Бог из замерзшего Ада

      Рокки впервые видит столько снега: он повсюду, в воздухе и на земле, укрывает крыши и людей, особенно неподвижных парней в серых шинелях – по погонам ясно, что военные. Спускаясь по трапу самолета, она поскальзывается на обледеневшей последней ступени. Аполло обзывает ее глупой неумехой, но поддерживает за локоть. Верный, старый друг – Рокки любит его, иначе ни за что сюда бы не поехала.       Какой же это глухой, дикий, забытый Богом край! На целые мили вокруг нет ничего, кроме белых заснеженных просторов. Изо рта и ноздрей вырываются клубы пара, щеки колет мороз, на ресницах нарастает настоящий иней – для Бальбоа Россия все равно что замерзший Ад. Но Аполло веселится, подмигивает агентам КГБ, озирается по сторонам и предвкушает бой – на промерзлой почве Крид расцветает подобно весенней нежной розе.       Хорошо, что он счастлив. Плохо, что не настроен серьезно. Но главное: в нем нет страха даже после первого поражения. По себе Рокки знает, насколько важно не бояться начать снова, когда в прошлый раз тебя уносили из зала на руках с сотрясением, переломами и кровотечением. Если ты боишься, ты проиграл до первого удара в гонг.       Но до боя далеко. До боя целых несколько недель и сотня часов тренировок. Рокки надеется, что Аполло сосредоточится на них – он опытный спортсмен, несмотря на странную привычку скрывать этот факт за сверкающим фасадом маскарадных костюмов и эффектных, эпатажных выходов на ринг. Она постарается привести его в чувство. Будет день за днем повторять горькую правду: Крид уже стар для бокса и давно отошел от дел, а значит, придется приложить вдвое, нет, втрое больше усилий, чтобы одолеть этого огромного, устрашающе мощного, равнодушного Ивана Драго.       Он едва не убил Аполло. Рокки не сомневается, что еще один шанс он не упустит. Не в своей стране. Не на глазах у своей жены. Не среди людей с мрачными, жуткими лицами, которых он гордо называет своими товарищами.       Он мечтает прикончить Крида. Доказать в бое-реванше собственную несокрушимость. Завершить соревнование настолько кроваво и жестоко, насколько получится: здесь, в Советском Союзе, ему за это ничего не будет.       Рокки беспокоится, залезая в черную длинную машину сопровождающего. Смех Аполло доносится до нее как будто издалека. Снег под колесами снаружи звонко скрипит, а ураганный ветер поднимает бурю на востоке – и в сгустившемся серо-голубом цвете снежного бурана Бальбоа чудится твердый, прямой, ничего не выражающий взгляд Драго, который он бросил на нее, когда Аполло, отправленный в нокаут, упал на настил.       В этом взгляде, думает она, не было ничего, кроме снега; ничего, кроме ужасного, пробирающего до костей холода.       Совсем как здесь, в городе с непроизносимым названием Крас-но-гур-бинск.       Машина, пробуксовывая, трогается с места, и Рокки отгоняет ненужные мысли. У нее еще будет время – куча времени – поразмышлять о Драго, но только после того, как он проиграет. А он проиграет. Обязательно. Либо так, либо Крид улетит домой в цинковом гробу.       Впрочем, Бальбоа оптимистка. И в Аполло она всегда верила больше, чем в себя.

***

       — Ну что за глушь ты выбрала! — восклицает Аполло, бросая на пол сумку. В деревянном доме – кажется, он называется изба – толком ничего нет, кроме печи и кучи ковров. Разумеется, бывшему чемпиону, привыкшему начинать свой день с потягивания коктейля у борта собственного бассейна, настолько бедная обстановка не понравилась. — Край земли!       Рокки вздыхает.       — Иначе ты не сконцентрируешься на подготовке.       Крид легко отвлекается, в нем нет былой сосредоточенности – никогда ее не было, если уж честно, – так что Рокки заранее решает действовать твердо и жестко: чем меньше соблазнов, тем лучше, а предотвратить легче, чем исправить. Недовольно сморщенное лицо Аполло вряд ли ее разжалобит, но его осуждающее молчание вынуждает Бальбоа добавить:       — Холмы, поля, снег… Здесь ничего лишнего.       — А что, в СССР есть места, где что-то есть? Что-то кроме этого?       Он фыркает, эмоционально, громко, и хозяин дома – а может, очередной агент разведки – заинтересованно поворачивает голову.       Рокки становится неуютно.       — Ты хочешь выиграть или нет? — спрашивает она серьезно. Только тогда Крид успокаивается – не отвечает, конечно, зачем повторять очевидные вещи, однако пламя недовольства в нем постепенно потухает. Когда Аполло спокоен, он даже выглядит моложе; Рокки ободряюще хлопает его по плечу.       Тони Эверс, тренер Крида, незаметный, все подмечающий, незаменимый, показывается из-за их спин и вкрадчиво предлагает:       — Начнем готовиться?       Аполло слушается с сыновней почтительностью – с Тони ему не до жалоб.

***

      Поздними вечерами стужа здесь ужасная. Ветер завывает, как голодный младенец, брошенный на произвол судьбы в детской кроватке; может, потому Рокки часто думает о Роберте. Он остался в Филадельфии с Эдрианом, ему ничего не грозило, но Рокки все же чувствует себя виноватой: мать из нее какая-то легкомысленная. С одной стороны, она ведь зарабатывает деньги, благодаря которым сын спит на мягкой постели в просторном, богато обставленном особняке, но с другой – это далеко не все. Состояние – пыль. Рокки выросла в отвратительном бедном клоповнике, и ничего. Гораздо важнее, что Роберт не видит мать месяцами. В будущем, должно быть, это на нем как-нибудь да отразится.       Тяжесть сдавливает ее грудь. Поли спрашивает, в чем дело, но ему не понять – вечный холостяк без жены и потомства, лучше бы он остался с Эдрианом, своим братом, чем тащился за Рокки через половину земного шара. Так что она упрямо молчит, подкидывая в печь дрова, и тянет, как жвачку, треволнения о ребенке, которого родила и постоянно покидала то ради своих, то ради чужих боев и титулов.       Ненароком Рокки задается вопросом, какая мать у Ивана Драго – как она или еще хуже? Боксерами, сильными боксерами, не становятся сытые и изнеженные мальчики из счастливых семей. Для Роберта ей бы хотелось совсем другой судьбы – зарабатывай мозгами, сынок, а не кулаками и головой-грушей для битья. Но это Бальбоа-младший. А Драго? Иван молод, наверняка тень родителей еще следует за ним по пятам, неотступно и зловеще. Желали ли они, чтобы сын стал двухметровым убийцей, Сибирским экспрессом, разил врагов с высоты впечатляющего роста и безучастно давал комментарии журналистам над безжизненными телами соперников «если умрет, значит умрет?»       Желали ли?..       Рокки возмущенно цокает – да какая ей разница?! Русский всего лишь конкурент. Каким ребенком он был, ей неинтересно. Ей надо бы вернуться к своему побыстрее, а для этого следует загонять Аполло до седьмого пота и победить, вот и все. Не больше, не меньше.       И никакой плач стужи за окном этого не изменит.       Она кивает сама себе пару раз и идет спать, но по пути косится на вырезку с фотографией Драго за зеркальной рамой. Он на нее не смотрит, только играет мускулами. Большой, очень большой, и… молодой. Такой молодой, что Бальбоа начинает ощущать свой возраст четче.       Да и к черту все, решает она. К черту.       Вот посмотрите, русские: под бурю Рокки заснет так же сладко, как и всегда, а проснется наутро с ясной головой, избавленной от незваных образов чужих бойцов.

***

      Аполло тренируется день и ночь. Усерднее, чем Рокки ожидает, однако этого будто бы все равно недостаточно – русский-то тоже не на месте сидит, хотя о нем ничего не слышно. Ни радио, ни телевизоров тут, в конце концов, нет. Информационный вакуум, говорит Поли, и он прав – удивительно, но да, Рокки признает.       Она присоединяется к Криду, как он когда-то присоединился к ней. Каждый день начинается с пробежки по округе – солнечные лучи отражаются от снега и слепят, как автомобильные фары, но Рокки привыкает. Что ей больше всего не нравится, так это гнаться за быстрым длинноногим Аполло в кожаной куртке, отороченной мехом – она как в скафандре в открытом космосе, до того неудобно.       А еще за ними неотступно следует черная машина с двумя агентами внутри. Сначала Рокки забавляется: серьезно, парни? Следите, чтобы мы, американцы, ненароком не украли ваши сугробы и сосульки? Или не ринулись бы к секретным военным базам с атомным оружием, что распростерлись в длинных туннелях подземелья? Мы спортсмены, боксеры, к чему это все… Но слежка продолжается, и Бальбоа немного грустит. В политике она совершенно ничего не понимает, но и такой дуре, как ей, ясно, что большие боссы за трибунами и в высоких кабинетах здорово напортачили когда-то и не особо спешат исправлять за собой бардак.       Зато природа в России раскрывается: невероятный простор, чистые ручьи, прозрачное небо без единого облачка, иногда оно окрашивается в нежно-розовый, акварельный цвет – Рокки обнаруживает интересную закономерность между этой красотой и будущими серьезными морозами. Здесь ей легче дышится, правда легче, тело несется вперед само, сильное, упрямое, воодушевленное; Бальбоа давно такой не была. Она наслаждается, взбираясь на пригорки и холмы, с восторженным визгом спускается с них, едва успевая переставлять стопы, жестами уговаривает местного одолжить лохматую мощную лошадь и катается на ней без седла до поздней ночи, а потом энергично бьет грушу на растяжках, подвешенную в сарае, и хочет еще, еще, еще нагрузки – до бесконечности.       В свои двадцать она волновалась о том, как бы заплатить за свет и когда поесть – в обед или вечером, в свои тридцать разбрасывалась свалившимися на голову деньгами и неуклюже вила семейное гнездо, а сейчас… Сейчас Рокки составляла компанию Криду и жила. Жила как никогда раньше.       Ну и ну! Жить – и в Советском Союзе!       Что за шутка!       Аполло тоже старается. Он старичок, но бодрый; давай, чемпион, ты можешь больше, орет Рокки, смотря за тем, как Аполло подтягивается на перекладине. Следя за ним, за его неустанными попытками закалить себя, она начинает мысленно повторять, что опыт – это преимущество, это сила, это ресурс, которого у Драго недостаточно. Что контроль дыхания Аполло, его изумительная подвижность, скорость, выносливость на чаше воображаемых весов перетянут на себя силу удара, хладнокровие и габариты Ивана. Победа становится не иллюзорной дымкой, а вполне осязаемой, реальной перспективой. Рокки реже переживает и гораздо чаще предается смутным мечтам о том, как оно будет уже после.       Аполло умудряется на спарринге поставить ей фингал под левым глазом и кричит:       — Витаешь в облаках, итальянская кобылка! Смакуешь мой скорый триумф?       Рокки хмыкает – боли толком нет, но мышцы лица не двигаются.       — Размышляю, сколько переломов обеспечит тебе русский! Не зазнавайся!       И они оба смеются – счастливо и легкомысленно, как в старые добрые времена, как на родине, как между победами в боях по защите чемпионского титула.       Как если бы никакого Ивана Драго не было.       Но его и нет – образ растворяется в памяти, а опасность превращается в утихающее эхо. Рокки старается не дать себя обмануть и одурачить, но все случается само собой, и она плывет по течению бок о бок с Кридом, совершенно теряя в потоке бурной горной реки жизни инстинктивное ощущение готовящейся засады.       Но потом в Красногурбинск неожиданно прилетает Эдриан. Его появление дарит возможность Рокки сбросить наваждение, насланное суровой – и такой чертовски гармоничной – русской зимой.

***

      — Я не смог быть вдали, — признается Эдриан, застенчиво сжимая и разжимая ладони в рукавицах. — Я скучал по тебе.       Рокки непонятливо глядит на него с расстояния. Он как призрак совершенно иной, американской, реальности, и здесь ему не место. Не среди лесов, гор, льда, мороза, ветра. Эдриан тут чужой, он будто и сам это осознает – ему холодно, неуютно, страшно, а единственная поддержка – жена – стоит как вкопанная и не спешит подойти и обогреть. Не очень-то похоже на Рокки, которая кидалась ему на шею при каждой встрече и венчаться в церковь повела почти силком, буквально взяв за грудки.       Но Бальбоа действительно немного… изменилась.       — Я тоже скучала, — отзывается она по привычке, но не чувствует того, о чем говорит. Очень несправедливо по отношению к Эдриану, к его искренним наивным порывам, да разве Рокки выбирает, как думать? Она старается быть хорошей женой; ладно, если честно, то старается не быть плохой, между этим две большие разницы, однако не выходит. Не получается.       Рокки ошпаривает виной.       — Я с тобой… несмотря ни на что. — Эдриан грустно улыбается, словно все понимает; подумаешь, какая малость – он всегда любил ее сильнее. Ничего страшного. Переживет.       — Несмотря ни на что? — вторит Бальбоа рассеянно.       — Ни на что.       Рокки, наконец, идет к нему.       Добрый, славный Эдриан – она сразу приметила в нем будущего мужа. С той минуты и до сегодняшнего момента ни разу Рокки не пожалела; возможно, потому так горько обнимать его, ничего в сущности не испытывая, кроме легкого укола раздражения от вмешательства в устоявшийся, налаженный жизненный ритм. Это как предавать бездействием, мысленно. Рокки ненавидит себя, утыкаясь в шею Эдриана, а потом вспоминает: вместе они девять лет. Приличный срок, как ни крути. Многое перенесли, и вот это тоже перешагнут, пусть и не сразу.       Она звонко чмокает Эдриана в губы в благодарность за преданность и верность, а потом спрашивает про сына. Разумеется, он с няней; Роберт давно воспринимает ее как члена семьи. Рокки остается лишь вздыхать: как-то все выходит неправильно, наперекосяк…       После боя – после победы – она обещает себе это исправить. Пересмотреть приоритеты и переоценить ценности – или чем там обычно занимаются люди, которые достигают среднего возраста?       Но пока все останется как прежде. Семья позади. А ринг и звон гонга впереди. Так близко, что нужно только руку протянуть – и ухватить. Крепко ухватить.       А затем ударить.

***

      — Пресс-конференция в Москве? — фыркает Аполло.       Поли деловито кивает.       — Ну, русские посчитали, что это справедливо: одна встреча с журналистами в лучшей стране мира, а одна – здесь.       — Тащили бы тогда своих журналистов сюда, к нам, — бормочет Тони, бинтуя Криду кисти. — Ехать в Москву – терять часы тренировок!       — Обещали предоставить спортзал, — напоминает Рокки. — Наглые мерзавцы!       Рокки огорошена: за две недели до боя срываться в столицу Советского Союза по меньшей мере странно. Однако территория чужая, правила тоже, и их стоит соблюдать – для безопасности. И в глубине души – или не в глубине, но в любом случае в том месте, которое, как она надеется, никто не заметит – Бальбоа в предвкушении.       Москва – это что-то новое. И Иван Драго в Москве – тоже.       Каким она увидит его там?       Аполло на пробу бьет по привезенной из США новенькой макиваре и цокает.       — Поедем, — заключает он. — Они что, думают, Крид испугается? Клянусь Богом, я им покажу, что такое Америка!       Макивара под его ударами жалобно скрипит, венчая конец разговора. Рокки переглядывается с Тони; ты считаешь, это ошибка? Но Тони молчит, а если он не знает, то обращаться Бальбоа больше точно не к кому.       Москва, грезит она, по привычке боксируя с воздухом – джеб, кросс, хук левой, хук правой, – Мос-ква.       И Иван Драго.       Дра-го.

***

      Скорее всего, дело не в том, что делегация иностранная. Дело в том, что делегация американская. Иной причины для столь ошеломляющего недоверия Рокки попросту не может себе вообразить.       Путь до Москвы на самолете занимает семь часов – до чего большая все-таки страна, – а от аэропорта до гостиницы еще минут сорок, и все это время случайные прохожие и обыкновенные служащие и работники смотрят на Аполло и всю его команду, как на инопланетян. Ну, не в том хорошем смысле, в каком встречают пришельцев в научно-фантастических фильмах: вау, вы гости из будущего, от которых мы отстаем в развитии на миллионы световых лет, дайте нам хоть крупицу своих знаний и опыта – и мы будем менять мир к лучшему. Нет, здесь все происходит как в ужасах, триллерах, как при апокалипсисе.       Вы прибыли, чтобы захватить планету. Вы злобные, мерзкие твари, лишенные сочувствия, доброты и жалости, и мы вас ненавидим. Мы следим за вами. Мы подслушиваем ваши разговоры. Мы готовы отразить нападение, поэтому держим за спинами ножи и пистолеты.       Мы вас презираем, а не боимся. Будьте очень осторожны… И оглядывайтесь, заворачивая за угол.       Рокки передергивает. Она не в ужасе, конечно, но вынужденно признает, что нервничает. Сияющая улыбка Аполло, чаевые, которые он пытается отдать официантке в аэропорту, осторожные похвалы блюдам и архитектуре – ничего не смягчает то очевидно удручающее впечатление, которое они, американцы, производят на местных. И самое обидное – это впечатление рождается само по себе. Ни Бальбоа, ни Крид, ни Тони, Поли, Эдриан не делают ничего, буквально ничего, чтобы его заслужить, а оно все равно есть. Одного существования достаточно для подозрительности, настороженности и мрачной отрешенности.       Наши страны, думает Рокки, разделяет океан, а чувство такое, что мы в разных вселенных.       Но, если честно, теперь она лучше понимает, почему Драго, его жена и все сопровождение в США вели себя столь напряженно. Вы были в логове врагов, да? Вы привыкли защищаться.       Вот в чем разница: сталкиваясь с непонятным и чуждым, Аполло продолжает наглеть. Панцирь нарастает, делая его непробиваемым. Русские готовы уколоть взглядом, словом или делом, но они не достанут. Аполло только подмигнет и засмеется. А Иван молчаливо подождет. Подождет сколько надо, а может и дольше – а потом попытается убить. И убьет. Еще как.       Рокки улавливает истину. Ей наконец-то все становится ясно.       Москва ведь третий Рим. Вечный город бесчисленных тайн… и ответов на незаданные вопросы.       Таких Иванов, как Драго, здесь двести миллионов. Она встречается со многими из них по пути в столицу; наверное, потому ее и озаряет, когда аккуратная стена Красной площади впервые мелькает за окном машины.       Больше никаких наваждений и иллюзий – от них ни следа.       Для Аполло бой будет всего лишь шансом вернуться на сияющий Олимп. Вспомнить дни былой славы. Удовлетворить накатывающее ощущение никчемности, которое хорошо знакомо любому возрастному спортсмену: как раньше ты уже не можешь, а как сейчас – не хочешь. Это просто… игра задетого эго. Слепое желание доминировать. В общем-то, ничего по-настоящему серьезного.       Для Ивана Драго и его страны – это война.       Битва со злом.       Это… всё.       Драго не проиграет. Ему не позволят.       Если бы они были просто иностранцами… может быть. Но они – американцы.       И Рокки, сглатывая вязкую слюну, вставшую в горле комом, как наяву видит: Аполло падает за секунду до того, как она успевает выбросить белое полотенце на ринг. Он заваливается, словно получил фугасным снарядом в голову, и больше не встает. Рефери считает два, четыре, шесть, восемь, десять – и все. Не поражение, оформленное в нокауте, нет. Смерть.       Смерть под взглядом льдистых глаз Драго и скрытых в тени членов правительства.       Разве возможен иной исход, если бой все-таки состоится?       Сама Москва отвечает Бальбоа заунывным звоном церковных колоколов откуда-то издалека: нет.

***

      Она пытается поговорить об этом с Кридом, но он и его гадкая гордость…       — Тебе промыли мозги парни из КГБ, — посмеивается Аполло. Веселье в нем не мелькает, скорее разрастается новый слой панциря-брони – уже не от чужих, а от своих. — Не забудь сменить памперсы, итальянская кобылка.       Рокки не обижается – да и из-за чего? Никаких аргументов у нее толком нет, кроме бесконечных «мне кажется» и «я думаю». Но предчувствие, дурное предчувствие непоправимой ошибки гложет ее все сильнее. Навязчивые мысли, которые врожденное косноязычие не позволяет облечь в убедительные слова, довлеют над Рокки, как гильотина над каким-нибудь зазнавшимся европейским королем. Она засыпает и просыпается с ними. Она ими дышит.       Эдриан печально замечает:       — У тебя нервный срыв. — Бальбоа отмахивается и трет виски, а муж продолжает: — Поехали домой, Рокки. К сыну. Помощь Аполло, долг – это все… Я не знаю. Это все больше не для тебя. Если кончать с боксом, то сразу, ты ведь уже обжигалась. Поехали? Я прошу тебя. Хотя бы раз сделай правильный выбор.       Правильный выбор. За правильный выбор Рокки цепляется, игнорируя раздражающее доказательство неверия Эдриана в ее силы. Выбор – вот что важно. Выбор в том, чтобы не дать Аполло, этому упрямому сукину сыну, умереть здесь, в бойне, где все против него – где всё предрешено. Он сам никогда ни за что не отступится, – когда было по-другому? – но Рокки лучше потеряет их дружбу, чем потом будет стоять над могилой с букетом цветов в руках, потеряв Крида.       Хотя бы раз, да?       Бальбоа отнимает ладони от лица.       Она сумасшедшая. Больная на голову, вот уж точно. Безмозглая, заторможенная, откровенно глупая с рождения, такая ей досталась доля. Но глупость подпитывает отчаянность и смелость. Решительность. Бескорыстную жертвенность, если совсем пафосно.       А все это ей очень пригодится на пресс-конференции завтра.       Последний рывок – и нокдаун.

***

      У Рокки есть пять часов и один англо-русский словарь       В тайне ото всех, укрывшись в ванной, она старается составить предложение из слов. Пот льет градом и стекает по щекам – языки, науки, учеба даются тяжелее, чем восемьдесят отжиманий на брусьях и десять раундов спарринга на ринге. Рокки бесится, потому что ни черта не выходит, однако не отступает. Ну что-то же Драго поймет, верно? Кто знает, может, он такой же тупой, как Бальбоа, но читать явно умеет, сложит два и два, правда? Правда?..       Важно. Читай. Я отрицание враг. Я хочу жизнь друг Крид. Счастливо жизнь. Убийство плохо. Ты выигрыш. Он проигрыш. Это честно. Не убивать Крид. Я дать все за не убивать Крид. Согласие? Ты согласие? Дай знание. Найди меня.       Кошмар какой идиотизм – Рокки это чувствует кончиками пальцев, просматривая результат. Она добавляет все то же самое, но, наверное, более грамотное на английском на случай, если Иван его знает – шанс мал и все же не равен нулю.       Только потом она серьезно задумывается.       Что за дилемма такая – она, ненавистная американка, или родина, жена, правительство? Что Рокки может дать настолько весомого? Немыслимо, чтобы Драго согласился. Он разорвет бумагу – и это еще если Бальбоа сумеет ее передать – и бросит ей под ноги. Или сдаст агентам разведки, и ее тут же уведут на расстрел или копать рудники в Сибири.       Она выдыхает, вдыхает, выдыхает снова. Как перед защитой чемпионского титула, только цена авантюры – не растоптанная гордость, а сломанная дальнейшая судьба. Но Бальбоа рисковая, дурная, неумная женщина, она любит Аполло Крида слишком сильно и слишком упорно и успешно противостоит страху, здравому смыслу, гласу разума, чтобы теперь отступить.       Решено: Рокки попробует достучаться до Ивана Драго. Как спортсмен спортсмена он ее, возможно, поймет. А если не поймет…       Что ж, она не думала об этом. Подумает потом. Наверное.

***

      Пресс-конференция проходит в монументальном зале с крайне строгой архитектурой. Везде прямые углы, резкие скосы, громадные колонны и вдохновляющие – наверное – надписи. Обстановка кажется Рокки вылизанной, бело-серой, практически больнично-стерильной, но не как в роддомах, например, не как там, где появляется жизнь или там, где жизнь спасают. Это скорее финишная прямая – морг и холодильники в стене. Немного не по себе, самую малость некомфортно и неестественно, но Бальбоа не из робких – таким ее не спугнуть.       Иностранных журналистов тут нет. Не допустили, объясняют ей, и неудивительно: СССР закрыт наглухо, заколочен, гостей за железным занавесом не жалуют. Среди русских много мужчин в очках с металлическими тонкими оправами, парочка девушек в темных юбках и пиджаках, микрофоны, массивные камеры, куча проводов. В отличие от американских пресс-конференций, на этой довольно тихо. Люди переговариваются вполголоса, создавая монотонный гул, но он не раздражает. Больше походит на белый шум в филармонии перед началом концерта духового оркестра.       Рокки медлительно озирается. Записка, сложенная вчетверо и запрятанная вглубь заднего кармана джинсов, тянет ее своим колоссальным весом вниз, припечатывает к плиточному холодному полу. Но ее нужно отдать, никаких иных вариантов. Поэтому Бальбоа как бы мобилизует ресурс тела и держит под контролем всплеск адреналина. Со стороны она точно само спокойствие и беззаботность – любуйтесь, КГБ. И ничего не подозревайте.       — Лица как на похоронах, — бурчит Поли, толкая локтем седого оператора.       Аполло приподнимает брови и спрашивает:       — А переводчики? Они вообще есть?       Идя к возвышению с длинным столом, они обсуждают сложности понимания носителей разных языков. Рокки не присоединяется к разговору, лишь внимательно слушает и ловит мысли, проносящиеся со скоростью пулеметной очереди: тренер Драго говорил по-английски, жена им владела, кое-кто из делегации… Но не он сам. Обычно он молчал.       Переводчиками будут русские. Преимущество на их стороне. Они понимают американцев и сознают, что те – то есть мы, то есть Рокки – ни черта не разбираются в сложном, заковыристом, грубом русском месиве звонких согласных и гласных. Обидно и весьма опасно для Бальбоа. Если записка попадет не к Ивану Драго, то итальянскую кобылку загонят в стойло без шанса на побег на вольные луга. Хотя… какая разница. Там ведь и по-русски есть…       Рокки вскидывается. Хватит, Бога ради! Сделай или умри уже! К чему нытье и сопли? Она не пятилетняя девчонка из бедного квартала – больше нет. Нет никакого страха, есть намерение и извилистый путь к цели. Путь, ведущий к…       Зал оживляется, и Рокки поднимает голову.       Забавно, что она слышит Драго, прежде чем видит его. Все, что с ним связано, ужасно неправильно и нелогично.       Шаги его сопровождения, шаги Ивана – поступь высокого, тяжелого человека, массивного спортсмена с крепкой стойкой, с заземлением, как это определяет Бальбоа. Щелчки фотоаппаратов. Неразборчивые высказывания, чей-то доброжелательный смех. Скрип выдвигаемых стульев, барабанящие по столам пальцы. Сгустившаяся атмосфера скрытого, задекорированного противостояния, и взгляды.       Русские смотрят на Аполло, на Тони, на Поли и на Рокки. Выжидают, когда американцы займут свои места. Оценивают – судя по виду, не слишком высоко. И думают. Строят планы. Отсчитывают дни до уничтожения.       Какая жуть.       Рокки прогоняет тревогу, внезапно поколебавшую ее уверенность. Она сосредотачивается на Иване. Как и всегда, он в военной форме, одет с иголочки, выправка солдатская – кажется, советские спортсмены взаправду служат в армии. Сидит в центре, будто палку проглотил. Ничуть не более расслабленный, чем в Америке. По правую руку – жена Людмила. Высоченная, беспристрастно замечает Бальбоа, ненамного ниже Ивана. Пловчиха, кажется. Олимпийская чемпионка. Закулисный кукловод с короткими волосами цвета созревшего пшена и четко очерченными губами. Красивая стерва – Рокки как-то неудобно находиться с ней в одном помещении. Будто Бальбоа немытая грязная деревенщина, столкнувшаяся с выброшенной на берег русалкой. Сиреной, пожирающей моряков с жилами и костями.       Дело, дело. Думай о деле.       Рокки оценивает обстановку: слева от Драго сядет Аполло, все внимание – на виновниках торжества. К Ивану не подберешься, не вызвав вопросов, поэтому она выстраивает единственно верную стратегию: ждать конца пресс-конференции. Ведь будут рукопожатия, если, конечно, Аполло не устроит драматичный скандал.       Сковав себя в доспехи из терпения, Бальбоа проходит к своему месту.       Все течет своим чередом. Натянуто приветливо и долго.       — Ваши зимы – вот настоящий противник, — смеется Крид, выпрыскивая на присутствующих обаяние, как против паразитов выпрыскивают пестициды. Рокки теряет нить диалога между ним и журналистами, но улавливает свойственное Аполло желание нравиться, быть обожаемым. Оно удивляет: неужели только ей заметна пропасть, которую нельзя соединить ни одним, пусть и длинным, мостом? — Вот ей я проиграл бы, а Ивану – точно нет.       Людмила Драго с любезнейшей улыбкой, открывающей ряд передних белых зубов, отвечает:       — В Советском Союзе вы, Аполло, уважаемый боксер. Победа в поединке с вами неминуема, но весьма почетна. Нам будет приятно ее одержать.       Нам, фыркает Рокки. Ты, пловчиха, на ринге не продержишься и раунда – иди в свой бассейн и плескайся там, сколько угодно, а еще не забудь мужу надеть слюнявчик – видно, что он у тебя заместо неразумного ребенка.       Крид обменивается с Людмилой еще парочкой колкостей. Заигрывает с публикой. Позирует для фотографий. Спасибо всем святым, что после проигрыша он не решает вновь красоваться и устраивать потасовки до боя – учится на ошибках, старый хитрый лис. Однако Рокки не до него сегодня. Она кусает губы, осторожно вытягивая из кармана записку, крутит ее в ладони, прячет между пальцев и готовится незаметно передать.       Вообще-то, Драго и расстрелять могут. За измену Родине или какую-нибудь подобную чушь… Что он сделает: раскроет карты прямо перед журналистами или скроет случившееся? Если скроет, то потом будет поздновато менять решение. Но успеха Рокки это все равно не гарантирует.       Она поднимается вслед за остальными после последнего вопроса, чувствуя себя в вязком непонятном сновидении, какие случаются под утро. Конечности слушаются плохо, но когда Рокки оказывается перед Иваном Драго, это проходит. Бальбоа пожимает его руку, большую и натруженную, и тут же накрывает их сцепленные пальцы второй ладонью. Для наблюдающих происходящее – дань уважения, жест товарищества со стороны Рокки, а для нее – единственный, первый и последний, шанс повлиять на будущее близкого друга.       Рокки смотрит на Ивана снизу вверх, не моргая, когда отдает записку. Его серые, тусклые глаза не меняются. Зрачки-точки не двигаются, лицо ничего не выражает – грубо высеченная из мрамора маска, а не мышцы и кожа. Но Рокки ощущает – он взял ее, эту бумажку. Забрал, не понимая, что творит, и уже не успеет всунуть обратно.       Бальбоа скользит пальцами по сбитым костяшкам Драго. Резче, чем следует, прекращает мимолетное прикосновение и с невинным видом следует дальше, к Людмиле, а затем к тренеру Драго.       Нутро кричит: он обернулся, он сейчас все раскроет, и Рокки понятия не имеет, права ли насчет первого, но вот второго не происходит. Ни в секунду, когда Людмила одаривает ее спесивым высокомерным смешком, ни тогда, когда Аполло машет чопорным советским журналистам на прощание и уводит свою команду вглубь длинного коридора с маленькими заиндевевшими окнами.       Поли оглядывается на притихшую Рокки через плечо и восклицает:       — Ты чего такая страшная? Плохо, что ли?       Бальбоа выдерживает паузу, прежде чем выпалить:       — Мне нужно в туалет.

***

      Туалет. Ну да, конечно. Женский. Лучше места просто не найти!       Рокки всматривается в небольшое зеркало над раковиной. Она бледная и немного шальная, что ли – в общем, вид не лучше, чем когда ее мутило каждые полчаса во время беременности Робертом. Хорошо, что сейчас это можно списать на нездоровую атмосферу пресс-конференции в чужой вражеской стране. Мало ли в чем причина плохого самочувствия женщины, мало ли для чего она опрометью бросилась к унитазам – вдруг месячные. Ни Крид, ни Эдриан не станут торопить ее и тем более не посчитают важным разузнать, что конкретно она делает за закрытыми дверьми.       Но черт побери! Туалет!       В голову не пришло ничего доступнее. Планирование не сильная сторона Рокки, импровизация ей ближе. Вот и вышло, как вышло: Драго прочел записку, если что-то понял – попытается найти Бальбоа. В лучшем из возможных исходов, разумеется, в худшем-то он уйдет и сожжет бумажку. Впрочем, Рокки не зацикливается на пессимистических доводах рассудка.       Драго придет. И им потребуется уединение.       Она моет руки, лишь бы чем-то себя занять. Косится на вход. Изучает кабинку, двигает туда-сюда задвижку. Время течет медленно, по ее субъективным впечатлениям оно стоит на одном месте, это упрямое и жестокое, выдуманное людьми ничто. Рокки все сильнее нервничает – вдруг сюда вломится отряд военных? Или Аполло уже арестован как ее сообщник? Паранойя точно укол адреналина – сердце стучит как бешеное в невозможном ритме. Забавно будет умереть в уборной от сердечного приступа – то-то газетчики посмеются.       «Призрак коммунизма выбил из Итальянской кобылки все дерьмо! В прямом смысле!»       Рокки подавляет истеричный смешок в самом зачатке, а затем вздрагивает.       Ручка двери ползет вниз с жалобным скрипом.       Рефлекс Рокки – бей, но не беги – пригвождает ее к полу. Ладони сжимаются в кулаки по привычке. Врезать она способна еще как – соперницы соврать не дадут. И хотя ей ясно, что рукопашный бой в реальной жизни в сравнении с пистолетом ничего не значит, Рокки все-таки поднимает предплечья повыше и отводит левую ногу назад для устойчивости.       Ну, давайте. Нападайте. Живой она не дастся.       Дверь открывается, и проем в ней занимается громадная фигура Ивана Драго. Рокки сама не маленькая – сто восемьдесят фунтов веса и пять футов с девятью дюймами роста, но русский на другом уровне измерений. Мог бы выбрать вместо бокса баскетбол и избавил бы кучу людей от проблем… Но когда русские беспокоились о чьих-либо неудобствах?       Свет из коридора бьет Ивану в спину, так что весь он оказывается как бы в ореоле теплого, золотистого свечения. Пока Драго не делает шаг вперед, лицо остается на бесконечно растянутые секунды скрытым в тени; безликий, громадный и неподвижный, он напрягает Рокки так, как никогда и ничто не напрягало.       Дикий зверь из чащи леса. Медведь, вставший на задние лапы. Принюхивающийся. Кровожадный. И крайне голодный, а значит – злой.       Иван втискивается внутрь и закрывает дверь, проворачивая завертку. Рокки запоздало осознает, что окончательно отсечена от внешнего мира. Буквально заперта с советским военным с разрушительной силой удара и бедламом из ненависти и пропаганды в голове. Но здравый смысл подсказывает: размазывать по стенке члена американской делегации Иван не станет. Судя по всему, его не привлекают такие дикие вещи. Или… они не в приоритете в данный момент.       Драго теперь намного ближе к Бальбоа, чем бывало раньше – она может его как следует рассмотреть. На пресс-конференциях или ринге не удавалось: движение, суета, более важные задачи. А вот сейчас он стоит перед Рокки, и она, приподняв подбородок и возведя глаза чуть ли не к потолку, с удивлением подмечает, какой же Иван молодой. Наверное, ему и тридцати нет – по сравнению с ней мальчишка. Да, черты у Драго волевые, резкие, одна челюсть чего стоит, такую еще попробуй сдвинь; губы, правильный прямой нос, будто ни разу за карьеру не сломанный, глаза то ли серого, то ли голубого цвета, русые брови и смешно торчащие кверху светлые короткие волосы. И он бледный, ну прямо слоновья кость. Смуглая Рокки ловит себя на уколе зависти… и на кольнувшем в центр живота чувстве, которому нет объяснения.       Она сглатывает слюну.       Что дальше?       А туманное «дальше» Рокки детально не планировала. Обрывки идей… за неимением лучшего сойдут и они.       Бальбоа прочищает горло отрывистым кашлем. Наконец, говорит:       — Аполло. Аполло Крид. — Это Иван точно разберет, да? На всякий случай Рокки говорит медленно и внятно. — Друг. Мой друг.       Рокки указывает себе куда-то в грудь. Двусмысленно, но какая разница? Основное она написала, поэтому дополнительные объяснения будто бы излишни. И непонятны, наверное – Драго не выглядит увлеченным слушателем.       Ладно. Есть вещи, которые говорят громче и четче любых слов.       Бальбоа скользит в карман джинсов, в тот самый, где лежала записка. И во второй. В передний – в конце. Отовсюду, из каждого, она достает баксы. Много баксов. Не то чтобы тугие запечатанные пачки хрустящих банкнот из банка, не то чтобы их количество обеспечит жизнь будущим правнукам Ивана, но все равно – много. Хватит с головой на… ну, что можно достать в Советском Союзе? Машину? Дом? Поездку туда, куда отсюда выпускают? Рокки не разбирается. Иван тут не последний человек, найдет способ обменять валюту, а что будет потом – не ее забота. Бальбоа, конечно, несколько обеднеет, и это жутко не понравится Эдриану, который печется о деньгах как курица-наседка, однако гарантия жизни Аполло важнее. Аполло несравнимо выше любых цифр на ее счетах.       — Бери. За наш уговор.       Рокки протягивает доллары Ивану, рассчитывая если не на признательность, то хотя бы на решительное содействие – чем быстрее эта сделка свершится, тем лучше для них обоих. Но он… не берет.       Рокки вглядывается в него пристальнее.       Она плохо чувствует людей. Не очень хорошо их «читает». Отголоски эмоций, мелькающие в игре желваками, блеске белка, сведенных бровях – все проходит мимо Бальбоа, как через решето. Ей надо либо прямо, либо никак; обычно мужчины удивляются, когда раскусывают ее характер. Куда более простой, чем принято у женщин, и это немного смущает – словно она какая-то неправильная.       Но Иван совершенно не поражен.       Он скорее в бешенстве.       Метнув мимолетный взгляд на деньги, он возвращает глаза к лицу Рокки и кривится в отвращении. Гримаса искреннего презрения поражает: обычно русский настолько неэмоционален, что можно спутать с безжизненной посмертной маской, с гипсовым бюстом, на века застывшим с одним и тем же безмятежным выражением вылепленных скульптором черт. А здесь и сейчас он живой; Рокки приоткрывает рот в замешательстве и пропускает мгновение, когда на ее запястье обрушивается ощутимый толчок. Пальцы разжимаются сами собой, и доллары летят вниз, кружась и рассыпаясь под ее ногами.       — Твои деньги – мусор, — доносится до Бальбоа сквозь пелену шума в ушах (это что, ее кровь так бурлит в сосудах?) и тяжелый, грубый акцент, которым можно было бы вбивать, как молотком, гвозди между двумя половинами мозга.       Неожиданно Рокки… оскорбляется.       Она рискует всем – всем, в том числе дружбой с Кридом, – предлагая суммы, которые в этой сраной стране никак иначе не заработать, разве что таскать ведрами нефть и сбывать ее на границе. Она унижается, тратя целую ночь, лишь бы криво и косо написать на варварски некрасивом языке записку, которую поймут, и торчит в туалете, ожидая неизвестно чего, чтобы столкнуться с отказом? С неуважением? С очередным витком идиотской ненависти и злобы?       Бой не с тенью, нет; с железным занавесом, глухим, слепым и бесчувственным.       — Да пошел ты, — громко восклицает Рокки, не заботясь о том, что их услышат. — Пошел ты, урод!       Бальбоа замахивается для удара – не вышло по-хорошему, так она хотя бы морду ему расквасит. Но кулак Иван перехватывает. Напряженная рука не сгибается в локте, костяшки скрипят, и ее отпихивают назад, как соломенное чучело. Унизительно легко и непринужденно.       Иван Драго надвигается стремительно, сокращает дистанцию в шаг или два; Рокки упирается лопатками в стену, холодную, гладкую, обшарпанную, ее всю охватывает холод – то ли от Драго, то ли от промерзлых кирпичей здания. Близость с ним после всплеска жгучей ярости, физический контакт – все сбивает Рокки с толку. Недавно бойкая и резкая, она не пытается вырваться из окружения и молча, с пораженным видом, смиряется с ловушкой, в которую ее загнали.       До чего же ты... громадный сукин сын.       Озлобленная, жалкая по значительности мысль уносится прочь, когда Драго напирает еще сильнее, теснее, практически вклиниваясь коленом справа от ее бедра. Штанина брюк трется о джинсы. Рокки шкрябает языком в пересохшем рту и втягивает живот... зачем-то. Возможно, чтобы унять бушующие в нем электрические разряды.       Иван, озлобленный русский, такой, каким представляешь себе советского солдата в битве за Вену или Берлин, выплевывает в Бальбоа целое предложение – разговорчивый наедине, да? Но Рокки один черт ничего не понимает. Только догадывается, что сказано что-то оскорбительное и неприятное, в том же духе, что отказ от валюты. Горячий порыв ответить тем же остывает, как только она поднимает глаза.       Драго... Не бесится. Уже нет.       Рокки здорово его разозлила, верно. Доллары не прельстили или их было мало, или за валюту в СССР отправляют в ГУЛАГ – любая причина сойдет. Факт есть факт: деньги валяются на полу, а Иван подавляет в себе желание отделать ее, как отбивную. Так она думает изначально, но теперь, когда смотрит вверх, однозначность ситуации испаряется.       Потому что Драго рассматривает Рокки, прислонив подбородок к груди. Потому что от вспышки гнева его белая кожа покрывается алыми пятнами. Потому что серо-голубая радужка укрывается тенью от длинных, загнутых светлых ресниц, и ничего не отражает. Потому что...       Рокки касается Ивана.       Внезапно для себя и для него. Кисть тянется к его груди, ладонь прикасается к пиджаку на уровне сердца. После ползет к солнечному сплетению. Иван достаточно реален, размышляет Рокки. Он не фантом из жутких историй про страшных коммунистов, он человек, мужчина. Бальбоа так и не побила его – и очень жаль, нет ничего более освежающего, чем встреча твоей перчатки со скулой противника, – однако на всех уровнях она его чувствует. Впервые по-настоящему. Впервые не как клочок классовой и национальной вражды. Не как недосягаемого бога из замерзшего Ада.       Контакт их взглядов длится не больше пяти секунд. Мимолетность момента застывает, как в янтаре; Рокки перебирает пальцами по лацкану пиджака Драго, тянется выше, к шее с выступающим острым кадыком, затем к линии челюсти, острой, словно опасное лезвие. На ней она нерешительно останавливается, удивленная тем, что Иван не ломает ей руку.       Катастрофично поздно внутренний голос напоминает Бальбоа: она замужем, а он женат.       На самом деле, это не главное препятствие... Но весьма существенное. Да? Да?..       Иван склоняет голову. Неуловимое движение, лишенное для Рокки определенного окраса: она не может догадаться, шокирован он, раздражен или заинтересован. Все внутри пульсирует. Сгусток смешанных эмоций путает Бальбоа и не позволяет адекватно мыслить. Край сознания паникует, посылая сигналы вроде оттолкни, увернись, поставь блок, но сердцевина, душа отказываются. Эдриан, Роберт, Аполло, привитая ненависть и непонимание растворяются в тумане непреодолимого желания... чего? Она сомневается, но не врет себе.       Безумный порыв, скоропалительный и лишенный чести, логики и рациональности. Животный инстинкт, подогретый горячностью и выбросом гормонов. Неукротимая, неутолимая жажда.       Жажда, выраженная в необходимости поцеловать Драго.       Пока Рокки не анализирует. Рефлексия точно не ее любимое занятие, и в голове Бальбоа пусто, перекати-поле. Она привстает на цыпочки – кто бы сказал, что ей придется это делать ради парня младше нее, – обвивает затылок Ивана и надавливает, заставляя склониться ниже. Сгорбись, исполин, иначе на тебя останется только запрыгнуть.       Драго сопротивляется, но, разумеется, слабо, иначе у Рокки не вышло бы сдвинуть его. У нее рождается подозрение, что русский сам не ведает, что творит, что происходит с ними, и захвачен моментом не меньше, чем она; в какой-то мере осознание общего на двоих помешательства утешает. Словно вина за то, что произойдет, распределяется поровну. Не одна Бальбоа предает близкого, не одна она совершает что-то поразительно сомнительное и спорное.       Не только она превращается в предателя.       Рокки прижимается к нему губами, не давая шанса передумать ни себе, ни Ивану.       Драго – крепкий орешек. Не пускает внутрь, упрямый солдафон; Бальбоа кусает его что есть силы, и тут же слизывает выступившую кровь. Тогда он с обескураживающе теплым вздохом размыкает зубы, и их языки сталкиваются.       Встреча Запада и Востока, так?       Рокки жадная и ненасытная, она бы сожрала Ивана, если бы могла. Цепляясь за его щеки, уши, волосы Бальбоа и дышать забывает; а Драго... он растерян, так ей представляется. Неужто любимая Людмила не ласкает? Мало ли что в их семье не так устроено – это уже неважно. Важно, что, следуя за Рокки, Иван неожиданно ласково припечатывает ее, чуть отошедшую, обратно к стене и очерчивает рукой талию так, словно боится разбить фарфоровую куклу.       А ведь минуты две назад он, оскорбленный, едва ли не швырнул кучу баксов ей в лицо. Ей, вшивой американке.       Бальбоа стонет ему в рот, звук получается глухой и мычащий, нехарактерно просящий – и все мгновенно прекращается. Драго отлипает от нее, пятится назад не как пойманный с поличным преступник, а как тот, кем он и является – человек, совершивший чудовищную ошибку. Его губы блестят, и Иван утирает их рукавом, исподлобья следя за Рокки, еще не восстановившей дыхание и равновесие.       Считаешь, наброшусь? Снова?       По необъяснимой причине Бальбоа хочется, чтобы он опасался этого.       Но она не сдвигается, а Драго не глядя нащупывает ручку и завертку. Он не спускает с Рокки потемневших глаз. Даже не моргает. Только захлопывает дверь, когда оказывается в коридоре; доллары, потревоженные сквозняком, разлетаются к кабинкам. Ненужные. Брошенные. Порочащие место, в котором оказались.       Прямо как Бальбоа.       Что за насмешка судьбы?       Рокки облизывает губы и нервно, дергано собирает доллары, ползая на коленях по плитке. Будет неловко, если уборщица, явившись сюда по расписанию, отыщет Бенджамина Франклина под раковиной, а Улисса Гранта у толчка.       Как потом объясняться с Советами?       Как потом… быть?

***

      Рокки торопливо петляет по проходам в поисках Аполло, вся охваченная стыдом, виной и ужасом. Сердце стучит, волна жара душит ее, поднимаясь от живота к груди, к шее, к пылающим щекам. Руки – и те трясутся.       Бальбоа разбита.       Что она наделала?       Помешательство. Помутнение рассудка и вызванная им минутная слабость. Но ведь она была импульсивной в чем угодно, кроме этого! Эдриан ее первая влюбленность, первый парень, муж – единственный, несменяемый, тоже первый. Иван Драго, по сути, незнакомец, и то, что случилось – бред. Кошмарный лихорадочный сон.       Она не знает Ивана. Совсем не знает, и она ненавидит его – должна ненавидеть, – как и он сам. Они соперники во всем, он вот-вот убьет Аполло, а Рокки берет и целует его? Думает о нем? Ошибается – с ним?       Бальбоа зачесывает пятерней непослушные волосы назад и приказывает себе прекратить. Заткнуться. Забыть обо всем.       И у нее получается. Аполло ворчит, что она их задержала, а Тони скромно улыбается. Никто ничего не подозревает, но…       Уезжая, Рокки все еще дрожит.

***

      — Что случилось? — говорит Эдриан, сидя у ее ног, держа ее руки в своих. Он заглядывает в лицо Рокки, ища ответы, и нервничает, не находя ничего. — Что произошло?       Эдриан, Эдриан. Рокки влюбилась в него как по щелчку пальцев – все самое важное в ее жизни происходило стремительно, если поразмышлять. Милый домашний мальчик, робкий, неопытный, забитый, задвинутый старшим братом на задворки – ну как он мог не понравиться ей, взбалмошной и неуправляемой? Связываться с уличными хулиганами, сплошь наркоманами и алкоголиками, Бальбоа не хотела, возраст уже поджимал, да и вкусы у нее специфические – один Бог знает, почему. А Эдриан был... Эдрианом. Себе на уме. Необщительным, стеснительным и абсолютно бесперспективным. Тогда Рокки это устроило. Она терроризировала его на работе, вытягивала на каток, гуляла, затаскивала в свою бедную квартирку и показывала любимых черепах. В общем, она была влюблена по уши или думала, что полюбила, неважно. Их ждал тихий семейный уют неудачников – наемного рабочего и средненького боксера и вышибалы на побегушках у местных бандитов.       Но потом Рокки стала чемпионкой. И как-то все... закрутилось.       Девять лет, вновь думает она с пугающим равнодушием. Девять лет взлетов и падений, как в тот день, когда умер Микки Голдмил, ее первый тренер. Немалый срок. Общие воспоминания, общий дом, общие счета в банке, общий ребенок, в конце концов, тренировки, бои, преодоление трудностей. Эдриан не изменял ей и никогда не изменит, он не решится уйти, он будет стоять на коленях перед ней, как сегодня, и преданно ждать от Рокки объяснений. Он – константа, неизменная единица. Всегда рядом, всегда примагниченный, всегда... неспособный ее понять.       Сомневающийся.       Не одобряющий.       Осуждающий.       Столько чуши лезет в голову Рокки разом, что она теряется и не сразу пресекает бурный поток обвинений. Ты постоянно лез мне в душу, ты давил на меня, ты вынуждал меня бросить спорт, бросить все, что я умею. Ты остаешься со мной, но я вижу, как каждое мое решение сталкивается с твоим сопротивлением. Недостаточно смел, чтобы высказать его, недостаточно силен, чтобы побороть в себе. Всего в тебе просто недостаточно.       Может, девять лет я заставляла его?       Может, я заставляла себя?       Может...       Рокки остервенело трет лоб.       Девять лет они справлялись с различными обстоятельствами, справятся и в этот раз. Как спортсмен она знает: отсутствие сил – иллюзия. Если кажется, что больше не можешь, то встаешь и делаешь еще больше, чем до этого. Только так побеждают соперников. И только так остаются на плаву.       Но семья – не ринг.       Рокки вырывает руки из слабой хватки Эдриана.       — Перед боями всегда так, — отнекивается она, укладываясь в постель и заворачиваясь в одеяло. — Нервы.       Муж молчит.       Терпи, кобылка. Девять лет, девять раундов. Терпи до конца.

***

      Тренировки в Москве не то же самое, что тренировки в Красногурбинске. Обычный спортзал, предоставленный в личное пользование Аполло. Не бескрайние сибирские просторы, не холмы, не реки. Рокки предполагает, что Крид даже рад – такие условия ему привычнее и роднее, а вот за себя она сказать так не может. Свобода обычного деревянного сарая, продуваемого со всех сторон чудовищным ветром, будто бы закаляла дух и укрепляла волю лучше.       Но Бальбоа все равно составляет Аполло компанию. На разминках прыгает со скакалкой синхронно с Кридом, немного отставая, правда, но не сдаваясь на полпути. Для развития выносливости не существует ничего лучше прыжков.       К тому же, пока мышцы работают, голова пустует. Ее можно занять чем-то другим. Попробовать… разобраться в себе.       Рокки многое обдумывает, взмывая вверх и опускаясь вниз. Свою встречу с Драго. Самого Драго. Эдриана. Странные... чувства? Она не знает, но постоянно думает о них. И наблюдает за происходящим.       В зале, разумеется, присутствуют агенты КГБ, незаметные, как тени. Парадоксально, что при удивительном умении не привлекать внимания они и не стараются спрятаться. Сидят у стен, – обычно двое крепко сбитых мужчин, редко кто-то остается в одиночестве, – переговариваются, читают газеты. Не особо напрягаются, не считая американских спортсменов способными на глупость. Просто выполняют приказ; некоторых Рокки узнает – они приставлены к делегации Крида еще с Сибири. Но что-то неуловимое меняется, когда одни и те же агенты, занятые службой через день друг от друга, первый повыше и посветлее, а второй с орлиным выдающимся носом и черными густыми усами, начинают странно на нее поглядывать. Будто с удивленным интересом, как если бы Бальбоа оказалась тонкой и звонкой гимнасткой, решившей переквалифицироваться в тяжеловесного боксера. Сначала их любопытство приводит Рокки в замешательство, но потом она думает: а вдруг это друзья Драго? То-ва-ри-щи, как здесь принято называть близких людей.       Ведь Драго военный. И он звезда своей страны – вряд ли хоть кто-то из местных о нем не слышал. Рокки злится на себя за домыслы, больше похожие на мечты школьниц с последних парт. Гораздо вероятнее, что Иван игнорирует произошедшее, а не договаривается с агентами о слежке или встрече. И правильно делает. Ей следует поступить так же.       Так или иначе, рано или поздно она убедит себя в том, что оступилась не нарочно. Жизнь продолжится. Все станет, как было.       А при серьезной опасности в день боя Рокки выкинет белое полотенце.       Лишаться дружбы Крида будет больно, но какой еще есть выбор? Все уже перепробовано. Вот Рокки и наслаждается последними днями вместе со старым верным другом. И хотя она молчаливее и скучнее для него, чем раньше, Рокки видит: Аполло ценит ее присутствие. Возможно, больше у них не будет подобных моментов вместе.       Жаль, что агенты продолжают… изучать ее. Отвлекать. Выводить из равновесия.       Они мешают Рокки сосредотачиваться, а концентрация – все, что есть у боксера.       Бальбоа не в состоянии подсчитать количество прыжков из упора лежа. Кувырки с выходом на пистолет у нее не получаются – глаза норовят найти укромный угол КГБ, равновесие теряется. Работа на лапах не ладится. Работа на скоростной груше утомляет. Будь предстоящий бой ее боем, Рокки непременно бы проиграла. Для спортсмена наступление старости – полбеды; твое время уходит очень быстро, но целеустремленность немного его задерживает. Гораздо хуже, когда нет уже ничего: ни стремления, ни воли, ни духа, ни – что самое важное – гармонии внутри. Единения с собой, принятия себя. Того, что помогает преодолевать – а без преодоления побед нет.       Рокки, потная, уставшая, несчастная, выбитая из строя, с бардаком в голове – она больше не боец. И она осознает неотвратимость простой истины: как боксера ее не существует в настоящем или будущем. Все, что осталось – это славное прошлое.       Как несправедливо, что Иван Драго победил, не выходя на ринг. Что он стал катализатором конца. И началом чего-то преступно ненормального.       Аполло, потягивая воду, спрашивает:       — Чего ты скисла?       — Скучаю по Красногурбинску, — отзывается Рокки – и не обманывает. Там свобода. Спокойствие. Вакуум, в котором нет Драго, в котором больше времени и меньше тревог. — Не обращай внимания.       — Постараюсь, — фыркает Крид, криво усмехаясь.       На прощание, уже после тренировки, он салютует агентам. Заигрывание с обаянием до сих пор при Аполло, и ему неважно, действует оно как надо или раздражает. Мужчины – сегодня те самые, светлый и с усами – не реагируют. Все в России будто заморожены древними льдами Антарктики и заражены неотзывчивостью.       Но Крид не смущается. А Рокки привыкла.       Повинуясь собственной слабости, оставшись без Аполло, Рокки специально медлит. От волнения закладывает уши. И от себя крайне гадко, но она не сопротивляется. Ведь ты больше не боец. Какое-то время ничего не происходит: в зале тихо, светло, Рокки собирает полотенца, набившая оскомину рутина, вот и все, но она не ошибается. Врожденная чуйка бедной итальянской шпаны не подводит.       Спустя минут пять светлый агент подходит к ней и заговаривает на самом чистом английском языке на свете:       — Приходи сюда к одиннадцати. Иван хочет тебя увидеть и поговорить.       Агент выжидающе приподнимает брови. Они у него тоже светлые, и весь он как золотистый ретривер, только доброжелательность обманчивая. Нервничая, Рокки прежде размышляет не о конкретном деле, а о всяких неважных мелочах: почему этот парень болтает так гладко и чисто, словно родился англоговорящим? Он шпион? Он подслушивал в зале ее и Аполло и прекрасно их понимал? Единственный ли он уникум или они все в той или иной степени похожи?       Большой и острый капкан. Захлопнулся сейчас или держал в тисках всегда?       Она неуверенно кивает. Не из-за страха, скорее из-за… неизвестности.       Агент одаривает Бальбоа сухой, ничего не значащей улыбкой и возвращается к напарнику. Больше – Рокки клянется – ни он, ни его друг ни разу на нее не посмотрели.

***

      Разумнее отказаться, справедливо предположив, что приглашение, как минимум, не привнесет в жизнь Рокки ничего хорошего, а как максимум – окажется умело спланированной операцией против нее. Советы не считаются с правами людей, американское посольство будет бессильно, а Третью мировую в память о сгинувшей где-то в заснеженных лесах Бальбоа точно не начнут. Так что логика кричит: оставайся в гостиничном номере, примостись под бок Эдриана, позвони сыну, будь паинькой – но Бальбоа остается глухой и невнимательной. Бунтарский дух захватывает ее или обыкновенное чудачество, но Рокки, так или иначе, подчиняется безумию с необыкновенной легкостью. Будто за годы не нажила ни опыта, ни ума. Скорее всего, так оно есть.       К одиннадцати она приходит в спортзал. Одна. Никому ничего не сказав. Подозрение выказывает лишь муж – нерушимые семейные узы истончаются, а неожиданно отринутая привычка везде и всюду появляться вместе вызывает беспокойство. Бальбоа не врет, потому что ложь – удел сообразительных, смекалистых малых, и к ним она не относится, но удачно отнекивается. Надо побыть одной, уверяет Рокки, надо подумать. Много навалилось. Дай мне подышать свободно и жди – это-то ты умеешь?       Эдриан отпускает ее – не то чтобы он вообще имеет власть над собственной женой и ее передвижениями, – с заметным сожалением. Бальбоа прошибает стыдом от мысли, что он что-то знает или о чем-то догадывается, а потом она успокаивается: ничего ведь не произошло. Ну, кроме спонтанного поцелуя, а он – обычная ошибка. Женщины оступаются не реже мужчин, но гораздо чаще в конце концов удерживают себя в узде. Самоконтроль и прогнозирование, давление общества, вшитые в подкорку «должна» и «не можешь». Рокки не удалось избежать всей этой чепухи. И она не планирует переступать грань, да и вообще – если Эдриан окажется в такой же ситуации, она не станет его винить. Не станет – и все.       (Но он не окажется, кобылка, ты знаешь. Тихий, послушный, милый Эдриан. Легко не винить того, кто никогда не будет виноват).       И да, и нет. Бальбоа ведет внутренний диалог, отвечая себе, как заклятому врагу, и упрямо доказывает сознанию: я иду ради Аполло, а не ради себя. На пресс-конференции договора с Драго не вышло, но он мог передумать. Нельзя позволить себе упустить шанс оградить Крида от жуткого позора, инвалидности или смерти.       Не измена, видит Бог.       Не грех и не… слабость. Исключительно благие намерения.       Расчет и выгода, вот что.       Войдя внутрь, Рокки замечает Ивана, причем сразу – такого исполина не пропустишь и намеренно. Он сидит на лавке у стены, вытянув длинные ноги, и рассматривает черные боксерские перчатки. Задумавшись или проигнорировав шум от тяжеловатой, шаркающей походки Бальбоа, Драго не поворачивается. Предпочитает передать инициативу Рокки, видимо. Она не против.       Напористости ей не занимать.       Стеснения Бальбоа не испытывает, а вот отложенный шок – да. Прокручивать в голове воспоминания, тусклые отголоски невозвратно утраченной реальности, не то же самое, что лицезреть причину помешательства воочию, в настоящем, так близко, что и дотронуться – зачем трогать, зачем тебе это – раз плюнуть. Двойственность ощущений поглощает Рокки. Поцелуй, естественное проявление симпатии и страсти, и черствый, сухой, враждебный объект этого проявления…       У него, рассеянно заключает Бальбоа, трогательный разлет бровей, наивно-ребяческий, несерьезный, толком не объяснишь словами. И продольные, пока еще неглубокие морщины на лбу. Глаза – она вечно излишне на них сосредоточена – большие, в тени без сомнений серые. Подбородок квадратный, будто стесанный, выточенный, такой мужской, как у Марса в представлении римлян, разве что бороды у Драго нет. Наверное, есть только щетина – светлая, как спутанные волосы, упавшие на лоб.       Хочется разорвать мозг в клочья, лишь бы он перестал подмечать эти вещи.       Глупо… и неизбежно.       Рокки останавливается перед Драго, не забыв оглядеться – агентов вроде бы поблизости нет. На всякий случай деньги она прихватила, пусть в сумме уже меньше – в назидание за первый отказ. Однако вид у Ивана не кроткий, и Рокки убеждается, что позвал он ее не для того, чтобы признавать ошибки, каяться и обогащаться.       Русский бросает на нее взгляд исподлобья; ресницы загибаются к бровям.       Он, смотрящий снизу вверх, юный, немного потерянный и чуть больше – внушительный и непреклонный, производит на Бальбоа неизгладимое впечатление. Неопределенное по сути – что дрожит, как натянутая и задетая струна, у нее в толще внутренних органов? изнутри впалого, твердого живота? – и смазанное, оно блокирует прежнюю уверенность Рокки в непогрешимости и стойкости. Она силится контролировать неподвластное, но желание прорывается сквозь все препятствия.       Я хочу, чтобы он смотрел на меня вот так еще. И еще. И еще.       Проклятье!       В Иване мелькает неясное, неразличимое сопротивление. Он откладывает перчатки, но продолжает следить за ними, как за живыми и способными сбежать.       Его английский кошмарен, а вот низкое, угрожающее звучание голоса ураганом выветривает из Бальбоа последние мысли.       — Я не стану убивать Аполло Крида. Он проиграет, но выживет.       Рокки молчит, не зная, что ответить. Тогда Иван добавляет:       — Обещаю.       — Почему? — единственный вопрос, который удается задать.       Русский уклончиво пожимает мощными, широкими плечами; Рокки охватывает приливом необъяснимой нежности. Он и не горит желанием объяснять и едва ли обладает достаточным словарным запасом, чтобы выдавить еще хотя бы два предложения. Безвыходное общение глухого с немым.       Верит ли она ему? Нет, точно нет.       Хочет ли она сделать шаг вперед?       Рокки делает.       Драго – случайность. Незнакомец, задевший в ней что-то доселе спящее, разбередивший скрытую рану. Ее тянет к Ивану, к его молодости, перспективности, недоступности, к тому стопроцентно чужому и непонятному, чем он выступает для Бальбоа. Он – образ, иначе Рокки его не знает и не узнает никогда.       А кто она для него…       Судя по суматошному, несчастному, затравленному взгляду – она его беда.       Так они и сталкиваются. Как положено боксерам, в клинче, который невозможно расцепить.       Рокки больше не оправдывает себя, седлая Ивана Драго. Не утешает гордость, ведя его ладонь под свою футболку: грудь у нее как кот наплакал, но и такую русский сжимает бережно, со странной опаской. Их зубы сталкиваются с забавным клацаньем, но смеха нет. Есть жуткое и нестерпимое влечение и нескончаемо длинный, остервенелый поцелуй, чередующийся с укусами – снова болезненными, с кровью. Ни презервативов, ни противозачаточных, она с мужем себе не позволяет подобного, и позже все равно опускается на Ивана, вбирая его всего полностью, на одном вязком, влажном выдохе.       Драго упирается лбом в ее плечо и толкается из-под низа. Рокки скачет сверху – итальянская кобылка, не поспоришь. В ней зарождается восторг, тягучее, опьяняющее чувство победы, как когда рефери поднимают твою руку перед целой толпой, как когда тебя обхватывает чемпионский пояс…       Как когда ты счастлив. Пусть и безжалостно побит и искалечен.       Она поднимает лицо Драго повыше, так, чтобы видеть, как краснеют его скулы и уши, как скатывается по вискам пот, и коротко целует в нос, сдаваясь внезапно подступившей нелепой хотелке. Блажь, спонтанный, глупый порыв, но Иван реагирует на него очень остро: сгребает в медвежьи объятья и прижимается горячими губами к линии челюсти, там, где она начинается, совсем рядом с мочкой правого уха. Плотно обвив Драго ногами, Рокки ложится спиной на лавку, а его утягивает за собой.       Толчок, который Драго дарит ей – медлительный и чувственный, почти до потери сознания.       Славный, нежный парень… и весь ее. В этот вечер, в этом спортзале – растаявший под жарким итальянским солнцем Кай, несущий в груди осколок страшного проклятья.

***

      До боя – чуть больше недели; самое важное время для боксера. Аполло проводит свои дни в спортзале в надежде на победу, замотивированный и оптимистичный, вышколенный, в лучшей форме из возможных в его возрасте, в том приподнято-боевом настроении, что раньше служило предвестником безоговорочного успеха. Рокки остается рядом. Как помощница, как друг, иногда даже как прислуга – подай полотенце, принеси воды, побудь грушей для битья и встань со мной в спарринг. Непривычную кротость с ее стороны Крид попросту не замечает, слишком он увлечен предстоящим поединком и собой. Тони странно на нее поглядывает, да, и Эдриан мрачнеет, хотя брат, Поли, советует оставить боксерские глупые выкрутасы на совести спортсменов. Однако их реакция не трогает Рокки так, как должна. Подозрительность и сомнения витают где-то на фоне, неважные, второстепенные реалии ее нынешней жизни; гораздо больше внимания и сил перетягивает на себя Драго.       И секс с ним. Каждую ночь, реже – по утрам.       В пустом гостиничном номере. В ванной. В душе. В подсобке со спортивным инвентарем, в кладовке, заставленной швабрами и набитой половыми тряпками. В блаженном одиночестве и дурманящей тишине и рядом с посетителями, работниками, случайными прохожими за тонкой стеной, способными разоблачить их из-за неосторожно оброненного стона или вздоха.       Везде, где получается, в любой момент, который выходит урвать – и вместе. Всегда вместе.       Когда Рокки размышляет – редко, но такое случается, – она выстраивает логическую цепочку: Ивану нельзя путаться с ней по причинам куда более серьезным, чем у нее, и все, что он делает, чтобы вырваться к Бальбоа от тотально контролирующей его жены, от тренера, от обязательств и упражнений, преступно. Опасно. Очень, очень плохо. Наверняка он много лжет, многих подкупает, многим жертвует. Выворачивается из хватки Людмилы, затыкает и ослепляет осуждающих агентов КГБ деньгами или угрозами, рискует положением, авторитетом и свободой, а все для чего? Чтобы оказаться между ног Рокки? В Рокки?       Внутри Бальбоа такая же, как любая другая женщина. Иллюзий она не питает. Скрепя сердце признает, что, вообще-то, уступает Людмиле почти во всем, кроме, возможно, живого и бойкого темперамента. Как странно и иронично складывается судьба, раз Драго идет не в постель величественной супруги, дважды Олимпийской чемпионки, а в темные углы и захламленные комнатушки итальянки с печально опущенными уголками черных глаз и беспорядочно вьющимися короткими завитками волос.       В реальность происходящего не верится ровно до тех пор, пока Драго не оказывается в ней – любым из возможных способов.       Он большой. Он интуитивно умелый, пусть фактически вряд ли опытный – хотя бы в одном Рокки и Иван равны. Общаться им тяжело, языковой барьер ставит крест на разговорах, поэтому – надо признать, крайне быстро – они выучивают друг друга на уровне жестов, звуков, выражений лиц, напряжения мышц.       Быть сверху Рокки больно, и Иван мгновенно это понимает. Хорошо, когда он сбоку, а лучше всего, когда придерживает ее лодыжки у своего плеча и входит максимально глубоко – первый раз медленно, а потом размашистыми, выверенными, неутомимыми движениями. Сзади ему не по душе – не видно груди и не дотянуться до губ, а целоваться – остервенело, жадно, кусаясь – он любит до грудных, низких хрипов. Ему нравится целовать ее везде... Но внизу уже гораздо нежнее.        А Рокки находит приятным льющиеся из глаз слезы и рот, разинутый до сведенных челюстей. Как и боль в оттянутых волосах. Как и горький вкус Драго.       Ей хочется быть с ним ласковой. И она ласкова.       Иван в ее руках становится ручным зверем.       Они теряются друг в друге. Как в заснеженной тайге. Среди льдов и снегов, когда единственный способ выжить – согреть друг друга в объятиях. Вот Рокки и обнимает его, не в силах сцепить руки за мощной широкой спиной, а Иван влажно выцеловывает ей шею от подбородка до яремной впадины, предусмотрительно не оставляя синяков; все это поселяется в сердце, отзывается в нем, сладко ноет, болит.       Чем ближе день боя, тем отчаяннее Бальбоа впадает в пучину безумия.       И тем ненавистнее ей сознавать: все это надо прекратить. Придется. Нет иного выбора и никакой альтернативы тоже нет.       Но пока она твердит себе: они не первые, кому не следует трахаться и кто все равно трахается. Наверняка даже не первый русский и не первая американка, если хорошенько поразмыслить – ну не верит Рокки в столь низкую вероятность. А значит, ей можно целовать его краснеющие уши, нос, полные губы, скользить ладонями по покалывающей щетине, скакать на нем (и кто тут кобылка, а кто наездник?), позволять ему обхватывать груди и щекотать ее под коленкой, нежно перебирая пальцами там и выше.       До боя, решает она, ошалевшая и разомлевшая одновременно, им можно все.       А об остальном, как это принято в Америке, она подумает позже.

***

      Рокки закидывает ногу на Ивана. Она насквозь мокрая, мокро и под ней, мокро всюду – горничным придется попотеть, убирая номер, снятый на один вечер. Кожа скользит по коже, смуглое по светлому, как какао со сливками. Это кажется красивым, хотя Бальбоа не эстет. Лукаво потеревшись об Драго, она собирается соблазнить его во второй раз, но вдруг останавливается, замечая кольцо.       Он его не снимал, просто... Рокки была недостаточно внимательна.       — На правой? — спрашивает Бальбоа, вытягивая ладонь Ивана из-под своего бока. Он лениво следит за ее движениями и послушно держит руку на весу, растопырив длинные – о, очень длинные – пальцы.       Кольцо обычное, строгое, золотое. Рокки показывает свое – на левом безымянном. Оно богаче: в то время на голову свалился первый большой гонорар, и Бальбоа, побитая перед собственной свадьбой на ринге, с фингалом и рассеченной бровью, захотела искупаться в роскоши. Драгоценный крохотный камушек переливается блеском, и Иван почему-то хмыкает. Завидует, наверное.       — Левая? — вторит он неуверенно, с трудом подбирая верное слово.       — Ага.       Они рассматривают ладони, одну громадную, вторую поменьше, в молчании. Изменщики худшего сорта – не стараются хотя бы сделать вид, что не заняты. Рокки нокаутирует поднявшуюся из глубины сознания совесть и ворчит: «Традиции». А затем плавно перебирается на Драго. На его взволнованно поднимающийся и опускающийся торс.       Свободную руку она заводит назад, находя ею член.       — А дети? — Рокки ловит вдох Ивана и сжимает его чуть сильнее. — У тебя есть? Де-ти.       Сегодня она разговорчивее, чем всегда. Обычно им обоим это не нужно. Но Бальбоа непредсказуема для остальных так же, как для себя; ей необходимо узнать.       Драго закрывает глаза, ресницы отбрасывают тени на скулы. Кадык дергается, и отвечает он запоздало:       — Нет.       — А у меня есть один, — делится она, не сомневаясь, что перевести Иван ничего не сумеет. — Сын. Тебе тоже нужен сын. Скажи жене... чтобы... — Рокки сдвигается, направляя пульсирующий член в себя, и опускается на него гибко и плавно, сгибая спину. — Чтобы она родила тебе... Красивый будет ребенок...       Иван помогает ей, придерживает за талию и толкается, их ритмы идеально совпадают, как сходящиеся в единой точке маятники; Драго смотрит на нее темными, ненасытными глазами, смотрит безумно, влюбленно, смущенно и вместе с тем так пугающе страстно, что Рокки не слезает с него в конце, а разрешает кончить в себя – и ей все равно, к каким последствиям это приведет.       А кольцо... кольцо она кладет на прикроватную тумбу уже после.       И забывает его там, уходя.

***

      Рокки смеется, а потом охает – за три дня до боя Иван решает заменить силовые тренировки сексом, и это ощущается великолепно.       — Ванья, — хихикает она, сжимая его внутри, — там было «Ванья».       Шлепки становятся громче. Драго шепотом поправляет:       — Ваня.       Бальбоа попросила перевести текст песни, которую случайно услышала, пока они вдвоем снимали друг с друга одежду. Утром над номером распевалась какая-то голосистая женщина; она исполняла...       — Ванья!       Драго накрывает Рокки внизу ладонью и вдалбливается в нее, не давая ни секунды передышки. У Рокки кружится голова и глаза закатываются сами собой.       — Неправильно.       Женщина исполняла песню про любовь к Ване. За то, что у него длинные кудри или типа того – трудно улавливать смысл, пока тело трясет, как от удара током. Но Бальбоа кое-что выяснила: Иван и Ваня – одно имя. Второе более фамильярное, и оно ей нравится сильнее. Жаль, что язык не поворачивается, чтобы нормально его проговорить; с другой стороны, даже от косноязычного варианта Драго ведет, будто от выпитого залпом стакана водки.       — Ванья, — сбивчиво тараторит она ему в приоткрытый рот скорее из упрямства. — Бог из замерзшего Ада.       — Рокки.       Ваня целует ее ласково, нежно, как от него не ожидаешь. Нерастраченной любви в нем с избытком; Людмила не заслуживает такого мужа. И Рокки тоже, но она все-таки злится на русскую бессердечную стерву.       Если бы ты ценила его.       Если бы ты отдала мне его.       Если бы я имела право его забрать.       Рокки прижимается к Драго плотнее и обвивает шею.       Еще три дня, вспоминает она, почесывая ногтями выбритый русый затылок. Три дня.

***

      Она не любит Ивана Драго.       Любовь – это время, а времени не остается.       Он между разведенных ног Бальбоа, опустошенный, придавивший ее своим весом, печально отводящий взгляд, не способен всерьез и надолго вывернуть Рокки наизнанку. Выдернуть внутренности и перемешать их. Поселиться в душе, голове, груди. Оставить отпечаток, словно след от подошвы на заснеженной тропе. Нет, он не может. Рокки бережно перебирает волосы Ивана, пока он покоится на ее обнаженной груди, и вынуждает себя во все это поверить. Заклинает. Умоляет, в конце концов.       Она не сентиментальна и не романтична, так уж сложилось, однако предчувствие режет без ножа: Драго теперь навсегда с ней. В мыслях, в воспоминаниях, в радости и в сожалениях. Во всем.       Как Россия. Как неприветливый, холодный Красногурбинск, встретивший Рокки метелью, а проводивший – свободой. Забавно, что о том, как ей понравился город, Драго невольно услышал слишком много.       Она мажет губами по макушке Ивана, яростно моргая, чтобы прогнать слезы. Он гладит ее по плечу.       Это – их последний день.       Бой завтра.

***

      На прощание, стоя в дверях, Драго снова обещает:       — Я выиграю Аполло Крида. Но он будет цел.       Рокки благодарна – может, со стороны все выглядит так, будто телом она покупает жизнь другу, но со стороны никто и не наблюдает, здесь только они вдвоем. Сухо улыбнувшись, Бальбоа касается руки Драго – правой, – и та оказывается без кольца.       Каким-то невероятным образом это ранит ее.       Иван поддевает подбородок Рокки и заглядывает в ее глаза.       Долго, чудовищно долго ничего больше не происходит. А после он говорит нечто нехарактерно длинное, пространное и непонятное – русский язык льется потоком звонких, жестких согласных, которые не несут для Бальбоа ни капли смысла. Перечисление букв, и только.       Он делает это специально.       Рокки догадывается, что Драго скрывает, одновременно не желая держать в себе. Но это ничего не меняет, и вместо ответа она целует его, поднимаясь на носочки.       Ее пылающее сердце заковывают в клетку изо льда. Вечная мерзлота, верно?        Так все и заканчивается. Так всему приходит конец.

***

      Бокс – одинокий вид спорта. Насилие над самим собой – ты выходишь на ринг, понимая, что будешь избит, и в своей боли, в физических страданиях ты один. Терпишь, превозмогаешь, бьешь в ответ либо падаешь и больше не встаешь. Всего два возможных исхода. Совсем как в жизни.       Аполло нацелен на первый. На победу.       Азарт спортсмена заряжает его небывалым оптимизмом: нет ничего невозможного, уверяет он, сегодня я влюблю в себя весь Советский Союз, да так, что каждый из этих несчастных людей, из русских, загнанных за железный занавес своим преступным правительством, прозреет. Может, свергнет тиранов, а может, ринется через границу к лучшей жизни, наплевав на пулеметные очереди пограничников в спину. За свободу надо бороться, вот он их и вдохновит – и нечего так смотреть на меня, кобылка. Все будет сделано в лучшем виде. Не сомневайся.       Рокки растирает плечи Крида и похлопывает его по щекам.       Иллюзии, самообман и надменность – сладкая пища. Как наркотик. Теперь-то она это знает. А потому молчит.       Но на ринг Рокки идет с тянущим, мерзким чувством, поднимающим тошноту из глубины желудка.       Духа Рождества на стадионе, куда их привозят, не чувствуется совсем. Неудивительно: СССР – страна атеистов. Под трибунами слышен гул, людей собирается очень много, вести репортажи позволяют даже иностранцам – неслыханная щедрость для закрытого государства. Впрочем, она явно продиктована непоколебимой уверенностью в лучшем для Советов исходе – и в таком случае это очередное доказательство нечеловеческой хитрости системы. Просто бизнес, так принято повторять в Штатах. Здесь же лишь политический расчет.       Тони бинтует руки Криду, беззаботно насвистывающему незамысловатую мелодию кантри. Агенты КГБ следят за этим, не скрываясь; один из них кивает Рокки, как давней знакомой, и по ее позвоночнику ползет иней. Сверху зрители скандируют: «Драго, Драго!», напоминая множащимся хором голосов нечто языческое, заупокойное.       Аполло несильно бьет Бальбоа в бок.       — Кобылка, как я выгляжу?       Он сверкает белоснежной улыбкой и поигрывает мускулами, укрытыми в плащ цвета родного флага. По своему обыкновению абсолютно прекрасный... и ужасающе беспечный.       Рокки приобнимает его.       — Как победитель, — утверждает она, избегая встречи взглядами.       — Вот это настрой! — восклицает Крид, заливаясь восхищенным, возбужденным смехом, и звонко чмокает Рокки куда-то в висок, тут же жестом извиняясь за всплеск эмоций перед Эдрианом.       Бальбоа сжимает губы. Впервые за долгие, долгие годы она близка к жгучим слезам стыда... И все же сдерживает их, оставаясь непоколебимо твердой.       Когда они выходят в холодный серый коридор, объявляют кого-то важного – крики сотрясают стены. Поли цокает, закатывая глаза.       — Выбей челюсть Драго, чтобы фанатики сегодня весь вечер рыдали, —искренне просит он Аполло. Тот дает слово, развязной походкой приближаясь к толпе.       Зрители в основном военные, одеты по форме, хотя и отличающейся друг от друга цветом, у некоторых на груди сверкают медали, но какие именно, Рокки не в силах рассмотреть, свет софитов безжалостно ее ослепляет. Они встречают американцев враждебно – что-то яростно кричат, трясут кулаками, морщатся, дают волю агрессии, разве что не кидаются в драку – и то хорошо. Неспокойное море живых, преисполненных ненавистью людей, окрашенное красным, цветом крови и побед. Даже портреты вождей, имена которых Бальбоа и под угрозой расстрела не вспомнит, развешены на красных фонах. А под главной трибуной с политиками натянут советский флаг с золотыми серпом и молотом в левом верхнем углу.       Как в Библии – кровавый Нил, первая из египетских казней.       Собравшись, Рокки следует к рингу. По пути незаметно для нее Эдриан пропадает. Оборачиваясь, она прежде мужа видит Людмилу Драго, восседающую на лучших местах, царственную, прямую как шест, горделивую и амбициозную. Полную стремлений и лишенную любви.       Женщину, мужа которой Рокки... знала.       Бальбоа отворачивается. Она должна забыть обо всем, пока Аполло не выбыл из боя, и забудет. Упрямство – врожденная черта итальянцев. Русские не искоренят ее и за тысячелетие, не то что за пару недель.       Наконец, появляется национальный русский чемпион. Стадион тонет в оглушительном приветствии и аплодисментах.       У Ивана Драго только выставочные бои и победы на любительском ринге, а Аполло Крид – живая легенда, неоднократный обладатель заветного титула, и все же разница не в его пользу: Драго молодой, злой, натренированный и голодный. В том самом смысле, который важен для поединков. Когда у тебя все было, биться выходишь как бы с тенью прошлого ликования, с грузом гордыни, губительным высокомерием; когда не было ничего, ты перед соперником все равно что сжатая пружина. И чем сильнее давит ожидание, предвкушение, жажда победы, тем сила упругости больше; тем быстрее и смертоноснее выстрелишь.       Рокки тихо выдыхает.       Тело Ивана, совершенное орудие убийства, знакомо ей, как никому другому из американской делегации, однако здесь она видит его по-новому: собранное, громадное и вместе с тем гибкое и ловкое. Оценивая объективно, Бальбоа признает, что Драго на пике формы, возраста, умений, на недостижимой высоте. Глупо было ехать сюда в надежде на реванш, глупо было давать шанс русским вновь показать превосходство.       Глупо было доверять ему, шепчет Рокки самой себе. Все, что есть в Иване, призвано уничтожить Аполло. И перед тысячами поклонников, сограждан, перед правительством и женой он сделает именно это. Он его убьет, что бы ни обещал раньше.       И, наверное, со своей стороны будет прав.       Тони снимает с Аполло плащ, Драго тоже обнажается.       Мрачные мысли Рокки венчает громогласный гимн СССР.

***

      Транспарант поднимает портрет Ивана.       Герой нации. Он не проиграет. Не проиграет, иначе ему этого не забудут и не простят.       Драго смотрит в синий угол, на Аполло; Рокки замирает. Она пытается прочесть по взгляду хотя бы полунамек, но не получается: проницательность – не ее талант.       Олимпийский чемпион Иван Драго из красного угла идет к центру ринга, где сходится с Аполло Кридом. Аполло намного ниже русского, и выглядит это печально – все, совершенно все против США сегодня, не поможет даже рождественское чудо. Рефери коротко объясняет правила, просит честной борьбы – и Иван бросает что-то Аполло, что-то на английском, короткое, но возмутительное. Аполло неприязненно приветствует соперника перчатка к перчатке и фыркает, разворачиваясь к тренеру.       — Что, нарывается? — спрашивает Поли, перелезая через канаты. — Не по себе мне...       — Да ладно, Поли, — шепелявит Крид, поправляя языком только что вставленную в рот капу, — я его спущу с небес на землю.       Тони дает последние наставления: атакуй прямой, атакуй и будь как скала, будь сильным, иди напролом...       А Бальбоа серьезно добавляет совершенно не победную, скорее предостерегающую фразу:       — Боли нет.       — Боли нет, — соглашается Аполло, и тут же звучит гонг.       Начинается бой.

***

      Избиение, поправляет себя Рокки, не бой. Жестокое, непрекращающееся ни на минуту избиение.       Как боксер она вечно поступала на редкость бестолково: не защищалась, а только атаковала, шла напролом, была как свиная туша, подвешенная на мясокамбинате за ноги. Бейте меня, тратьте силы, теряйте контроль над дыханием и дайте мышцам забиться до немоты – и тогда я включусь, под конец боя нокаутировав любого, кто еще держится на ногах. Эта тактика привела Рокки к чемпионскому поясу, но искалечила; в будущем, лет через пять, она и с кровати без чужой помощи не сползет. Аполло в начале своего пути был, конечно, осторожнее, но популярность, гордыня и недооценка противника приводит его теперь к настоящей катастрофе. С первых секунд первого раунда Крид зажат в углу и сгибается под шквалом чудовищных по силе ударов Драго по корпусу и голове.       Длинный выпад, правой, хук, левая, попадание в челюсть, в лоб, в висок – Аполло держится, являя зрителям настоящий образец бессмысленной стойкости. На самом деле он и рук поднять не в состоянии, как бы ни орал Тони, надеясь донести до Крида простую истину: если он разогнет локти, все закончится моментально.       Несколько удачных проходов у Крида все-таки случается. Дотягивается он только до торса, крепкого как титан, и по виду Драго, по его нежеланию тратить ресурс на то, чтобы прикрыть живот, становится понятно, что такие удары ему не мешают. Позволяя обрабатывать непробиваемый пресс, он колотит Аполло по голове.       У Крида проблемы. Как в тот раз, когда русский чуть не прикончил его.       Нокдаун американца встречен взрывом одобрения. Крид поднимается на семь, а затем падает опять, бешено оглядывая осоловевшими глазами настил. Рокки кусает щеку изнутри, глядя на него, жалкого, поверженного, растерянного и даже не слышит наставления Тони, которые тот кричит срывающимся голосом.       А вот гонг до нее все-таки доносится.       Обессиленно опускаясь на стул в своем углу, Аполло неожиданно честно признает:       — Он выиграл. Выиграл.       Его бровь опухла, кровь заливает глаз, пот струится по блестящей черной коже. Рокки узнает в Криде себя, когда проигрывала; потому она уверена: Аполло не сдастся. Он будет выходить на ринг столько раундов, сколько выдержит. Ровно до тех пор, пока Иван не выбьет из него последние остатки жизни.       Заметив ее замешательство, Крид улыбается – через силу.       — Боли нет, кобылка, — ободряюще повторяет он перед началом второго раунда.       Рокки больше не отвечает.

***

      Следующие шесть раундов пролетают как один пугающий миг. Аполло ответно рассекает Драго кожу у надбровной дуги, но большего он сделать уже не может – и терпит издевательство над собой, едва не теряя сознание.       Рокки сжимает белое полотенце в конце, готовая выбросить его при следующем нокдауне, который – это неминуемо – вот-вот последует. Тони все понимает, никак не пытаясь ее остановить, но как только Аполло заваливается на спину, а Драго набрасывается на него, готовый размозжить череп, что-то случается.       Впервые за весь бой взгляд русского обращается к Бальбоа.

***

      Он находит ее безошибочно.       И останавливает занесенный кулак.       Проходит всего лишь секунда, а то и меньше – но в голове Рокки проносится все, что случилось в России, все, что случилось с ней и с ним.       И его обещание.       «Я выиграю, но он будет цел».       Ваня держит его, свое слово. Держит несмотря ни на что.

***

      Боли действительно нет – пока что. Обычное состояние после боев, когда чувствительность пропадает, и весь ты как под местным наркозом – неплохо соображаешь, все видишь, слышишь, только тело ватное, непослушное и неповоротливое. Режь, бей, толкай, пинай – ему все равно. Оно просуществует отдельно от разума еще два или три часа, а вот потом захочется умереть. Раз и навсегда.       Но обычно боксеры выживают.       Рокки вытирает полотенцем Аполло, а перед глазами до сих пор стоит завершение боя. Как Драго, наученный убивать, готовый убить, не делает этого. Тренеры из красного угла во всю глотку орут ему, наперебой приказывают, как солдату, но он не выполняет команды – только поднимается, вытягиваясь во весь свой исполинский рост, и следит за отсчетом рефери, который предусмотрительно медлит, давая возможность русскому чемпиону закончить начатое.       Трибуны злобно гудят, будто рой потревоженных ос. Политбюро взирает сверху неудовлетворенно.       Но конец есть конец. И руку Драго на объявлении результатов поднимают все равно – но она уже не запятнана ничьим убийством.       К сожалению всего Советского Союза.       В суматохе уходя с ринга вслед за еле передвигающим ноги Кридом, Бальбоа сталкивается с победным, высокомерным взглядом Людмилы Драго. Он мимолетен, однако Рокки не отмоется от него никогда – по множеству причин, о которых лучше уже не думать.       А пока она собирает Аполло Крида, посмирневшего, разукрашенного синяками, полуслепого, переживающего последствия сотрясения мозга, по кусочкам, как когда-то давно он собирал ее.       — Ты была права, — шепчет Крид с хриплым смешком; речь у Аполло под конец дня все равно что невнятный лепет беззубого малыша. — У боксеров есть срок годности. Мой вышел. Вышел насовсем. — Он бессмысленно улыбается, и из разбитых губ течет кровь. — Как я выгляжу?       Рокки осторожно треплет его за ухо.       — Как победитель, — отзывается она честно. Ситуация из ряда вон плохая, но ее самый близкий друг жив. Рокки не сдерживает робкой радости. — Ты все равно чемпион, Аполло.       Крид шутливо грозит пальцем, морщась от боли.       — Маленькая врушка. Надо было уходить красиво, как ты. И вообще почаще тебя слушать, кобылка. — Он опускает веки, нервно дергает коленом и вслепую хватает Бальбоа за запястье. — Но вот что... Я заметил полотенце. Полотенце – это ты зря. Если бы ты его выбросила, я бы тебя ни черта не простил.       Рокки кивает, потому что знает. На его месте она бы сказала то же самое, хотя благодарить стоит Ивана Драго.       Повинуясь порыву, Бальбоа обнимает Аполло, утешающе гладит его по спине, наплевав на кровь, в которой вымазывается, и говорит: «Идем в больницу, Крид. Пошли».       В больницу... а затем, наконец, домой.       И Аполло соглашается.

***

      Уезжать проигравшими – это не то, к чему у американцев привычка. Делегация собирает вещи в мрачном, траурном настроении, никто не разговаривает друг с другом, темы боя вообще не касаются. Рокки ощущает себя ребенком посреди разразившегося громкого семейного скандала: вроде виновата меньше всего (а кое за что, не взирая на методы, ее можно похвалить), но все равно отвержена по причине дурного настроения взрослых. Прежняя подозрительность норовит довести Бальбоа до паранойи – вдруг и Тони, и Поли, все кругом в курсе про нее и Драго, поэтому игнорируют, однако вскоре она убеждается, что дело в другом.       Просто конец славной истории выходит довольно горьким. В процессе принятия каждый варится в своем соку. Им нужно... время. И веселые, залитые солнцем и зеленью пейзажи за окном.       Суровая, строптивая зима, особенно сильно разбушевавшаяся к концу декабря, гонит чужаков прочь.       Я достаточно терпела. Я извела французов, немцев и хочу извести вас. Уезжайте, пока не поздно. Иначе под сошедшими снегами мои грозные, хмурые, неулыбчивые дети найдут вас только по весне.       В последнюю ночь перед вылетом Рокки слушает вой ветра и стоны метели, понимая, что больше никогда не окажется в эпицентре такой стихии. Красногурбинск, леса, горы, воздух, ручьи, Драго – все неизбежно останется позади, на другом конце света, куда ей не суждено вернуться, куда ее не пустят. Она заберет отсюда воспоминания о свободе, больше ничего. Замерзший Ад и его боги рассеются среди туманов и пурги, будто не пускали никого в свое темное, пустынное царство.       Словно это было... сном.       Тоска по Ивану и всему, что он олицетворяет, обрушивается на Бальбоа ранним утром. Тогда же Эдриан, добрый, славный Эдриан, замечает, что на ее пальце нет кольца, и потрясенно спрашивает:       — Что случилось?       Это – не о кольце.       Рокки задумчиво тянет:       — Потерялось.       Ее ответ тоже не о нем, и они оба это понимают.       Но девять лет станут десятью, тринадцатью, пятнадцатью... Так до конца жизни, как сказано в свадебной клятве. В горе и радости, через тернии любых трудностей. Семья – не ринг, и команду не заменишь. Семья – не спорт, не соревнование. Противник не перед лицом. Противник только в тебе самом.       Эдриан, помедлив, задумчиво обещает купить новое. На ее деньги, разумеется, как иначе. Рокки молчит.       Мы забудем обо всем, твердо решает Бальбоа, запихивая футболки в чемодан, и станем жить по-прежнему.       Все будет, как раньше. Как и должно быть.

***

      Аэропорт Москвы намного больше аэропорта Красногурбинска. Советский Союз настолько доброжелательно настроен после победы своего чемпиона, что не заполняет его батальонами солдат, а ограничивается давно знакомыми агентами КГБ – парой штук тут, парой штук там. Некоторые из них как подтаявшее мороженое: довольные и разомлевшие, все еще впечатленные зенитом национальной славы.       Аполло злится, хотя в его состоянии лучше не нервничать. Поли строит обиженные гримасы. Тони рассматривает фотографии в газете, которую не может прочитать, а Рокки...       Она ищет глазами Ивана Драго, зная, что его здесь не будет.       Просто так хочет ее сердце, а оно еще глупее, чем голова.       Поднимаясь по трапу, сражаясь со шквальным ветром и с собой, малодушно, бездумно желающей задержаться еще на день, неделю, месяц, Рокки получает от стюардессы в строгом теплом пальто конверт. Она всучивает его с безучастным видом, без капли удивления или раздражения, будто передает подобные послания иностранцам не в первый и не во второй раз. Рокки проглатывает шок, заимствуя выдержку этой женщины. Больше они никак не пересекаются даже во время полета.       А конверт Бальбоа открывает в туалете, вдали от любопытных глаз мужа.       Внутри оказываются две фотографии десять на пятнадцать с главным храмом Москвы и широкими просторами Красногурбинска. На обороте второй печатными, старательно выведенными буквами написано: «Я хотел победу для себя. Его жизнь – для тебя. Прощай».       И скромная подпись в углу – «В.».       На самом дне конверта Рокки находит собственное обручальное кольцо.       Позже, выходя из самолета, ступая на родную американскую землю, она дрожит от холода... и оборачивается на восток.       Кольцо Бальбоа не надевает больше никогда.