Часть 1
9 декабря 2024 г., 00:57
В двух вещах Геральт был уверен точно. Первое — с судьбой шутить нельзя, иначе тебе же это и выйдет дороже. К сожалению, выучить этот урок ему пришлось тяжёлым путём не только для себя, но ещё и для несчастного ребёнка, которого неисповедимые пути этой самой судьбы связали с ведьмаком — то есть фигурой, меньше всех на свете подходящей под определение образцового отца. Второе — он все эти штуки, блять, ненавидел.
Так уж повелось, что на Континенте в силе судьбы не сомневался никто. Люди не знали, кому они должны быть благодарны за это, но то ли переизбыток магии вокруг, то ли жестокая шутка Богов однажды вылились в то, что судьба теперь в буквальном смысле связывала людей вместе с самого рождения. Так возник феномен родственных душ — безумно поэтичное, но достаточно глупое название, как Геральту всегда казалось. Никто не гарантировал, что человек, которого рок решил связать с тобой, окажется тем, кто будет понимать тебя с полуслова. Это просто некто, с кем ваши дороги, сошедшись однажды, больше не разойдутся никогда. Человек этот с равным успехом мог оказаться, как и твоим лучшим другом, так и тем, отношения с кем придётся выстраивать ценой тысяч нервных клеток. А ещё всегда можно было ошибиться.
Романтики и поэты (особенно они), конечно же, считали иначе. Образ родственной души воспевался в литературе и музыке, а огромное количество людей всех возрастов и любого социального статуса всю жизнь тратили на то, чтобы разгадать дурацкие татуировки, выбитые на их запястье. Это всё было просто невообразимо глупо: никто никогда не знал наверняка, что значат их дурацкие рисунки. Метка в виде птицы могла с равным успехом означать имя человека, его фамилию, свободолюбивый характер, профессию охотника на птиц или даже обстоятельства вашей встречи. Несмотря на это, люди сходили с ума. Принцы и принцессы нанимали специальных людей, которые придумывали красивую трактовку их татуировке и обосновывали её связь с человеком, брак с которым организовали их родители. Это считалось хорошим тоном — король и королева были обязаны иметь «парные» символы, даже если объяснение притянуто за уши. Не стоит забывать ещё и о том, что шарлатаны всех мастей брали дикие деньги за то, что обещали найти нужного человека или связать клиента с кем–то другим. Знахарки продавали зелья, которые меняют или толкуют метки, и даже чародейки и волшебники находили свои пути заработать на всеобщей истерии вокруг небольшой картинки, которая появлялась на коже на восемнадцатый день рождения. Были и такие люди, как Геральт. Люди, которых этот цирк раздражал.
Возможно, Геральт относился бы к этому иначе, но одной из первых вещей, которые он усвоил, когда началось его превращение в ведьмака, было то, что никаких родственных душ у таких как он, быть не может. Татуировку не сводили ни травы, ни магия, но связь, после начала мутаций, якобы, навсегда обрывалась. Если честно, он не знал, было ли это правдой или очередной уловкой, призванной уничтожить у будущих ведьмаков любое представление о себе, как о человеческом существе, но волновало его это мало. Как бы то ни было, никакой родственной души ему не светило, а он сам в ней и не нуждался. Он не имел никакого права подвергать опасности девушку, которой не повезло оказаться связанной с ним. Может, и не девушку, конечно, это тоже его волновало мало, просто парни обычно нравились ему меньше. Пусть она, если это всё–таки девица, лучше найдёт себе какого–нибудь придурка, который будет каким–то образом соответствовать её метке, выйдет за него и никогда не узнает, что где–то там Геральт из Ривии прячет под длинными рукавами и повязками до глупого жизнерадостные жёлтые цветочки на правом запястье.
Всеобщая истерия его не касалась, но всё–таки… Что этот рисунок вообще мог значить? Эта девушка — знахарка? Может быть, это герб какой–нибудь? Рисунок был достаточно схематичным, а жёлтых цветов в природе существовали десятки, так что трудно было сказать наверняка. Быть может, она чародейка, выбравшая своим новым именем что–то связанное с цветами? Возможно, она одна из деревенских девиц, что торгуют букетами у дороги? Как бы то ни было, все варианты, кроме, может быть, чародейки, лишь доказывали то, что Геральт не имел никакого права заявляться к несчастной и портить жизнь кому–то настолько… светлому. Глупо было даже думать о том, чтобы какая–то улыбчивая селянка, собирающая жёлтые цветы, чтобы потом вплести их в свои волосы, оказалась бы человеком, способным выдержать жизнь спутницы ведьмака. Да никто бы не смог. Даже вариант с чародейкой ничего не менял: зачем девушке, которая наконец обрела всё, о чём она мечтала, обменивать это на путешествия с человеком, который иногда не произносит ни слова неделями, зато каждый вечер оказывается по локоть в крови? Никому это не нужно, а Геральту так — тем более.
Несколько лет назад он уже сказал это одному человеку. Он не хочет привязываться, ему не нужны те, кто привязан к нему. Ведьмаки не имеют права на такие вещи. Того человека больше не было с ним рядом, и это лишь служило очередным доказательством этого утверждения. Не было его, не было Йеннифер, не было никого, кроме груза ответственности, который никто не был обязан на себя брать. К тому же, любую родственную душу всегда можно было заменить знакомством на одну ночь, тёплой постелью и бутылкой хорошего вина. По крайней мере, Геральт искренне в это верил.
На эту тему для размышлений его как раз и натолкнул первый пункт из этого списка. Девушку звали, кажется, Вацлава, если она это имя, конечно, не выдумала, и в данный момент она мирно посапывала, обвив руку ведьмака своими, словно подушку. В таком положении мягкий свет свечей красиво очерчивал её собственную метку: кубок с чем–то красным и монету. Трактирщик, что ли
Рука затекла, и Геральт попытался высвободить её из железной девичьей хватки. Ему нужно было идти. Он ненавидел утренние прощания с теми, кто оказался достаточно глуп, чтобы решить, что он искал в их компании чего–то большего, чем однократная встреча. Встречались даже девушки, которые пытались убедить его в том, что он наконец встретил свою родственную душу. Одна из таких пыталась заверить его в том, что её отец владелец целого поля подсолнухов, что бы это ни значило. Резкое движение разбудило девицу, и Геральт устало закрыл глаза. Вчера вечером она показалась ему достаточно сообразительной, так что сцен можно было и избежать.
Девушка засопела, вяло приоткрывая глаза. Она была красивой. На какую–то секунду Геральт загляделся на то, как солнце играет на коже цвета корицы и солнечные зайчики скачут на тёмных волосах. Этой секунды ей хватило, чтобы окончательно проснуться и начать водить тонким длинным пальцем по руке ведьмака, которая втрое превышала размер её собственной.
— Никогда бы не подумала, что у вас могут быть метки судьбы, — слегка сонно проворковала она, когда подушечки подобрались к злосчастным жёлтым бутонам. Тишина, воцарившаяся в следующее мгновение достаточно красноречиво говорила о том, что это вырвалось спросонья самой собой. Она смутилась. — В смысле… Я имела в виду…
Геральт скосил на девушку недовольный взгляд, и та заискивающе заулыбалась, словно извиняясь. Мысленно махнув рукой, Геральт покачал головой. Хорошее было утро, не хотелось ругаться.
— Спасибо, что спрашиваешь хотя бы не про шрамы, — он хмыкнул.
— А что про них спрашивать? Я на них ночью достаточно насмотрелась.
Геральт рассмеялся, и Вацлава выдохнула. Кажется, в какой–то момент она испугалась, что поплатится за свою небрежность в словах. Она пошла в постель с ведьмаком добровольно, и в случае чего не было бы никакого владельца борделя, который помешал бы страшному злому мутанту поднимать руку на его работниц. Если честно, Геральту не нравилось, что женщины такого о нём мнения. Он бы никогда ничего ей не сделал, и вовсе не потому что её мог бы кто-нибудь защитить, а потому что он не был ублюдком.
— Ну а всё–таки? — девушка поняла, что тема не является запретной, и её любопытство взяло верх. — Неужто могучий ведьмак так любит лютики?
На секунду он даже растерялся. В груди что–то неприятно завертелось, но Геральт моментально подавил это чувство. Во–первых, это неважно. Во–вторых, она наверняка ошиблась.
— Лютики?
Вацлава глядела непонимающе.
— Ну да.
Почему–то Геральт никогда не задумывался о том, что эти цветы могут быть каким–то конкретным видом растений. Мало ли на земле жёлтых бутонов? Рисунок был не то что бы очень реалистичным, и под разными углами он мог увидеть в нём что угодно, начиная с подсолнухов и заканчивая просто схематичным изображением цветов как таковых. А теперь вот это? Лютики, блять.
Единственным верным решением было встать и уйти. Не спрашивать её ни о чём. Не думать. Просто выйти, заплатить трактирщику за комнату ещё на сутки, чтобы компенсировать девушке его побег, выкинуть из своего гардероба всю одежду кроме той, что скрывает запястья целиком, и никогда больше об этом не думать.
Только почему–то он медлил.
— Моя мать была знахаркой, — спутав его молчание с заинтересованностью продолжала Вацлава. — Я почти любое растение могу узнать безошибочно. Это либо лютик, либо ну, я не знаю… Адонис? Правда, он тоже из семейства лютиковых, так что разницы особо–то и нет. Достаточно бесполезный цветок, если честно. Может быть даже ядовитым. Практической пользы никакой, но зато такой красивый.
Геральт почувствовал, как сминается простынь под его пальцами. В голове словно трубили тревогу, он даже не мог собраться с мыслями и сказать ей замолчать.
— Была какая–то, не вспомнить уже. Я сама не читала, но за мной как–то один начитанный парень ухлёстывал, — вдруг предалась девушка воспоминаниям. — Говорил, там девица какая–то настоем из лютиков как раз с собой и покончила из–за любви. Ну и дура была, я считаю.
Геральт вскочил. Последняя часть неожиданного курса ботаники окончательно выбила воздух у него из груди. Книгу эту он не читал, но только такого факта о проклятых жёлтых цветах ему сейчас не хватало.
— Что не так? — рефлекторно девушка дёрнула сползшее одеяло, закрывая обнажившуюся грудь, хотя ведьмак в её сторону и не смотрел. — Я что–то не так сказала?
Какую–то секунду Геральт просто смотрел в пол. Как же он, блять, ненавидел, когда что–то идёт не по плану! Случайная девчонка из случайной таверны не имела никакого права переворачивать его жизнь с ног на голову. Он годами жил, веря в то, что его связь с тем, дорогу к кому указывает метка, оборвалась ещё в раннем детстве, ничто не мешало снова научиться жить так же. Ничего, кроме того факта, что и до встречи со столь сведущей в цветах Вацлавой, тот, воспоминания о ком, калейдоскопом сейчас проносились в его голове, не шёл у него из мыслей.
Геральт продолжал стоять, не двигаясь и не решаясь даже вернуться к кровати. Он тяжело дышал, миллионы противоречащих друг другу желаний разрывали его на части, как вдруг женский голос вырвал его из забытья. Не поворачиваясь, он мог сказать, что она всё поняла и теперь улыбается.
— Ты понял, да? — тон у неё был добрый и даже почти радостный. — Понял, кто этот человек?
Геральт медленно повернулся. Он что, случайно нарвался на чародейку? Девушка действительно улыбалась. Казалось, ей наплевать, что мужчина, с которым она только что провела ночь, сейчас думает о ком–то другом.
— Говорят, у вас не бывает чувств, — зачем–то сообщила она. Можно подумать, Геральт никогда этого раньше не слышал. — Не серчай, но мне кажется, это неправда. Может быть, то, что метки у вас не работают — тоже?
Это было удивительно. Такой искренности ведьмак не слышал давно. Противное липкое чувство стыда в груди начало подкатывать к самому горлу. О каких родственных душах может идти речь, когда свою он сам оттолкнул, а потом слушает любовные советы от девушки, которую на утро планировал бросить, а потом просто уехать дальше?
— Это неважно, — нашёл он наконец силы ответить. Это и правда было так. Даже если метки работают, что ж, тем хуже. Он сам оттолкнул Лютика в тот день. Это означало, что связи всё равно больше нет — просто теперь по его вине.
— Я так не думаю, — ответила она серьёзно. Вдруг она встала, кутаясь в простыни, словно в платье. Она приблизилась без тени страха, несмотря на то, как испугалась пару минут назад. Девушка положила свою руку на мужское запястье, и Геральт почему–то не отстранился. — Знаешь, ещё ведь не всё потеряно. Не знаю, что у вас с ней… с ним… неважно… случилось, но… Разве ты не веришь в то, что узы судьбы можно лишь запутать, но никогда — порвать?
Они молчали несколько очень долгих секунд, а затем Геральт благодарно сжал её руку. Он действительно всё запутал. Запутал с ребёнком, о котором ему суждено заботиться, запутал с Йеннифер, которая теперь его ненавидит, а самое главное запутал с тем, с кем с самого начало всё было проще некуда. Лютик не хотел ничего кроме того, чтобы быть рядом с ним, а ведьмак, потеряв Йенн, испугался, что скоро наступит день, когда и бард его покинет, поэтому порвал их отношения первым.
— Спасибо.
Она кивнула, улыбаясь, и они оба поняли, как много искренности было в этом простом слове. Не было смысла медлить. Вацлава вернулась в кровать, Геральт поспешно оделся, и кивнул, прощаясь. Выходя из таверны, он кинул трактирщику мешочек с парой золотых.
— Девушка в моей комнате. Убедись, что её будут обслуживать по первому разряду.
Тот непонимающе кивнул, убирая деньги под прилавок. Ведьмак практически бегом вылетел на улицу. Снаружи шёл ливень, и в другой ситуации он бы никуда не поехал. Остался бы в номере, заказал ещё вина. Спешить–то некуда. Но теперь всё было иначе. Спешить — было к кому.
***
Геральт нашёл Лютика именно там, где и планировал. Чувствуя себя полным дураком, он кутался в плащ в углу той самой таверны, где они впервые встретились. Бард почти не изменился, а ещё — пел ту самую песню, которую пытался закончить, когда они ещё путешествовали вместе. — But the story is this… Лютик улыбался. Как Геральту показалось — немного устало, но проводить целый день на ногах, развлекая толпу, не так уж и просто. Это было глупо. Какое право он имел врываться в его жизнь снова после того, как сам его прогнал, руша там всё окончательно? Столько лет Геральт запрещал себе даже думать о том, что он имеет право на родственную душу, затем в отчаянии решил, что ей может стать Йеннифер и создал огромную головную боль им обоим, сейчас же — собирается сделать что–то ещё более глупое и отвратительное. — She’ll destroy with her sweet kiss… Он хотел уже уйти, когда их взгляды встретились через толпу. Лютику повезло, что это произошло во время проигрыша, потому что иначе он наверняка проглотил бы слова песни. К счастью, он ограничился лишь тем, что чуть не выронил лютню. Невольно Геральт улыбнулся самым краешком губ. Ну не дурак ли? Только что он был готов уйти, а теперь… Собравшись, Лютик едва заметно кивнул, и Геральт ответил тем же. Это означало готовность поговорить, и он был благодарен за этот сигнал. Мерзкий липкий стыд снова начал давать о себе знать. Лютик знал, что ведьмаку некомфортно, когда на него все глазеют, а здесь его уже знали. Он дал ему возможность выйти на улицу и дождаться конца выступления там. Он заботился о нём даже сейчас, после того, что Геральт сделал. Дождя на улице уже не было, остались лишь тучи, скрывшие небо. Всё вокруг словно было грязновато серым: небо, дорога, его одежда и волосы, бедно одетые люди в блеклом тряпье, проходившие иногда мимо. Ярче всего светились лютики на его запястье и окна таверны, откуда лился голос, который… скажем так, теперь Геральт бы сравнил его с пирогом с отборной красной рыбой как минимум.***
Когда песня стихла, Геральт снова пожалел, что приехал. Он даже не знал, что именно собирается говорить. Просто закатать рукав — не вариант. Во–первых, всегда есть вероятность того, что он просто кретин, и у Лютика на руке аккуратно выведена стройная большегрудая девица, как он и любит, или, что ещё вероятнее, его тупая лютня. Во–вторых, был риск того, что он Геральта просто не простит. Внутренний голос настойчиво шептал, что именно это ведьмак и заслужил, и он сконцентрировался именно на нём, лишь бы не слышать второй голосок, мягко заметивший, что так сильно как этого Геральт не боялся ничего в жизни. Разумеется, он не сорвался с места просто потому что Вацлава вдруг узнала цветы на его руке. Это стало лишь спусковым крючком механизма, который запустился уже давно. Механизма, работе которого Геральт отчаянно пытался помешать, концентрируясь на работе, стараясь держать голову занятой, лишь бы не думать о том, что его тянуло в эту таверну и без всяких меток. Даже тот факт, что метка связывала его с мужчиной, его почти не удивил. Возможно, в глубине души он уже это подозревал. Глупо было бояться признаться в этом даже самому себе, но на самом деле он давно уже знал, что однажды ноги привели бы его сюда так или иначе. Двери открылись. Лютик шёл осторожно, боязливо. Не было нужды в ведьмачьем чутье, чтобы точно сказать, что он напуган. Может, он вообще не хочет ни о чём говорить? Вполне возможно. На его месте, Геральт бы вообще себе врезал. — Эм, привет, — неловко выдавил тот, озираясь. На секунду их взгляд снова встретился, Лютик вздрогнул, и его глаза расширились, а затем взгляд упёрся в землю. Смотреть было грустно. Всё красноречие растерял, слов подобрать не может, даже неизменная нахальная улыбка куда–то пропала. Подумать только, когда–то ведьмак бы убил за минуту тишины в его компании, а сейчас стоит и чувствует себя последней сволочью. Кивком головы Геральт указал на задний двор заведения, где было темнее и, самое главное, не было дороги, по которой случайно мог кто–то пройти. Лютик будто бы испугался, но потом кивнул. — Ты тут типа… работу ищешь? — спросил он наконец, едва они скрылись с глаз посторонних. — Нет, не ищу, — Геральту и самому говорить было не легче. — Я тут… Вдруг Лютик в сердцах всплеснул руками. Это было неожиданно, и прежде, чем Геральт смог продолжить, бард взглянул ему прямо в глаза, моментально распаляясь. — Будешь просить меня, чтобы я уехал, да? Мол — ты в этой таверне остановился, а меня видеть не желаешь? Чтобы ты знал, мне заплатили за неделю вперёд. Только попробуй сказать, что этот город слишком мал для нас двоих, и я буду петь одну лишь «Чеканную монету» с этого момента ежечасно, — закончив, он капризно сжал руки на груди. Выглядело это как–то. наигранно. Не хотелось бы выдавать желаемое за действительное, но Геральту показалось, что смертельная обида должна выглядеть как–то иначе. — Нет, я не за этим, — его мысли придали уверенности, и ведьмак смог наконец начать. — Я хотел извиниться. Лютик, казалось, потерял дар речи. В очень неподходящее для этого время. Геральт чувствовал, что начинал злиться. Перспектива отрезать себе руку вдруг стала казаться менее неприятной, чем эта беседа. Несколько очень долгих мгновений они молчали, а затем бард, сомневаясь, приподнял бровь. — Я не ослышался? — Нет. Я был козлом. Прости. Пару секунд Лютик непонимающе моргал, а потом залился смехом. — Невероятное красноречие, Геральт. Целых пять слов! Я восхищён. Несмотря на то, что гнев начинал перекрывать стыд, Геральт успешно его подавил. Он и правда поступил как полный мудак, Лютик заслужил свою минутку триумфа. Правда, вопрос о чёртовой метке стоял теперь по–настоящему. Если бы бард его просто обматерил и послал нахер, всё было бы проще и говорить бы ни о чём не пришлось, а теперь–то что делать? Ещё секунду ведьмак собирался с мыслями, а затем осторожно сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до такой, которая была комфортна им до той глупой ссоры. К его облегчению, Лютик не отшатнулся. — Так ты меня прощаешь? Звучало глупо, словно он маленький мальчик, что напакостил дома, но уже это было пиком литературных навыков любого ведьмака. Он не мог ничего сказать, пока не получил конкретный ответ. — Чего? — Лютик вытаращил глаза. — Просто скажи, да или нет. — Геральт, что с тобой? — тот, казалось, уже не смеётся, а искренне смущён. — Я был уверен, что на разговор по душам я буду вытаскивать тебя силком, а ты… — Лютик, блять! — не выдержал наконец Геральт. — Ответь мне, мать твою, на вопрос, пока я тебе не врезал! Бог знает, что за сумасшедшие у них отношения, но от этих слов Лютик заулыбался. Если честно, ведьмак и сам понимал почему. Они общались как раньше. Словно ничего плохого не случилось. Между ними не было стен, о которые Геральт боялся разбиться, когда ехал сюда. Краешки его губ тоже скользнули вверх. — Так уж и быть, сэр ведьмак, о великий Геральт из Ривии, который нас защищает и так далее и тому подобное, — раскланялся Лютик, снова ставший собой, едва обстановка стала для него комфортной. — Я дарую вам своё прощение, можете поцеловать мне руку в знак примирения. — Обойдёшься, — хмыкнул Геральт. Почему–то говорить стало куда проще, даже для него — человека, который не способен вести светские беседы от рождения. — Раз всё нормально, есть ещё кое–что. Лютик заинтересованно кивнул. — Послушай, я покажу тебе… кое–что. Ты не обязан ничего говорить. Если это проблема — можешь просто уйти. Понял? Я просто хочу, чтобы ты знал, а не принуждать тебя к чему–то, — как же это было сложно. Каждое слово отдавалось ему головной болью от того, с каким трудом оно вставало на своё место. После спадения напряжения стало легче, но точно не настолько. — Ладно? На секунду у Лютика было такое лицо, будто он разрывается между шуткой о том, что Геральт хочет показать ему член и тем, чтобы кинуться ему на шею. Это было странно, потому что он никак не мог знать, о чём Геральт хочет поговорить, да и радоваться тут было нечему. — Хорошо, — вид у того был по–дурацки счастливый. Это напрягало, причём очень сильно, так что Геральт просто закатал рукав прежде, чем успел передумать. — Я думал это всё чушь, — начал он, словно извиняясь, — Но потом одна девушка сказала… Может, это никакие не лютики вовсе, но я решил, что ты заслуживаешь знать. Но если… Его попытку снова заверить Лютика в том, что он ничем ему не обязан, прервал палец барда, внезапно оказавшийся на его губах. Призыв замолчать сработал, Геральт действительно потерял дар речи. Бард тем временем улыбался во весь рот. — Это лютики, — заявил он уверенно. Выглядело это, наверное, более чем потешно: парень едва дотягивался Геральту до рта, но тот даже не пытался убрать его руку, лишь наблюдая расширившимися глазами, как бард с каждой секундой всё больше светится от счастья. — Боги дураки, вот что я считаю. С твоей догадливостью им надо было рядом с цветами лютню нарисовать, и то ты бы, наверное, сам ничего не понял. Палец наконец убрался, и теперь его владелец был занят тем, что расстёгивал свой манжет. Второй раз в жизни Геральт чувствовал, что готов под землю провалиться от ужаса — первый был в тот самый день с Йеннифер. — Ну, по крайней мере, я сообразительнее тебя, — торжественно заявил Лютик, справившись наконец с пуговицами. Таким довольным ведьмак его никогда не видел. — Смотри! На руке Лютика красовался талисман Школы Волка. Белый. Действительно, тут свободы для трактовки оставалось очень мало. Вряд ли Лютик так много ведьмаков встречал на своём веку, и уж точно вряд ли все они были беловолосы. Как, чёрт возьми, он мог этого не увидеть раньше? — Почему ты не сказал? — не сдержался Геральт. Глупый был вопрос. Улыбки на лице барда вдруг как ни бывало. — Потому что я боялся, — неожиданно серьёзно произнёс он, глядя Геральту прямо в глаза. — Я ведь слышал о том, что у вас не бывает родственных душ. Откуда мне было знать, правда это или очередные предрассудки? Только когда ты сидел в этой проклятой бочке, и я увидел твою руку, было слишком поздно, и я не смог заставить себя уехать. Заметь я это на пару дней раньше, может я бы просто бросил тебя, навсегда вычеркнул песни в твою честь из своего репертуара и делал вид, что это ничего не значит, как было всю жизнь, но я не смог. Если честно, до того, как ты меня прогнал, я уже был уверен, что хоть всю жизнь к тебе липнуть буду, если придётся. Я и сам в это не верил, но теперь я знаю, люди чувствуют такие вещи. Я не сомневался, что не ошибся, поэтому и начал на тебя орать с порога. Я надеялся, ты решишь, что не хочешь это выслушивать и уедешь, и мне не придётся снова проходить через это. Теперь, наверное, я должен извиняться. Это было как в ту ночь, когда они пошли на дракона. В речи Лютика не осталось ни капли его образа простоватого шутника, зато осталось умение подбирать именно те слова, которые нужно. Геральт поймал себя на мысли, что смотрел на барда, не отводя взгляда всё это время. — Глупо это, — продолжил тот. — Я был уверен, что мне, как обычно, безумно повезло и моя родственная душа не способна признать меня ей в ответ, а потом ещё и вообще не хочет видеть меня рядом. — Это неправда. — Я уж надеюсь. Знаешь, довольно погано было сидеть тут, думая, что ты и думать обо мне забыл, несмотря на то, что я тебя… Лютик дёрнулся, словно пытаясь закрыть рот руками. Это и правда было очень быстро, но Геральт вдруг понял, что очень хочет услышать конец этой фразы, когда они оба будут готовы, а вот выслушивать волну извинений и оправданий не хочет точно. Лютик открыл было рот, но Геральт был быстрее. За какую-то секунду, словно тот вообще ничего не весил, он подхватил барда и усадил на большую пузатую бочку с вином, которую выкатили на вечернюю прохладу остужаться. Лютик охнул, но ни спорить, ни вырываться не пытался. Геральт дал ему пару секунд, чтобы очухаться и отстраниться, если он этого не хочет, и, наконец, не встретив сопротивлений, накрыл его губы своими. Поцелуй вышел таким жадным, что теперь ведьмак точно не сомневался, что не только он всё это время не мог уснуть по ночам, жалея о том, что оттолкнул человека, который, как оказалось, жизненно ему необходим. Лютик умел целоваться — ещё бы, с такой–то насыщенной личной жизнью, и даже не думал стесняться или позволять так легко перехватить инициативу. В какой–то момент пальцы одной его руки оказались в волосах ведьмака, путая пряди и слегка дёргая за них в побуждении наклониться и углубить поцелуй, а Геральт, совсем забывшись, переплёл их пальцы, вжимая вторую руку барда во внешнюю стену многострадальной таверны. Прошла целая вечность, прежде чем Лютику наконец перестало хватать воздуха, и он разорвал поцелуй, тяжело дыша. Геральту захотелось выругаться. Будь они, как всегда, одни посреди леса, окруженные лишь природой на десятки километров, они бы вообще не стали останавливаться. Его лёгкие были куда выносливее, он мог бы продолжать это ещё очень долго, опуская поцелуи с губ на щёки, а с них — на шею и плечи, ключицы и грудь, опускаться ниже и ниже… Голова всё ещё была затуманена, и эта картинка стояла перед его глазами даже ярче, чем настоящий — раскрасневшийся, ловящий ртом воздух, Лютик. Надо признать, они обе были прекрасны. — Поздравляю, тебе на это потребовалось всего–то с десяток лет, — съязвил Лютик, скрывая неловкость. Геральт усмехнулся во весь рот и влепил ему лёгкий подзатыльник, специально вложив в это действие минимум силы. Бард захихикал, понимая, что это лишь шуточная возня. Ведьмак бы никогда не сделал ему больно. Теперь — точно нет. — Так что насчёт твоей оплаты за неделю вперёд? — соскалился Геральт. — Знаешь, тут в десяти километрах на север утопцы, а я должен выехать уже завтра. Не хочешь составить компанию? Это был первый раз, когда он сам позвал Лютика с собой на дело, не пытаясь скрыть это за безразличием или просто надеясь, что тот сам за ним увяжется. — Ты вредишь моей карьере, Геральт, — засопел тот. — Ты моей тоже. — Ну, значит вот так у нас принято, мешать друг другу работать всякими глупостями, — он хитро улыбнулся. Ловко, но слегка покачиваясь будто пьяный, Лютик спрыгнул с бочки. Геральт чувствовал себя спокойно и расслабленно. Он ещё не получил в ответ «да», но что–то — чёрт с ним, мистическая связь, в которую он никогда не верил, лёгким шёпотом заверяла, что он не услышит «нет». — Я верну им часть денег и вернусь, — улыбнулся бард. — Нам будут нужны деньги, я не могу позволить себе сбежать и испортить репутацию. На секунду он нашёл руку Геральта и сжал её, а потом подтянулся на носочках и осторожно поцеловал его в щёку. — Седлай Плотву, я скоро. — В этот раз ты даже можешь поехать прямо на ней. В качестве исключения. — О, ну конечно, — состроил гримасу Лютик, — В качестве исключения. Он убежал внутрь, а Геральт вернулся к лошади. Из таверны доносились разочарованный вой публики и звон монет. Седлая лошадь, Геральт невольно подумал, что стоит купить его новому попутчику свою собственную. Перспектива ехать долгие часы по ночному безмолвному лесу, чувствуя лишь ветер на лице и руки Лютика, который сидит сзади, казалась ему безумно заманчивой, но теперь он был намерен не расставаться с этим остолопом очень и очень долго. Собственная лошадь может быть нужна только тому, кого Геральт считает полноправным напарником, а Лютик успел стать намного большим.
