шла к нему, до сих пор неловко: Марии-то было явно страшнее, когда свои же коллеги её не защитили и отправили к человеку, который не умел принимать проигрыши. Оля верила в неё, но в остаток первого дня металась между лживыми новостями о госизмене, осторожными разговорами со знакомыми, которые могли бы хоть как-то помочь, и успокоительным. Она никогда не была хороша в составлении планов, боялась все испортить Марии, и потому не пыталась связаться с той же Юлей Пчелкиной, которая помогала ей. Но ещё больше боялась, что пока она мельтешит бестолково, случится что-то непоправимое. Она же и с отцом успела поговорить, пытаясь хоть что-то сделать!.. Переданное сообщение от Ани, которой удалось поговорить с Августом, не сильно утешало: он прекрасно знал об Оле и советовал «спокойно подождать». Не сказал бы, что было бы в случае неспокойствия, но и так хороших вариантов не виделось. Оля вынужденно застыла в бездействии: если бы всплыло, что замминистра… дружит с дочерью банкира, банк которого проводил расчеты оружейному магнату, и там все было весьма непрозрачно, положение Марии стало бы ещё хуже. Её и так уволили из-за Августа, не хватало ещё… деталей! Оля засыпала только со снотворным и выдохнула, лишь когда Мария написала, что все в порядке, она на свободе. И по её тону первого разговора после освобождения стало ясно, что они с Августом стали ближе. Мария тогда говорила о делах вполне уверенно и собранно, но стоило зайти речи об Августе, как в голосе проступало смятение. Не со страхом или с гневом, но с попыткой разобраться и разрешить себе принять чувства. Мария могла бы отказаться от симпатии, она и отказывалась иногда – вытравливала её и избавлялась, как от плохой привычки, если человек не соответствовал её ценностям и не мог дать того отношения, которое ей было нужно. Но «А-август»… Мария даже произносила его имя, как откусывала кусочек пирога с тягучей начинкой. Не сказала о нём ничего плохого, только привычно копалась в себе. И про поцелуй, хотя он и был нужен для сожжения какой-то флешки, произнесла пару фраз, но так довольно, бережно выкатывая слова, что и их хватило для полной картины. Словом, весь Август ей нравился настолько, насколько мог нравиться после случившегося. После героического спасения от дронов и клинической смерти стал нравиться ещё больше. Мария уехала с ним и провела в особняке целую неделю – и если о чем-то и переживала, то лишь о пострадавших при атаке беспилотников и работе. Она с восторгом рассказывала про электробраслет, посоветовалась по поводу портупеи, сетовала из-за выдуманного долга за спасенную жизнь. Оля вместе с ней радовалась, заверяла, что это крутая идея, и думала о причудливом чувстве благородства Августа. По возращении в Москву Марию накрыло чуть сильнее, но она справилась – и он был не последним, кто делил с ней опыт тех событий и помогал держаться на плаву. Август поселился в их разговорах, пророс в мыслях и закрепился в планах Марии. Оля была рада, что Мария почти не пострадала, что смогла вывести всю питерскую историю на ничью, что в целом улыбается и выглядит счастливой, говоря об Августе. Что он, судя по всему, уважает её, ценит и не будет обижать. Будь это кто угодно другой, Оля бы совершенно не переживала, только порадовалась бы, что вот, её познакомили с новым близким человеком... Но Август был первым, кто узнал об Оле не от Марии: докопался и дал понять это. Они и так стирали переписку, на людях держались как обычные приятельницы, очень, очень старались не проколоться ни на чем – а не помогло. Рано или поздно такого стоило ждать, но всё случилось ровно в тот момент, когда обеим и так было сложно!.. Всё закончилось, последствий не было, но это напрягало. Пусть Август не стал использовать ничего, тот же адрес, как оказывается, тоже знал... А теперь отправляет длинное вежливое сообщение, суть которого мог бы выразить двумя словами «На месте». Оля нажимает кнопку домофона, впуская его в подъезд, и гадает, сколько с ним людей и что с ними делать – её саму раньше сопровождало трое охранников, но Мария говорила, что у Августа в свите ещё врачи и секретарша. Чашек благодаря сервизу хватит на пятнадцать человек, но вот тапочек и стульев… Впрочем, когда Оля открывает дверь спустя четыре минуты – достаточно, чтобы подняться на лифте – на площадке только Август и крупный беловолосый мужчина, похожий на скандинава из исторического сериала, навьюченный пакетами. Его главный телохранитель Отто Шрайбер, кажется. – Госпожа Исаенко? – честно пытается говорить потише Август, не переступая пока порога. Он такой же, как и на фото, найденных ещё в мае и скидываемых Марией иногда, разве что выражение лица такое вежливо-беспокойное, какого никогда не было на снимках, и делающее черты лица ещё выразительнее. Взгляд осторожный. И одет он неформально, хоть и с иголочки, – подходящее под небольшой мартовский минус черное пальто и брюки. – Проходите, верхнюю одежду можете оставить на крючках. Господин Хольт, Мария задремала, разувайтесь, вот тапочки, пойдемте пока. Господин Шрайбер, вы, наверно, пакеты здесь оставьте, и тапочки… Оба стараются не шелестеть ни одеждой, ни пакетами, пока Оля, протиснувшись, запирает входную дверь. Она указывает в сторону кухни, Август ответственно кивает и очень старается не суетиться, но все же замирает у дивана с холмом из пледа и халата на минуту. Проходя в кухню, все ещё смотрит беспокойно. Осматривается там, хотя кухня явно меньше и проще его столовой (Мария кидала фотки). Может, желтые шкафчики и стол для готовки, черные индукционная плита и духовой шкаф, белые холодильник, стол и стулья для еды из убранства кажутся ему гаммой флага российской империи, как Марии?.. Но даже та признавала, что лишь шутит, и ей нравятся уютные мелочи – искусственные нарциссы в вазочках, легкие золотистые шторки, завязанные белыми ленточками, магнитики на холодильнике. Август ничего не говорит, только ожидает, когда Отто занесет часть пакетов, и смотрит уже на Олю осторожно: – Я могу там тихо посидеть. Просто чтобы Мария не была одна – вдруг что-то понадобится. – У неё сон очень чуткий, не стоит. Если что-то надо будет, она наберет по телефону – я у неё в списке первых вызовов – или просто любой звук там включит. Воду и таблетку я оставила. А вы что привезли? – Я не знал, что вы любите, взял, что Марии нравится… – Я же говорила, что не надо слад… О, блин… На столе уже несколько упаковок пиццы, салатов и боулов с лапшой, кажется, а из пакетов охранник сосредоточенно выкладывает фрукты и, видимо, не собирается останавливаться. Этим можно накормить компанию человек из десяти – очень прожорливых, сидящих весь день за едой и готовых захватить остатки с собой, разложив по контейнерам. Оля пытается что-то сказать, но в мыслях только «Мы готовимся к какому-то приёму на -дцать персон?». – Вдруг бы что-то изменилось, пока я ехал. И это всё сюда привезли курьеры, я не тратил время. И русские ходят в гости с едой, – с некоторой надеждой сообщает Август. Но выглядит это так, будто он сам понимает, как слаба его отмазка, и все равно старается... компенсировать? Когда Мария говорила, что он извиняется материально, Оля не восприняла это всерьез, теперь же… – С чем-нибудь к чаю, – зачем-то уточняет она. – Я ещё торт… Торт высотой с гору прочих упаковок торжественно водружается посреди стола. Оля потирает лоб, стараясь как-то собраться и все же придумать, что сказать такого, что разрядило бы обстановку. Про то, что спасибо – торт не такой грандиозной как тот, с гербом Питера, про который рассказывала Мария? Про то, что сказали же – не нужно ничего, куда это всё? Про то, что не стоило раскладываться, увозил бы всё к себе в отель или на квартиру, или где он там остановился?.. Всё это слишком нелепо. Когда Оля предлагала ему приехать и звала к себе, она думала про Марию – но не про неизбежную неловкость двух заочно знакомых людей, один из которых отличается широкими жестами, без неё. Оля правда пытается выскрести всё это и вывести разговор на нужную интонацию. Ну сама же предложила!.. – Вы сказали, что ничего не надо, но я подумал, что недавно ещё было Восьмое марта, и с пустыми руками как-то… Поздравляю! – бодро кивает Август, видимо пытаясь взять всё в свои руки. Оля же начинает с малого: – Спасибо, это очень мило с вашей стороны. Но избыточно. Да и Марии в таком состоянии есть не хочется, разве что что-то легкое… – Супчик тоже есть, – Август вытягивает упаковку и неловко отдергивает руки: искры прожигают упаковку. – Извините! Это не из-за… Это из-за состояния Марии и... И вот это – его прорвавшиеся эмоции, торопливо застегиваемые перчатки, последняя фраза – помогают включиться. Оля снова проговаривает мысленно: Мария выбрала Августа, Мария его за всё простила, Мария уверена, что он не угроза им ни в одной сфере. Август важен Марии, а Мария важна Оле. И ему, с его электричеством, его нахождением на чужой территории и со сложной предысторией появления здесь, труднее. Может, ему ещё неприятно – Оля так и не поняла, как там работает это электричество. Скорее всего, он тоже не знает, как себя вести, но очень пытается быть хорошим и полезным. И он точно не заслужил топтаться так на кухне и не знать, что делать. А ещё Оля расслушивает со второго раза, как он произносит имя Марии – как будто выводит пером на бумаге красивейший почерком, аккуратно и надежно. – Суп – хороший выбор, попробуем уговорить Марию поесть, когда проснется. Она выпила две таблетки обезболивающего, вместе с дремотой должно помочь, не переживайте так. Присядьте пока на стул, а ваш телохранитель может сесть рядом. Помню, вы кофе любите, но он только растворимый, ничего?.. Тогда я чайник поставлю, – ловя кивок, говорит Оля. Все-таки чай и кофе никогда не подводят. Как и обращения: – Можете звать меня по имени – я не очень отношусь к фамилии. – Конечно, Ольга, – отзывается он с пониманием. – Тогда… я Август. Это Отто. Очень приятно. Охранник кивает ей, она – ему, но Оля думает о другом. Её имя звучит через не до конца смягченные «л» и кажется так холодным. Как и сам Август пусть немного светлеет, но не до конца. Она облокачивается на стол для готовки возле мойки и говорит, стараясь не давить, но показать, что была бы действительно рада другой форме:  – Взаимно, и лучше «Оля», если вам комфортно. Если нет, ничего страшного. Я понимаю, что вам и так непривычно сейчас. – А вам… Оля? – Август все ещё осторожничает: её имя скатывается, как хрустальный шарик, который ни в коем случае нельзя разбить. Но это всё равно лучше, чем раньше. – Я не хотел доставлять хлопот… Оля честно жмет плечами, жестами уточняя, сколько сыпать кофе и сколько – сахара: – С одной стороны, иностранные оружейные магнаты на моей кухне ещё кофе не пили. С другой стороны… люди от Марии бывали. Вы здесь как близкий Марии. Будь мне такое дискомфортно, я бы не предлагала, а Мария бы не соглашалась. А мы с ней… – она запинается, пытаясь подобрать что-то лучше «так давно друг друга знаем, что это естественно», «не представляем, что могло бы быть по-другому», «принимаем друг друга целиком и полностью». – Мы привыкли так. Она обычно приводила кого-то на посиделки, выходило заранее взять напиток. Так что, может, если будут время и желание, ещё посидим с тем, что нравится вам. Я просто больше чай люблю, так что у меня даже кофемашины нет. Мария говорила, вы ещё что-то непривычное пьете, макиато… или мокачино. – Макиато. Жаль, что традиция нарушилась. И в целом… – Не берите в голову: у неё спонтанно вышло заехать сюда, и… срок сдвинулся, а с вами-то она договаривалась встретиться заранее. – Я не только об этих хлопотах, Ольг… Оля, – Август сцепляет руки в перчатках. – Я не собирался ни втягивать вас в те… рабочие разногласия, которые были у нас с Марией, ни как-либо угрожать. Мое переданное через госпожу Теребкину сообщение было… бестактным. Да и то, что я в принципе собирал информацию, затрагивающую третьих лиц, недопустимо. В смысле, первых тоже, – но это было рабочее. – Сказала бы, что скверная это работа, но это ваше дело. Я первая попросила Аню задать вопрос вне интервью, ваш ответ был в рамках... Но мне интересно, откуда вы узнали… про душу, – все же говорит Оля. У Марии она не спрашивала, чтобы та снова не начала винить себя, что было недостаточно конспирации или защиты, но вообще-то до сих пор любопытно и боязно. Ведь если Август узнал от кого-то – это очень плохо, надо как-то договариваться с этим человеком (или людьми, что вообще катастрофа). Но если он каким-то образом читал их регулярно чистящиеся переписки – это ещё хуже. Во всех отношениях. – Из открытки. То есть… Однажды Мария сорвалась в незапланированный отпуск, и многие гадали, в чем дело. Я тоже подозревал какую-то сложную комбинацию – может ей надо было уйти, чтобы не оказаться вовлеченной во что-то по датам, или это была какая-то уступка, или что-то случилось – так что посмотрел по камерам её маршруты в период отпуска. Увидел, что она приезжала в больницу. Формально там не было её знакомых, но по переводам врачам было понятно, что там лежит родственница банкира Исаенко – а по первой, удалённой, версии дела о ДТП стало ясно, что это вы. Ещё работая, Мария пыталась передать туда же вещи и открытку через других людей. Ничего не передали из-за приказа вашего отца, но медсестры запомнили, что там было написано… извините, процитирую «душе моей Оле» и не было подписи. Ах да, отец же думал, что они поссорились, даже решил прятать её всеми силами от страшной полицейской чиновницы – Мария поначалу не рассказывала, чтобы не расстраивать, но когда Оля узнала… Оля понимает, что закусила губу, когда Август добавляет торопливее: – Я не видел эту открытку и не читал. Её давным-давно выбросили, так что я не думаю, что кто-то ещё мог найти её, а если бы и нашел... я многое использовал, чтобы узнать всё, и, если бы не упорство и возможности, не докопался бы. Даже этот адрес узнал по маршрутам курьеров, он нигде не засвечен. Вы с Марией осторожны, и она делает всё, чтобы защитить вас. – Знаю, – честно кивает Оля, отключая чайник до свистка. – Второе имя Марии – осторожность. Она так долго извинялась, когда… Я её не виню. Вас тоже не буду, раз уж она так решила. Я вообще думаю, что вам повезло друг с другом. Но, если вдруг её осторожности окажется недостаточно для её же безопасности, моего принятия вас тоже не хватит – я буду защищать Марию. – Я понимаю. Я не собираюсь ни обижать её, ни пренебрегать её безопасностью, – он произносит это без недовольства или обиды, хотя и без радости, что вообще приходится говорить то, что, видимо, кажется ему очевидным. – Я рад, что у неё есть вы. И если мы закрыли эту тему, я бы хотел перейти к… смежной. Не поймите неправильно… но Марии точно не нужна помощь? Я всё понимаю, но, когда у неё цикл выпадал на наше время с ней, всё было относительно регулярно, и ей не было так плохо. А сегодня сбой на неделю – и я даже по голосу слышал, что ей ощутимо больно, и вы сказали, уже две таблетки выпила. Вы говорили, что у неё такое бывает, и я знаю, что нервы могут повлиять, что, может, лекарства некачественные или вообще луна не в той фазе, но бывает же и из-за заболеваний. – У ваших знакомых бывало из-за болезней? – мягко уточняет Оля, разливая кипяток. Мария говорила, что у Августа пунктик на здоровье, но даже для такого волнения многовато. И в оставшихся пакетах, как она теперь понимает, лекарства и всё медицинское. – Не было, но… воспоминаний на всю жизнь. Однажды у… – Август заминается, ведет головой, переводит взгляд на свою чашку и тоже говорит так обтекаемо, что Оля мгновенно понимает, что это не девушка… должно быть, сестра: – одного человека было хуже обычного. Сначала бледнела на глазах, потом боль и слабость до обморока – я едва успел поймать. Крови столько… И молчала же, что плохо, потому что «ну а как бы я тебе объяснила…»! Я позвал врачей, те сказали, что это может быть маточное кровотечение, а если оно, то счет идет на часы. На дому проверить невозможно, и мы сорвались в больницу. И только там, уже перед кабинетом УЗИ, выяснилось, что она выпила обезболивающее, которое усиливало кровотечение, и не поела, потому что аппетита не было. Все равно давление сдали, анализы срочные… То есть, померяли давление, сдали анализы, оказалось, нет ничего. Но мне сказали, и ладно, лучше перетревожиться, чем пропустить угрозу... Я не хочу зря дергать Марию, но, если есть что-то нетипичное по симптомам… – Ничего. Это первый день, крови не много. Из-за нервов часто бывает такая слабость и боль, – мягко отвечает Оля. Подозрение на болезнь у сестры – да, врагу не пожелаешь... И если у неё и были сомнения о том, о чем стоит говорить, а о чем нет, то теперь Оля продолжает: – Двадцать третье и восьмое – такое себе испытание на её работе. Все ждут, что к двадцать третьему именно Мария что-то праздничное организует, а Мария не видит причин, по которым именно она должна заниматься праздником ведомства. – И даже Оля, не вовлеченная толком в её службу, видит, как сложно найти открытку для защитницы – все сплошь для мужчин, а женщины на картинках в «форме» только из секс-шопа. – В этом году она же ещё работает с инициативой народной полиции или чем-то типа того, она очень занята, а тут ещё её отчитать пытались за то, что стол на праздник какой-то не такой. Мария просто в своем кабинете закрылась, да и всё. Ну а к восьмому её заставляли выступать с докладом о фальшивых успехах по чужим начинаниям – якобы почти то же, что у неё, и да, там не доклад, а ерунда, но якобы к восьмому ей никто замечания не сделает. Мария отказалась, но там другую женщину нашли, она ещё по этому поводу себя изгрызла. А в само празднование на работе она весь день на ногах была, чтобы как-то поддержать ту женщину, всех поздравить, проследить за порядком на корпоративе, принять все свои поздравления, от которых нельзя отвертеться. Статс-секретарь сказал, что этот праздник противоречит традиционным ценностям, но вот лично Марии он искренне желает простого женского счастья… – И она сказала, что хочет сложного женского – а он может помочь в его достижении, помолчав хотя бы день, – с благоговением кивает Август. Судя по задумчивому взгляду, Мария ему все это рассказывала – но без тех акцентов, которые делает Оля. – Понятно. Жаль, у меня не вышло приехать раньше. – Мария бы все равно работала – она и ко мне заехала почти сразу после министерства, уже здесь переоделась. Она с первой работы хоть немного трудится восьмого марта и первого мая, потому что для неё это не совсем про отдых. – Сложно найти, что для неё про отдых! То бумажная работа, то переписка, то приказы сверить, то какая-то операция межведомственная, то реформа… Я не жалуюсь, – торопливо добавляет он. – Это часть её характера, это огромная сфера её жизни, и ей нравится приносить пользу, я уважаю это. Не мне об этом говорить, но иногда будто бы надо остановиться. – Правда надо. И помочь сделать это: уговорить что-то делегировать, предложить что-то отложить, напомнить о важности расслабления. Она однажды неделю сидела над каким-то отчетом с цифрами, которые не сходились, я её с трудом вытащила в гости к знакомым развеяться – и ей намного легче стало. Или… О Марии говорить легко и приятно обоим, и Оля делится историей маскарада в галерее (все равно фотки оттуда, хоть и в ужасном качестве, он видел), а Август – тем, как они ходили вместе в министерство на коллегию. Кофе разбавляется молоком, а разговор – пониманием, что Мария – самая благодатная тема. Она и с Августом сидела на капельницах, оказывается, а Оле не говорила – чтобы не триггерить, видимо. Она внимательна одинаково к чужим привычкам и делам на работе, проницательна и умна, предусмотрительна и всегда находит выходи из ситуации. Иногда до вредного упряма, но всё равно самая-самая... Оля буквально заслушивается тем, как Август рассказывает о Марии, нарезая куски торта, – его акцент смягчается, он иногда делает паузу, выбирая самое подходящее слова для неё и своих эмоций, он рад делиться воспоминаниями. Обсуждать с ним Марию странно, но безопасно и приятно – он понимает Олю, тоже смотрит с искренним интересом, и неловкости от того, что за столом многое, очевидно, не прозвучит, нет. Они стараются находить другие точки пересечения, но о себе обоим рассказывать уже сложнее. Оля пробует шоколадно-белый крем, отдающий чем-то сметанным, и отметает кое-что: про больничное говорить не хочется, путешествия не совсем то, на спектакли и в картинные галереи Август не ходит, разговор о технике Оля просто не сможет поддержать… Зато кинематограф идет неплохо. Август с интересом слушает про цветовой код в «Субстанции» и с жаром обсуждает слоган про лучшую версию себя. Он переходит на тему медийности, но, заметив, что Оле это не очень интересно, аккуратно возвращается к фильму. С этого переходят на фотосессии, обсуждают локации, освещение, концепты. Даже добираются до снимков на смартфонах под рассказы о самых сложных сценах: «Я была в дли-инном белом платье и присаживалась на низкую скамью: девушка-фотограф очень долго разглаживала его складки, чтобы было красиво» «Я должен был сниматься на обложку после ночного перелета с пересадкой. Думал, что все в порядке, пока гример не начал жаловаться, думая, что я не знаю языка, что такая фактура идет не на вампирскую тему…». Оказывается, Августу предлагали контракт на съемки, но, понятное дело, его приоритеты и время не позволили даже задуматься о подписании. Оля советует фотохудожницу в Москве, которая создает настоящие полотна – вдруг время и желание будут – прежде чем разговор обрывает мелодия. Август тут же встает, но Оля качает головой: – Не стоит, это её рабочий телефон. Она либо отключит, либо поговорит, но не надо мешать, пока она чего-то не сделает. Звучание действительно длится не дольше десяти секунд, а дальше голос Марии наливается сталью с каждой фразой: – Генерал-лейтенант Архипова на связи… Короче… А чего вы ждали?.. Ещё раз: суть вашей проблемы в том, что вас все же отпинали за то вранье. Я сразу говорила, что оно недопустимо, вы не послушали. Чего вы теперь хотите?.. И для чего мне это делать?.. Ваши инсинуации утомляют… Кстати, вы же помните, что все разговоры на моем рабочем телефоне записываются, и ваше… Алло? Я вас не слышу. Мария, видимо, отключается, и Август не садится, но уже смотрит перед движением из кухни на Олю – и та кивает: – Пойдемте. Мария все ещё сонная и усталая, бледная не до прежнего почти перламутра – ей немного лучше, но халат и плед она не отодвигает. Она приглаживает волосы и улыбается, видя их: – Август, Отто… Август, извините, что так всё… – Всё хорошо, – он опускается на корточки перед диваном, чтобы Мария не тянулась вверх машинально, осторожно проводит по овалу её лица. – Как вы себя чувствуете? Может, ещё таблетку? Или ещё что-то? – Терпимо, ничего не нужно. Долежать ещё немного надо, и всё будет хорошо. Оль, а вы кофе пили? Чайник ещё тёплый? – «Всё в порядке? Тебе не в тягость?». – Подостыл, но погреем. Август много еды привёз, тортик мы без тебя начали, но супчик весь тебе. – «Всё в порядке, мы нашли общий язык». – С лапшой и курочкой? – ещё больше оживляется Мария. – С лапшой и курочкой, – торжественно кивает Август. – Я поем, – обещает Мария. – Только ещё немного… Оля не знает, сколько длится это немного. Она садится на кресло возле дивана, Август устраивается рядом с Марией, чтобы гладить её волосы, разговор переплетается и расплетается по темам и фразам, время дробится секундами и течет минутами. Полуденный свет, начинающий заливать её зал в желтым и зеленых тонах, заставляет щуриться, но Оля только сползает немного по креслу, чтобы не вставать. Она хмурится, слушая слова Марии об тянущемся недовосьмомартовском инциденте, но по реакции Августа понимает, что всё неплохо, они справятся. Странно слушать всё это с кофейным послевкусием во рту и в домашней одежде, но Оля слушает и сочувствует. Мария выкапывается из-под пледа и халата, когда отходит в уборную, но вернувшись, снова накидывает то и другое. Август снова гладит её по голове, в какой-то момент ловит её взгляд на волосы Марии, вопросительно приостанавливается, но Оля мотает головой, и он продолжает. Ей спокойно, немного грустно, но больше – тепло. И, наконец, Август с Олей одновременно ловят мгновение, когда болезненная складочка на лбу Марии разглаживается. Цикл будет ещё четыре с половиной дня, но ей легче, и больше таких лёжек не будет. В блаженно моргнувших карих глазах целый мир – успокоившийся, отболевший и замерший в момент облегчения. Оле ещё думать, как бы вежливее впихнуть Августу обратно хотя бы часть еды, поскольку в холодильник все не влезет, Оле провожать Марию, Оле напоминать N о встрече завтра, и готовиться к этой встрече, выбирая платье и белье, но сейчас существует только это облегчение. Оле спрашивать потом, а как Август поздравил Марию с восьмым – они не успели обсудить – и отчаянно флиртовать с N, принимая своё поздравление, но сейчас она тянется к Марии, поправляя плед и халат, чтобы не свалились с плеча. Оле через пять дней тоже лежать креветочкой под халатом, подаренным Марией, обнимать подушку, мечтать про побольше исследований женского здоровья, но и сейчас, и всегда она знает – и Мария тоже знает.