я отправлюсь за тобой (что бы путь мне не пророчил)

      Юра – художник, Юра – романтик, Юра – мечтатель. Юра постоянно немножко влюблён. Влюблён в случайных прохожих, которых видит мельком на улице, влюблён в персонажей книжек и фильмов, влюблён в саму жизнь. А ещё он влюблён в Витю, хоть и никогда в этом не признается. Витя, конечно, очень хороший друг, но такое всё равно точно не оценит.       Юра рисует тайком такие знакомые тёмные глаза, и россыпь родинок на щеках, и непослушные волосы, и хитрый изгиб губ, а потом тут же стыдливо спешит спрятать листки в один из многочисленных тайников в мастерской, вдруг снова неожиданно объявится Родя. Лучше бы выкинуть вовсе, но рука не поднимается. Витя с карандашных рисунков смотрит пронзительно-пронзительно, и Юра тонет в его глазах.       Витя в реальности ещё более невероятный, чем на бумаге. Отнюдь не идеальный, но всё равно по-своему особенный, давным-давно запавший в сердце. У Юры это помутнение рассудка ещё со школьной скамьи: он помнит Витю, чуть более юного, но всё равно на пару классов старше самого Юры, чуть более лохматого, с разбитыми костяшками и фингалом под глазом, помнит крики математички Нины Евгеньевны, что “Самохин, ну как же так? Такой приличный мальчик и снова подрался!”, помнит, как смотрел на него через коридор, наверное, слишком уж восхищённо, потому что в отличие от Пети, распускавшего кулаки просто так, забавы ради, Витя Самохин из 8Б в драки лез только по делу.       Витя подвозит его на машине, как обычно, и с соседнего сидения старого жигуля Юра снова поглядывает на него украдкой, стараясь не спалиться. Стараясь не подавать виду, насколько на него действуют эти чёртовы длинные пальцы, крепко сжатые на руле, эти выступающие вены на руках, этот вихрастый профиль. Витя рассказывает какие-то истории с работы немного не в тему и шутит слегка неловко, но Юра всё равно внимательно слушает.       Витя совершенно не умеет красиво говорить, и Юра обычно смеётся и подшучивает, чтобы не показать случайно, как его это умиляет. Витя не разбирается в кино и литературе, не помнит ни актёров с актрисами, ни героев из школьной программы, зато почти наизусть знает Уголовный кодекс, может пересказать его хоть сонный, хоть пьяный, хоть с сотрясением. Он никогда в жизни не отличит Моцарта от Чайковского, но каждый раз обыгрывает Юру в шахматы.       Витя в равных частях циничный и наивный. Витя жутко принципиальный; Витя идейный; Витя за справедливость, хоть и мент. Он с детства мечтает, чтобы все получали по заслугам, и ему за это постоянно прилетает. У Вити в душе горит огонёк, и Юру уже давно тянет к нему, как грёбаного мотылька. Ну вот и что ты с этим поделаешь?       Витя вновь появляется на пороге их квартиры, сколько бы Петя не бесился, приносит пиво и сигареты, говорит с этой своей чёртовой ухмылочкой: “Что у вас там сейчас хорошего идёт? Может сходим, посмотрим?” – и Юра от неё каждый раз немного плывёт. Соглашается, конечно же, сразу, хватает куртку и быстро натягивает ботинки: Юра готов идти за Витей куда угодно, хоть в кино, хоть на озеро, хоть в библейский ад.       Про друзей так не думают, про лучших особенно, неважно, по понятиям ты живёшь или нет, но Юра никак не может перестать. Витя как произведение искусства, как воздух в лёгких, как вовремя подоспевший трамвай в минус тридцать. И может ему было бы проще справляться со всеми этими такими неправильными мыслями, притворяться, что всё в порядке, что ничего подобного нет и никогда не было, но Витя продолжает его трогать. Кладёт руку на плечо, на спину, тащит его за шкирку, как котёнка, хоть Юра всего-то на полголовы ниже и совсем немного помладше, и ему бы за такое обидеться, но это ведь Витя. Вите можно.       Витя хочет его защитить, Юра видит. Отшучивается, высаживает из машины, иногда немного рявкает. Юре не нужно, чтобы его защищали, он вообще-то совсем не слабак, пусть и творческая личность. Он хочет поближе к Вите, куда угодно, что угодно, лишь бы вдвоём. Юра возмущается, снова лезет в его орбиту, тащится следом куда надо и куда не надо. Но всё равно где-то глубоко в душе ему приятно от этой резкой заботы: раз защищает – значит волнуется, значит ему всё-таки не совсем без разницы.       А потом проблемы начинаются у самого Вити, и он приходит к Юре за помощью, одновременно скрывает всё больше и тянется всё ближе, но даже от этого почему-то уже ничуть не радостно.       Юра, мягко сказать, удивлён, когда встречает его на ступеньках ДК по дороге на работу. Школьные годы прошли, теперь они чаще видятся вечером, при свете фонарей, когда смены у обоих закончены, все преступники пойманы, а афиши нарисованы. Юра любит ночь, потому что в темноте Витино лицо выглядит ещё выразительнее и не так заметно, что Юра пялится.       Витя на взводе, это видно сразу, у него вообще всегда всё на лице написано, по крайней мере для Юры, который много лет за ним наблюдает и знает его как облупленного. Но признаваться, в чём дело, тот сначала не хочет, долго ломается, задаёт вопросы, от которых Юра поднапрягается, проверяет окна, просит закрыть дверь, словно они во второсортном зарубежном боевике. Потом всё же рассказывает вкратце: с работы он ушёл, его ищут, в квартиру вломились и всё перерыли, нужно ненадолго перекантоваться. Поможешь, Юрка?       Юра, естественно, помогает, как же иначе, как будто бы он мог отказать Вите, выделяет угол в мастерской, показывает, где лежат ключи, приносит еды. Туда же подключается Родя, который, как обычно, оказывается в ненужное время в ненужном месте. Они так и сидят там втроём, пока Родион не уходит обратно к себе в библиотеку. А потом Юра рисует, потому что он как никак на работе и потому что все эти новости нужно серьёзно обдумать, погружается так глубоко в процесс, что даже не замечает, как проходит время, а когда отвлекается, он весь перемазан красками, а Вити на месте уже нет. Видимо, он даже не услышал, как тот ушёл. Юра Вите доверяет, но всё равно резко становится как-то тревожно.       Когда он заваливается вечером, необычайно нервный, и просит спрятать кассету, становится ещё хреновее. Витя успокаивающе улыбается, обещает, что точно вернётся, но сердце в груди у Юры мерзко щемит и почему-то не очень верится, как бы сильно ни хотелось. Юра не дурак, может сейчас всё и обойдётся, но раз Витька так конспирируется, значит нормально ничего уже не будет.       Юра старается не волноваться, пока идёт домой, старается не думать о плохом на следующий день, пока рисует афиши – работу ведь никто не отменял – но мысли всё равно периодически возвращаются к кассете за холстом в соседней комнате и другу, уехавшему непонятно куда и непонятно зачем. Юра старается не волноваться, но получается не очень. Родя, спрашивающий, куда подевался их подпольщик, совершенно не помогает.       Через несколько дней Витя всё-таки возвращается, целый и невредимый, но до жути уставший и определённо какой-то не такой. Он открывает рот и начинает что-то скомкано объяснять, несмотря на то что по лицу видно – рассказывать он совершенно не хочет, не может. Юра его перебивает – это всё в общем-то не суть важно, главное, сдержал обещание, главное, вернулся живой.       Витя просится поспать, так спешит, что отказывается даже от чая, и Юра, конечно же, позволяет. Для тебя, что угодно, Витёк. Ты же знаешь, я всё могу. Тот закидывает кожанку куда подальше и практически падает на раскладушку. Значит действительно что-то не так. Но с этим они разберутся потом, не сейчас, не когда Витя вообще на ногах не стоит.       От Вити с его подозрительно пустым взглядом его отвлекает Родя, который снова ломится в дверь. Ужин с матерью, луковый пирог, разговоры о журнале – Юра слушает, соглашается, но почти не воспринимает, так что даже почти забывает про отца в запое. Родя приглашает и его тоже, и Юре на голову сваливается ещё больше проблем: вызвонить отца, съездить к нему, привести его в приличное состояние.       Несмотря на это, афиша к “Мусульманину” дорисовывается уже спокойнее. Витя вернулся, Витя в порядке, Витя в ДК и ему ничего не угрожает. Может быть всё ещё будет нормально, может ещё пронесёт.       Когда он перед уходом заходит в каморку, проверить, как там Витя, тот крепко спит. Юра позволяет себе посмотреть на него подольше, пока никто не видит. У Вити даже во сне лицо напряжённое, и от этого на лбу выступает морщинка, он лежит, скрючившись в загогулину на неудобной раскладушке, неловко поджав длинные руки и ноги. Руки чешутся укрыть его чем-то, но колючее покрывало тот откинул, когда ложился, а одеял, как назло, среди всего барахла в мастерской нет и никогда не водилось, так что Юра просто стоит, замерев, в дверях.       Смотрит и запоминает, чтобы потом обязательно нарисовать и никогда никому не показать.