Сбежать

Ты моё первое сентября

Ты сильно пахнущий спиртом забытый маркер

И сколько не пытались разделить учителя

Мы всё сидели за одной партой

Мама скажет, так нельзя

Для неё мы лишь друзья

От любви не спрятаться, не найти укрытия. Любовью пахнут букеты в цветочных магазинах, страницы книг в старой библиотеке, где кроме них никого нет, и лишний шорох кажется громким, прерывает от спокойствия и нависшей тишины. Любовью пахнут валентинки с кривыми подписями и стихами, взятыми с первых попавшихся сайтов в гугле, из жанра тех, что мама скидывает на какой-то очень уж религиозный праздник. Любовь в прогулках тёмным вечером по пустых дворах, в качелях, на которых они катаются в ярких красках по-девчачьи розового заката, такого, где не бывает больше нигде, кажись, кроме их маленького мира, где-то на краю земли. Десятиклассники, что сбегают с уроков, чтобы покурить сзади школы что-то дешёвое и купленное у того самого барыги, у которого клиенты умирают чаще, чем кошки под машинами на одной из тех по настоящему людных улиц, умеют чувствовать намного искренней и чище, чем взрослые, потому что хватаясь за чужую руку, чтобы вместе убежать от злых соседских собак, они тонут в своей тихой и сокровенной то ли симпатии, то ли влюбленности, подростковой и неправильной, теряют связь со всем миром, будто в голову бьёт не сексуальное возбуждение, а первый в жизни выпитый алкоголь, который они попробовали ещё возле заброшенного кладбища, вместе с не очень знакомыми, но воняющими ацетоном парнями в палёном адидасе. Вот остаться бы ещё немного один на один с мыслями, что захватывают сознание... Эти мысли были самым прекрасным и колючим, что было у этих потерянных среди советских многоэтажек подростков, пусть и были закрыты на ржавый замок в клетке, ключ от которой выбросили, сломали, проглотили или сожгли зажигалкой, привычно лежавшей в кармане старых чёрных джинс.

А за спиной все твердят о том, что ты так плохо

Очень плохо на меня влияешь

И руки пахнут табаком

Но лучше их меня ничто не согревает

Чёрный блеск твоих ногтей

Я влюбляюсь всё сильней

Мать родная их передружбу не принимает, да и как она должна их принять? Бог сотворил мужчину и женщину, чтобы они продолжали жизнь на земле в его имя. Но и Руслану, и Дане, на богов всегда было похуй. Им бы эту церковь, так полюбившуюся матерям, сжечь поздно ночью, и убежать, шепча перед уходом что-то, то ли в славу Сатане, то ли самому Иисусу. На обоих им было похуй одинаково. Они просто вместе больше времени проводят, чем другие парни, да и что с того? Почему это вдруг девочки могут обниматься на ночёвках своих, попутно обсуждая всех и вся, учиться целоваться на друг друге, размазывая помаду красную, как у тех шлюх с журналов, которые они таскали с местного ларька, чтобы смотреть и учиться — как это, быть то ли женщиной, то ли мясом для пожирания мужчинами, делиться всеми секретами души их, раненной тем, что в вчерашнего ебыря член был поменьше, чем у того бывшего, и спать в одной кровати, залезая языками под футболку, а они — нет? Разве мальчики не умеют дружить так же, как и девочки? Они просто хотят тоже быть рядом постоянно, открываться чужим глазам, похотливо снимая с себя одежду, специально так, чтобы глаз любимый друг отвести не смог, зато до конца дня в его штанах подозрительно тесно было, доверять и верить, вплоть до того, чтобы дать нож в руки ему, ведь гораздо романтичнее, когда запястья украшают не твои собственные шрамы, а те, что нанес человек, который их причиной и является, не так ли? Они хотят приходить в полночь на день рождения, обнимая слезливо, с цветками, сорванными с клумбы возле соседнего подъезда, и шарами разных цветов, которые унесёт ветер, танцевать пошло на дискотеках в криминальном районе, и кушать одно мороженое на двоих, задевая языками друг друга, чуть стесняясь. Странно, что после всего, у них еще осталась совесть. Наверное, Иисус, мстя за свою церковь, проклял их на вечные страдания из-за невозможности просто быть искренними до конца. Зато он дал им прекрасную возможность сексуализировать себя, вплоть до ненависти и животных желаний, так, что о настоящей любви, как мама в детстве рассказывала, после ссор, доходить уже не было смысла. Иногда Руслану и Дане казалось, что любви нет, зато есть бесконечное желание, желание, желание, и грязь. Грязно любить своего друга настолько, чтобы приходилось мыть руки после каждой мысли о нём. Они пьют энергетики, проданные им полубухой продавщицей в одном из старых дряхлых магазинов возле незнакомых дворов, потому что там им всё еще не записали долгов на несколько тысяч, забираются на крышу заброшки, которая вот-вот рухнет, но их тела всё же выдерживает, с громкими падениями бетона, который разбивается в пыль, и в тени от огромных деревьев, которые окружали заросшую крапивой поляну, она скрывает их от чужих глаз. Как жаль, что от своих им это не скрыть. Даня курит сигарету, спизженую, кажется, у местных бомжей, воняющих и грязных, ибо свои закончились, и наблюдает за солнцем, медленно заходящим за горизонт. Домой они не собираются и вовсе, но и ночевать на холоде — не выход. Если их найдут какие-то люди, закатят скандал, будут таскать по психологам, а чужие контакты удалят с телефона. А потом Иисус странно улыбнется в одном из углов белой комнаты, и его уродливая улыбка будет горьким напоминаем о чужих губах, на которые невозможно было не смотреть. Быть может, все они будут правы — может, искры, что зажигаются между ними и прошибающий ток, когда они нечаянно соприкасаются бедрами — это своего рода болезнь, страшнее чем можно представить. Их бы по хорошему закрыть дома, в смирительной рубашке, и не выпускать никуда, а главное, не подпускать друг к другу. Потому что Руслан выводит «я люблю Даню» на стенах разваленных черным маркером, потому что покупает красную помаду, как у девчонки на вызов, и расцеловывает глупо шею рыжего, чтобы романтично выставить в сторис, с грязной подписью про шлюх, даже если шлюха — он сам. Потому что Даня легко отпускает сигарету в чужие руки, и следит за тем, как красиво она смотрится в руках Руслана, который сбегал из дома, чтобы набить тату в самом криминальном районе, обещал набить что-то, что напоминало бы Кашина, и что нельзя было бы стереть, если их отправят в церковь, чтобы изгнать грехи, заставят носить длинную серую одежду, как у священника-педофила, и запретят красить ногтики, чтобы царапать по шее от опьянения. Он восхищённо рассказывал об этом, о смысле каждого рисунка, так завороженно, что скоро несколько других появились и на руках у Кашина, и Руслан долго-долго гладил их пальцами, понимая, что когда Данина мама узнает, будет плохо и больно, и он прибежит, чтобы под светом уличных фонарей успокаиваться вместе с другом, попивая какое-то бухло, разбив бутылку по воли неаккуратности, порезав все пальцы, и кроваво держа за руку, смотря на невидимую другим связь, что протекает чернилами по их венам. А кровь его так и застынет на чужих руках.

И на экскурсии мы сбежим

И будем за руку гулять по пустому лесу

А я тобой просто одержим

Ты моя бледная soft grunge принцесса

Кровью напишу тебе

Комплимент на зеркале

Они оба красивые, будто бы мечта каждой восьмиклассницы, высокие и шутить умеющие, хоть смешно в итоге только им, и девочке с задней парте, которая в Руслана давно влюблена. Но всё, на что они способны — это закатить глаза и тыкнуть средним пальцем в глаза этой влюблённой девочки, ведь никакого интереса такие не вызывали дольше, чем на пару минут, потому что сисек нет, а значит девушка из неё никакая. А потом лежать на траве, заглядываясь на веснушки, что рассыпаны по лицу друга, и мечтательно трогать их, забывая о сиськах, как у той пятидесятилетней училки, которая подкатывает к физруку. Руслан может назвать училку шлюхой, а потом заметить дрожащие коленки, когда Даня выдает что-то пошлое в его сторону, соглашаясь с фразами, в которых шлюха — он сам, закинув Данины ладони на свои бедра, и поманить пальцем, закусив губу, пусть внутри и смеясь, как дьяволёнок, понимая, на что идёт. Даня может безразлично смотреть, как пиздят незнакомого школьника, но подует на ранку от ножа, когда Тушенцов случайно дёрнет рукой, и заклеит пластырем с котятками, говоря, какой тот неуклюжий, и слова эти будут значить больше, чем слезливое "люблю". Они сидят на лестничной клетке, глотая сомнительное пиво, курят так, что дым от чужих сигарет смешивается с собственными, создавая горький запах, а их ноги сплетены слишком близко. Темно и пусто, и они слушают музыку, романтичную и грустную, из одних наушников на двоих, и голова Руслана лежит на чужом плече, которое вздрагивает от падающего бездумно пепла. Он выдыхает сигаретный дым, задевая щеки Дани вздохом, и шепчет. – Ты восхитительный. На него смотрят голубые глаза, и Руслану совсем не стыдно. Он кидает сигарету на пол, и тянется рукой к лицу парня напротив, трогает за подбородок, и смотрит в ответ. – Как и ты. — отвечают нежно, с ухмылкой, и они смеются, уткнувшись друг другу в лоб. Даня щелкает Руслану по носу, и тот хмурится на миг, чтобы потом спрятаться от смущения в ткани чужой кофты. Иисус, кажись, хмурится.

В кабинете у директора

Я целую всем назло тебя

Разом все учителя кричат

Завтра нас, наверно, исключат

Наркотики — зло. Это плохо, хуёво, больно и ненормально. Это вызывает зависимость, делает из человека ходячий труп, убивает мозг, оставляет непоправимые следы на теле и в психике. А ещё под наркотой легко опуститься на колени перед Даней, расстёгивая ширинку, и сглотнуть, хлопая глазками и высовывая язык. Руслану кончают в рот, и он выплёвывает немного горькую сперму на пол туалета клуба, в котором они нашли те запрещенные вещества, ласково протянутые им теми, кто называл их "друзьями". Сосёт он удачно, как настоящая проститутка, и хотя делает это впервые, журналы, которые он втихую от матери рассматривал, рассказывали слишком многое, а потому, забивая на самочувствие и игнорируя рвотные позывы, заглатывает чуть ли не до горлового, и слюна стекает по подбородку. Сам готов бы кончить когда слышит «котик» хриплым голосом сверху и мычит от заполненности. Это не просто мерзко, это отвратительно, и от того маняще прекрасно. Потому что ему нравится быть аморальным и плохим. Ведь только таким он Дане и нравится. Колени болят от кафельного пола, он облизывает свои губы, ноющие и потрескавшиеся, и вытирает рукавом рванной кофты с черепом на спине. Горло болит. Поднимают его только руки Дани, и его первый в жизни отсос круче, чем в хуёвой порнухе, снятой для таких, как тот священник, грудастые девушки в которой не сравнятся с уверенностью обдолбанного в хлам подростка. На утро они не вспомнят. Или просто умолчат.

Я помню жар от твоих волос

И на одно плечо надетую наспех блузку

Большой портфель, охапка роз

И ты не девушка, ты — искусство

Пламенем сиял спортзал

Все они ответят нам

Они уже одиннадцатикласники, а планов на жизнь и близко нет. Хочется уйти в музыку, писать биты и быть успешными, а на деле они пропускают уроки, таскаются за гаражами, и разрисовывают ногти черным лаком, к экзаменам не готовясь. Забить на всё, убиться в двадцать семь — и чем тебе не искусство? Они ходят в парных вансах и рисуют звёздочки друг другу на руках, удерживаясь то ли от слёз, то ли от мерзкого смеха, когда видят тонкие, но глубокие, полоски алого цвета. Лезвия ржавые, колючие и неприятно терзают кожу. Руки друга теплые, бережные и боятся затронуть порезы лишний раз, чтобы не было больно. Даже если боль это единственное, что они друг другу дают. И Даня смущённо закрывает разрисованными ладонями лицо, когда в один из осенних вечеров ему суют в руки огромный букет милых цветков в розовой обёртке, сорванных с поля, кидается в объятия и чмокает в макушку темноволосого уёбка, шепча детские нежности. И плевать, что этот самый парень когда-то желал от него только секса, плевать, главное что сейчас Даня влюблён по самые уши. Им хорошо вместе, и Кашин зарывается в коротких волосах друга, чтобы уткнуть за ухо первую попавшуюся на обочине асфальта ромашку, фоткает Руслана на старенькую мыльницу, потому что на другую денег не хватит, а эту можна у матери утащить, и делает комплименты его щенячьему взгляду. Фотки получаются милыми, атмосферными, и будто вырваны из старого бабушкиного альбома, с запахом осколков прошлого, но такие родные, что Кашин распечатывает их за пару рублей и вешает над кроватью. В размытой фотке Руслан красивей Афродиты и похож на брошенного котенка, которого нашёл на улице романтичный одиночка, приютив у себя. Только Тушенцов милее раз в сотню. И ноги раздвигает он тоже очень мило.

В кабинете у директора

Я целую всем назло тебя

Завтра выложат в интернет

Маме передай привет, привет, привет

Солнце восходит, а двое парней, с парными браслетами из ленточек на запястьях, что вечером так и не вернулись домой к орущим матерям, слушают пение птиц, прилетевших весной, вокруг всё цветёт, и спокойно на душе. Розовые цветочные ветки нежатся в свете восходящих лучиков и отражаются в глазах Дани. Хочется, чтобы их чувства превратили в ржавую иглу, продырявили ею вены, по крови дотянули до сердца, проткнули легкие нахуй, разорвали глотку в мясо и заставили её выблевать вместе со всеми внутренними органами, а потом этой же иглой вывели по рукам имя самого близкого человека во всём мире, и они понимают, о ком речь. Руслан поднимается на пальцы ног и трепетно целует, положив руки на плечи рыжему. Он не ждет ничего в ответ, и просто слегка сминает мягкие губы, тает под солнечными лучами, и улыбается ярко-ярко, когда одну из его рук перехватывают, чтобы сплести пальцы, а губы горят от нежности. Лепестки цветков в порыве ветра задерживаются в спутанных волосах, и они жмутся друг к другу ближе. Конфетный поцелуй сплетает красными нитями их тела, и всё вокруг уже не важно. Не важно, что их чувства это незаконно. Каждый миг в их жизни не важен, потому что в этом моменте они вместе, и им тепло. Мелкие чмоки в щечки, и Руслан растекается в родных руках, утыкаясь в грудь. – Люблю тебя. — Что?

Я целую всем назло тебя

Завтра все учителя придут

И пизды тебе дадут.

И похуй, что соседи увидят и их вышвырнут из дома. Они сбегут от них и сами.