Испытание любовью

      Отчего-то Лиза знала, что он будет здесь. Отчего-то поднялась ранним-ранним утром, когда еще было темно, и, бесшумно покинув свои покои, вышла в сад, где розы еще не успели распустить свои лепестки. Мир находился на грани яви и сна, над травами стелился туман, воздух был чист и свеж — за это Лиза любила утренние часы больше всего. За прелесть их новизны, за то, что в это время все просыпается, словно оживает и все может начаться заново.       Черная фигура Эймонда была видна издалека, и Лиза испытала смешанные чувства — с одной стороны, ожидала его увидеть, с другой… они были знакомы всего день, и им предстояло познакомиться поближе, и желательно поладить. Неважно, ради чего ему нужен брак с ней. Он — именно то, что ей нужно. Боги, да он же просто идеален, если окажется еще и добр к ней! Даже не лорд, а настоящий принц, сын короля, пусть и не старший, а все равно близко к престолу… молод и хорош собой… те самые высоты, каких она хотела достичь…       Лизу пугали эти мысли, и они не дали бы ей покоя всю ночь, но она выпила снотворное зелье и спала спокойно.       Может, напугать Эймонда так, как он напугал ее? Она тоже умела тихо ходить, и если незаметно окажется сзади, и заговорит…       — Доброе утро, леди Лиза, — сказал Эймонд, не оборачиваясь. Лиза состроила недовольную гримаску, пока он не видел — как успел заметить?       — Доброе утро, ваша милость, — она встала рядом. — Надеюсь, вам хорошо спалось?       — Да, благодарю вас.       На удивление, врать не пришлось: либо атмосфера Хайгардена действовала таким успокаивающим образом, либо Эймонд так сильно вымотался, но спал он очень хорошо. Возможно, впервые за долгое время — хорошо.       — Я рад, что вы приняли мое предложение, — сказал он. Лиза вспыхнула.       — Я еще не…       — Я имею в виду — посмотреть на рассвет.       Она смущенно опустила глаза. Эймонду стало весело. Где-то вдали заревела Вхагар, но Лиза не вздрогнула, и это он тоже заметил.       — Мне тоже нравится смотреть, — продолжил он разговор, — как лучи солнца падают на розы. Тогда их лепестки золотятся, словно… короны.       — Розы алые, ваша милость, — возразила Лиза. — Они не смогут стать золотыми от лучей солнца.       — Верно. Но белые — смогут. Хотя алые мне больше по душе. Алые… как кровь.       — Или как огонь, — тихо сказала Лиза.       Эймонд вскинул бровь — эта девушка явно понимала, о чем речь.       Первые лучи солнца озарили листву, травы и розы — здесь было так много роз, что их многообразие и многоцветье пестрело у принца в глазу. Розы, розы, розы… в саду, на гербах в замке, на платьях леди… везде розы. Красные, белые, розовые, желтые, самые разные. Они благоухали так ярко, что этот запах мог кружить голову, но не кружил.       — Хайгарден прекрасен, миледи, — сказал Эймонд. Помолчав немного, добавил, — Как и вы.       — Вы очень добры ко мне, ваша милость, — Лиза о чем-то задумалась. — Я могу задать вам неудобный вопрос?       — Задавайте.       — Вы потеряли глаз в бою? — выпалила Лиза. Эймонд усмехнулся, дотронувшись до повязки.       — Почему все всегда спрашивают об этом? Никто не интересуется, какой у меня любимый цвет. Или что я думаю о стихах.       — А какой у вас любимый цвет? — невольно вырвалось у Лизы.       Принц склонил голову набок. Рассветные лучи сияли в его серебряных волосах.       — Зеленый. Цвет пламени дикого огня, который пылает в маяке Староместа. Он виден за много лиг в море. Мой дед рассказывал, что огонь в маяке зажигают лишь тогда, когда дому Хайтауэров грозит смертельная опасность, — он сузил единственный глаз. — Этот огонь горит и сейчас, леди Лиза.       — И расцветает вокруг, — спокойно сказала она, указав взглядом на окружающую их зелень. — Мне тоже нравится этот цвет.       — Даже самый пышный сад может быть вытоптан, — принц посмотрел на нее так пристально, что у Лизы по спине пробежал холодок. — Но если бы этот сад охранял дракон… тогда ему ничто не угрожало бы. Не находите?       — Ничего, кроме него самого, — она опустила глаза. — Цветы легко гибнут в пламени.       Во взгляде Эймонда мелькнул интерес.       — Лишь в том случае, если оказываются не на своем месте. Роза, растущая у подножия драконьего логова, имеет все шансы расцвести пышнее, чем где бы то ни было.       Лиза медленно подняла на него взгляд.       — А что требуется от розы, ваша милость? Чтобы она просто росла и радовала глаз? Или?..       — Чтобы она прочно держалась корнями за свою землю.       — Если вырвать ее из земли, у нее не будет корней.       — Мудрый садовник иногда пересаживает растение, чтобы укрепить его и дать ему новую почву для роста, — Эймонд понизил голос. — Представьте, какие корни могла бы пустить роза в королевской теплице.       Лиза вскинула бровь.       — Так ей лучше расти у драконьего логова или в королевской теплице?       На его лице отразилось нечто похожее на уважение.       — Вы ловите меня на слове, — Эймонд покачал головой. — На это у меня пока нет ответа. Что касается того «неудобного вопроса» про глаз… что вы действительно хотели спросить? Просто «как»? Или «больно ли было»? Или… «страшно ли теперь на меня смотреть»?       Лиза покраснела.       — Я бы не спрашивала ничего настолько… личного.       — Миледи, вы только что с неподражаемой тонкостью выясняли, не собираюсь ли я сжечь ваши владения и где именно планирую вас поселить, — он приподнял брови. — Если уж на то пошло, разве стоит так стесняться того, кто станет вашим мужем?       — Мой отец еще не дал согласия, — тут же нахмурилась она.       Верно, мысленно согласился с ней Эймонд, не дал. Лорд Гаррет оказался очень упрямым, и шанс сблизиться с короной не прельстил его во мгновение ока — шаткость Железного трона была слишком очевидной даже с учетом того, что пока никто не знал о смерти короля. Рейнира была наследницей, назначенной отцом, и ей присягнули лорды, в том числе Гаррет. Эйегон был старшим сыном, который должен был наследовать престол по всем правилам, и, хотя он недостоин править, он будет править, потому что так решил отец на смертном одре. Потому, что так сказала матушка. Неважно, что Эйегон предпочел бы жить за морем и быть никем, чем сесть на трон из тысячи мечей и назвать себя королем Семи Королевств и защитником государства.       Неважно, что Эймонд желал бы занять этот самый трон. Их желания никогда не принимались в расчет.       Для великих домов вопрос состоял не в том, кто прав и достоин, а в том, чью сторону принять будет выгодней. У Рейниры тоже есть сыновья, с которыми можно заключить брак.       Эймонд был уверен, что справится, когда летел сюда, но пока справлялся не лучшим образом, и понимал, что ужасно устал — дипломатия и язык придворных интриг были для него чужими, он привык говорить сталью и огнем, заставлять, а не убеждать, но переходить на открытые угрозы было неразумно, как бы ни хотелось.       По крайней мере, разговаривать с этой рыжей розой Простора было интересно, и можно было забыть хотя бы на полминуты, что дома гниет тело отца, что Эйегона с Хелейной готовят к коронации, а партия зеленых готовится к войне, которая неизбежна.       Вдали снова заревела драконица.       — Она голодна? — спросила Лиза.       — Просто недовольна… постойте, как вы поняли, что это самка? — нахмурился Эймонд.       — Она похожа на самку, — Лиза пожала плечами. — Я же не ошиблась?       — Нет.       — Она очень красивая, — мечтательно произнесла она. — Нет… она прекрасна. Такая величественная… царственная…       — Ей положено такой быть, — Эймонд повел плечом. — Когда-то она носила на себе королеву Висенью Завоевательницу.       Он был уверен, что Вхагар помнит Висенью и часто думает о ней. И не только о ней — о Бейлоне Храбром, Весеннем Принце, о Лейне Веларион, дочери Морского Змея, и… если переживет Эймонда, будет думать и о нем тоже. Лишь бы пережила. Остаться без дракона — остаться без крыльев. Остаться без половины души.       — Вхагар, — повторила Лиза. — Та самая… на Пламенном Поле…       В ее зрачках не могло отразиться пламя, Эймонду показалось, но лицо леди преобразилось, и он мог представить, что она воображает себе: пожарище, в котором гибнет множество людей, крики, хруст костей, предсмертные хрипы… таким было Пламенное Поле, где погибло войско Простора и пал род Гарденеров. Пал род Гарденеров — возвысился род Тиреллов. Тиреллы всегда были разумными людьми и знали, кого стоит поддерживать.       — Вам не стоит ее бояться, — сказал Эймонд. — Точнее, стоит, но просто так она не нападет.       — Я не боюсь, — Лиза посмотрела на него. — Наверное, летать — это чудесное чувство.       — Да, — не смог не согласиться Эймонд. — Летать — это… непередаваемое чувство. Это… я бы назвал это свободой.       Описать это было невозможно, и забыть тоже — как он, еще совсем мальчишка, забирался на огромную жуткую драконицу, не имея, казалось бы, ни малейшего шанса, что она его не сбросит. Риск был велик. Риск был огромен: Вхагар не только была старейшей и самой большой из живущих драконов, но и совсем недавно потеряла всадницу, и Лейну еще не успели похоронить, и Вхагар, конечно, скорбела, поэтому попытка приручить ее со стороны Эймонда была еще и дерзостью. Но он рискнул, потому что она того стоила. Отчасти это было еще и хитростью: вместо того, чтобы подойти к ее лицу (назвать «мордой» лицо дракона Эймонд не хотел бы), он забрался сзади. Так у нее было меньше возможностей сжечь его огнем, зато она могла легко сбросить его и затоптать, и он был почти уверен, что сейчас так и случится — когда она дернулась и взревела, Эймонд всем телом прижался к ее спине, зажмурился, зашептал: «Я не причиню тебе зла, я Таргариен, я хочу подружиться с тобой» — он нес откровенную чепуху, которую никогда не повторил бы вслух, но, возможно, эта чепуха и спасла ему жизнь. Вхагар дернулась еще раз, могучим рывком разорвала цепи и — взлетела. Сначала Эймонд не верил в свою удачу, но когда она зашла на второй круг — поверил, гордо выпрямился, подставил лицо ветру, и на землю с драконицы сошел победителем.       До поры, пока не сцепился с бастардами Рейниры, но даже это не смогло испортить его триумфа.       — Хотела бы я… — прошептала Лиза, и тут же сама себя оборвала. — Нет, я не имела в виду, что… совсем нет, ваша милость!       — Вы хотели бы полетать на Вхагар? — Эймонд не смог не улыбнуться снова. Она выглядела забавно, когда говорила что-то не то и смущалась. Конечно, если бы она так вела себя в обществе, например, Алисенты, это было бы совсем не забавно и не мило, а глупо, но что-то подсказывало Эймонду, что Лиза знает, где нужно держать себя в руках. Вряд ли Тиреллы не научили этому свою единственную дочь. Просто Лиза была дома, и Эймонд не пугал ее, а если и пугал, то не сильно.       — Нет, я не могу… — Лиза округлила глаза.       — Пока нет, — не стал спорить Эймонд. — Но, возможно, однажды…