Не рой другому яму

Резкий хохот разорвал тишину класса, отражался от стен и отдавался гулким эхом. Вместе со всеми смеялась и Маша. Краем глаза она заметила, как Лилия Павловна поднесла кулак ко рту — взрослые не смеются над глупыми шутками. Лейтенанту Тихонову, впрочем, правда было не до смеха. Он скривился, мрачно пробубнил что-то и разорвал лист. Антон сразу не понравился Маше. Городская неженка, комнатный цветочек, росший под под колпаком — их всегда было видно. Тонкие ручонки без мозолей, выглаженная одежда и высокопарные изречения. И первыми же слягут, стоит дунуть сквозняку. Петров только был болен не физически. То ли слабоумный, то ли садист, любящий играть на чувствах впечатлительных людей. Кто ещё нарисует фоторобот лисы. На перемене Катя уже вовсю оглашала новую теорию: маньяк — это Петров. В тихом омуте, как говорится. Ловит этот очкарик приходы от полной луны или чёрт его знает чего ещё и идёт то ли похищать, то ли убивать. Маша фыркнула. Ну да, городской белоручка, который нос боится лишний раз из дома высунуть, вечерами нападает на детей в лесу. Если он и был маньяком, то разве что туалетным — зловеще поджидает мальчишек в кабинке. Вовсе не прячется от одноклассников. Чмырь недоделанный. Рома вот не такой. Изворотливый и хитрый, смелый, не боится гнуть свою линию даже под чужим давлением. И кодекс чести имеется. А вот и он. Подойдя ближе, Маша наморщила нос: вокруг Ромы и Бяши стояло амбре табака. — Ну и придурок этот Петров, — решила она завести разговор. — Не жить ему, на, — беззубо оскалился бурятёнок. Рома хохотнул: — Выкурили бы его сейчас из толчка, но трудовик чуть не спалил. Смотрел он куда-то мимо Маши, будто искал в толпе одноклассников какую-то другую фигуру. И Маше это не нравилось. Выкурить… Как барсука из норы. Ну, конечно. Она уже было открыла рот, как её перебил Бяша: — Да Евгенич по-любас решит, что это новенький сигаретами балуется. — У меня есть идея получше, — начала Маша, обращая на себя внимание мальчишек, — напугать этого шизанутого дурика. Так, чтоб в психушку увезли. Глаза Ромки остановились на её лице. — И как? — Раз очкарик наш так любит зверей, то поймать его в лесу в ловушку и выбежать на него в костюме медведя. — Да он точно наложит в штаны, бля буду, на! — залился хохотом Бяша. Рома сложил руки на груди, ухмыляясь. — Да мы, походу, одного поля ягоды, Зимина, — одобрительно осклабился он. И пожали друг другу руки, когда из Машиного предложения родился спор: если её план удастся, они с Ромой пойдут гулять. Без Бяши. И кого бы то ни было ещё. План провалится — и она должна будет трофей. Когда ученики высыпали в коридор с последнего урока, лучезарная Полина зачем-то подошла к Роме. Он встал как вкопанный, будто заворожённый её речами. Ясно, сегодня его можно не ждать. Одёрнув дурацкую юбку, Маша решительным шагом направилась в гардероб. Ничего страшного. Ничего, она сама расставит эти ловушки — не пальцем деланная, лес она знает вдоль и поперёк. Главное, закончить до темноты. А там они вместе вернутся на следующий день — только Рома в шкуре медведя. Дом встретил её привычным запахом пыли и кожи, когда она пришла из школы, чтобы оставить лишние вещи и захватить с собой верёвки и охотничий нож. Из гостиной доносился привычный гомон телевизора — у брата выходной. Оставив школьную сумку в коридоре, Маша тихонько прошмыгнула дальше и раскрыла чулан. Небрежно скомканные верёвки торчали из-под груды хлама, как кишки из вспоротого брюха. Она осторожно потянула находку на себя, но петля за что-то зацепилась, и на пол с грохотом посыпались походные принадлежности вперемешку с откровенным мусором. Маша выругалась себе под нос, выбросив верёвки в коридор и пытаясь сложить всё на место, и тут же вздрогнула. — Что воруем? Она бросила взгляд на фигуру, показавшуюся из-за двери, и демонстративно сгребла ножны с полки. — Я хотя бы не деньги у родителей таскаю, — саркастично отозвалась девочка. Брат и бровью не повёл. — Водку тоже не ты потом выливаешь, — тон его был ровен. Маша смерила его взглядом. Смешно было слышать это от того, от кого тоже часто несло перегаром. — Куда намылилась? — Костя почесал щетинистую щёку. — На… охоту. — На кого? Опять на зайца? Типа того. Смех в его голосе злил. — Зайцы так-то стрёмные, — претенциозно заявила Маша. — Помнишь, как я на месте их драки выдранный коготь нашла? — Нет страшнее хищника, чем заяц, — примирительно поднял руки Костя. — Дерзай. Утрамбовав вещи, Маша захлопнула чулан и принялась натягивать куртку. — Байкала не бери и не корми, батя завтра с ним на зверя пойдёт, — послышался голос брата уже с порога гостиной. — Пьяный? — сорвалось с губ. Не хотела спрашивать, ведь знала ответ. — Да почему пьяный? Опохмелится вечером, и завтра нормально. Щёки защипало от холода, когда Маша закрыла за собой дверь. Пнула в бессилии снег с порога. Не помогло. Опохмелится, и нормально. Нормально. Конечно. А ты сиди и жди, когда в один прекрасный день он не вернётся. Уже провалился на рыбалке под лёд позапрошлой зимой, когда всё это только начиналось. И это лишь вопрос времени, когда он перестанет нравиться тайге и она пожрёт его. Байкал завыл. Протяжно, почти по-волчьи. Редко выл. Пёс осторожно завилял хвостом, напряг губы и навострил уши, смотря куда-то за забор. Оно и понятно, раз голодный. Завтра будет резвым и свирепым — кто знает, кого загонит в этот раз. — Эй, четырёхглазый, — подойдя к собаке, окликнула её Маша. Байкал обернулся к ней, звякнув цепью. Вскинул на неё голубые глаза — а над ними белые пятна, та самая вторая пара глаз, как их называли. Родители в детстве рассказывали, что такие собаки непростые, видят то, что не замечают другие. Брехня. Байкал снова вскинул голову и завыл. — Да замолчи, дурак, — Маша притянула его к себе и ласково потрепала за загривок. Собака буркнула и наконец замолчала. Хвост снова взвился пушистым колечком на спину, пока глаза провожали хозяйку до калитки. — До встречи, — сказала Байкалу девочка, будто тот её понимал. Ставить ловушку на кромке леса у самой деревни смысла не было — Петров не настолько придурочный, чтобы позволить завести себя туда, где сам особо не появляется и не знает местность. Раз они решили его хорошо напугать, то и подходить к этому нужно более творчески: найти подходящее место и создать атмосферу. Может, расспросить, что за страшную лису он видел, завести его вглубь леса, попутно рассказывая страшилки. Благо Маша знает уйму. И про хозяйку леса Тайгу, оборачивающейся птицей, и про местное зверьё, и ту глупую считалочку. А уж сколько охотничьих баек и примет — не счесть. Логично было перейти мост через реку и выйти в самый конец деревни, в сторону дома Антона. А там уже совсем рядом в полные права вступает лес. Наверняка Петров осмелился лишь протоптать тропинку от дома до школы. По-любому слишком труслив, чтобы в одиночку исследовать местность. Звучит неплохо. Ноги сами привели Машу к месту близ бурелома. Достаточно близко для её понимания к деревне, но достаточно далеко, чтобы запутать новенького. И земля здесь была неровная — бугристая, с мелкими утёсами и зарослями. Легко спрятать ловушки и притаиться самому, особенно если снег припорошит следы. Для петли, что затянется на сапоге и рычагом собьёт с ног худенького пацана, многого не надо. Нужно лишь найти тонкое гибкое дерево и зафиксировать верхушку. Дерево тоже нашлось довольно быстро. Маша потянула ствол на себя — не трещит и не выкорчёвывается из промёрзлой земли. Потянула сильнее — деревце, словно отчаявшаяся жертва, вырвалось из рук, распрямилось и, будто защищаясь, сбросило с себя снег прямо в лицо человеку. Маша снова вцепилась в кору. То же самое. По правде говоря, такие петли Маша ещё не ставила. Знала, что всё выбрала правильно, знала, как завязывать узлы, но сил, чтобы удержать стремящееся вверх деревце, не было. Поэтому довольствовалась растяжками и простыми петлями на земле. Костя смеялся. Слабачка. Ни кожи ни рожи — уже подросток, а ни охотиться в охотничьей же семье, ни готовить не умела. В учёбе не сильно преуспевала, как и в крепкой дружбе с одноклассниками. От хулиганов из параллели отбивалась только с собакой. У самой не получилось, никто не заступился и не помог. Маша подпрыгнула и ухватилась выше — сучок оцарапал кожу сквозь перчатку. Девочка зашипела от боли. В кои-то веки она решилась сама проявить инициативу и выказать интерес к Роме. Позвала его, он согласился на авантюру и даже сказал, что они одного поля ягоды. Но появилась Полина. Вся такая тонкая-звонкая и светящаяся, настоящий музыкальный талант в этой богом забытой дыре. Дрянь. Стоит ей взмахнуть волосами или просто бросить взгляд в сторону Ромы — который ей даже не нравился, — как он тут как тут. Всегда готов покрасоваться и помочь. Это ты, Маш, справляйся как-нибудь сама. Тварь. Маша видела её насквозь. Знала, что она делает всё, чтобы выглядеть хорошо в глазах окружающих. На самом деле просто ищет принца на белом коне, который спас бы её из этой башни и увёз в мир. В эту чёртову Москву. Хотелось схватить её за волосы и приложить лицом о колено. Дерево наконец поддалось. Рыча от натуги, Маша навалилась на верхушку всем весом и принялась обвивать ствол верёвкой. Удалось и привязать к соседнему дереву. Отпускать узел было страшно — дёрг! — верёвка резко натянулась и осталась на месте, всё держалось крепко. Маша отошла на шаг, оглядела конструкцию и кивнула своим мыслям. Рома обязан это оценить. Розыгрыш должен получиться, тогда она вдоволь посмеётся над идиотом Петровым и обретёт уважение в глазах Ромы. Теперь нужно завязать основную петлю, и не помешали бы дополнительные петли и растяжки на всякий случай. Отряхнув перчатки от налипшего снега, девочка отошла от ветвей, снег хрустел и проваливался под сапогами. Страшный лязг — или рык — ворвался в уши, огромные зубы, точно металлические, вынырнули из-под снега. Челюсти сокрушили тишину и сомкнулись в мёртвой хватке. Маша заорала что было мочи и рухнула в снег. БОЛЬ. Больно. Больно! Больно! Больно! Слёзы брызнули из глаз, крик оцарапал горло. Кто-то схватил за ногу. Девочка инстинктивно поползла на четвереньках, опёрлась коленом и взвыла, когда ощутила, как ткани будто рвутся. Опять упала лицом в снег, судорожно выставила руку и резко обернулась — сзади никого не было. Только капкан на голени. Огромный медвежий капкан, вцепившийся в её ногу ненасытным чудовищем. — Блядь, — глотая слёзы, прошептала Маша. — Сука! Удерживая холодный воздух в лёгких, чтобы не заорать снова, она застыла на несколько секунд. Нужно срочно освободить ногу и выходить отсюда, пока светло. Маша перевернулась, глубоко вдыхая, и села. Села, чтобы увидеть неестественный изгиб некогда прямой голени. И кровь на зубах металлического чудища. Руки затряслись. Она не раз видела смерть и ещё больше — чужие ранения. Мелкое зверьё, содравшее кожу проволочными петлями, прострелянные косули и растерзанные Байкалом тушки. Рыба с крючками наружу. Чужую боль невозможно прочувствовать. Её кровь струйкой стекала вниз, растапливая снег. Хватка капкана сжимала нервы, тело пульсировало. Собрав силы, девочка нажала на поднявшиеся петли конструкции. Боль новой стрелой устремилась вверх. Подвывая, перетерпела приступ. Снова нажала. Не поддаются. Слабая. Ты слишком слабая. Со всей злостью обрушилась весом на механизм. Заело. Ржавое чудовище улыбалось окровавленными зубами в ответ на её попытки освободиться. — Сука! Сука!!! СУКА!!! Если не снять капкан, ногу не спасти. Она ведь недалеко ушла от деревни, верно? Можно покричать. Ещё светло. И Маша принялась орать всей мощью лёгких. Как можно более разборчиво молила о помощи, звала кого угодно, просто кричала, чтобы хоть кто-то услышал человеческий голос. Орала до тех пор, пока горло не разразилось нестерпимой болью. Лес ответил тишиной. Дёрнула цепь капкана со всей дури — бесполезно. Голыми руками у мёрзлой земли ничего не отберёшь. Всё вокруг посерело, снег перестал искриться в лучах рано уходящего зимой солнца. На чёрную перчатку легко приземлилась белая снежинка. Нет. Нет, нет, нет. Отец отправится на охоту завтра и возьмёт с собой Байкала. Они смогут отыскать её, Байкал вычислит по запаху, а отец — по следам. Среди множества других следов в посёлке. А голодный до зверя пёс, конечно же, пойдёт спасать хозяйку. Если отец, конечно, не напьётся снова. И будет это только завтра. Но она же сказала Косте, он видел, как она уходила с верёвкой и охотничьим ножом. А ещё брат знает, что она не потеряется в лесу, а уснуть дома под гомон телевизора и с бутылкой пива в руке так просто и заманчиво. Маша снова попыталась крикнуть, но из груди вышел лишь хрип. Сорвала голос. Слёзы снова полились из глаз. Какая же ты дура, Маша. Какая же дура. Кулак сжался и в отчаянии ударил о землю. За ним — второй, а после она оттолкнулась второй ногой, соскользнула с насиженного места и взвыла от боли. В голове вспыхнул образ Ромки. Как он перечил учителям, как не боялся вступить в драку со старшаками, как закатывал глаза на угрозы Тихонова. Это всё из-за него! Она хотела покрасоваться перед ним, показать ему, что с ней тоже интересно проводить время и что они могут найти общий язык. Что ей самой интересно проводить время в его компании. И сорвать злость на Петрове. Чтобы один увидел в ней достойного соратника, а другой — угрозу. В истерическом плаче она снова дёрнулась, затрясла руками капкан, а затем рука метнулась к ножнам, чтобы… Чтобы что? Отрезать ногу? Нож выпал из руки, и девочка села, обняв себя руками. Это не выход. Если она и не умрёт от болевого шока, то быстро истечёт кровью и замёрзнет. Знает такие истории. Она, правда, и так замёрзнет. С собой ничего нет, кроме ножа и верёвки. Ни спичек, ни еды, ни даже фонарика. Вдруг её найдут по следам? Прибежит Рома, впервые в жизни ужаснётся, будет просить прощения, что не присоединился сразу. Надавит на петли капкана по-пацански сильными руками, и заржавевший механизм поддастся. Стальная хватка разомкнётся, Рома подхватит Машу и поможет ей выйти из леса. Смешно. Одинокие снежинки превратились в густые хлопья, свет ушёл из тайги. В темноте лес будто ожил. Вдалеке трещали деревья, ухали и кричали совы, иногда Маше казалось, что она слышит шаги. Казалось — потому что она оборачивалась, прислушивалась, но никого не было. А ещё безумно хотелось спать. Спрятав руки под мышки, чтобы не замёрзли, девочка прикрыла глаза. Всего на пару минут. Ведь ей нужно беречь силы. Нужно пережить ночь, а завтрашний свет прогонит ужас и приведёт спасение. Нога вновь разразилась болью, а Маша ощутила движение. Она открыла глаза — невозможно. Капкан сдвинулся, перебрался выше, к колену. Зрачки расширились в ужасе, а сердце пустилось вскачь, подгоняемое адреналином. Не отрывая глаз, Маша потянулась к ножу. Заиндевевшие челюсти беспощадно бросились выше, дробя коленную чашечку. Рот распахнулся в немом крике, а глаза раскрылись. Тьма — и больше ничего. Капкан на прежнем месте. Она уснула. Нельзя! Нельзя спать на морозе! Каждый деревенский человек знает, что это путь в один конец. Маша сдвинулась, поправила замёрзшие руки, и с рукавов осыпался снег. Зубы клацнули друг о друга от холода, и ту же секунду девочка вздрогнула. — Не рой другому яму, как говорится, — послышался звонкий девичий голосок где-то над ухом. А за ним — хохоток, будто звенели колокольчики. Обдало запахом петард и мандаринов.