Мухоловка

      Кругом был бетон, один лишь бетон, уже изрядно почерневший и местами потрескавшийся от времени. Из него, как из плоти состояло бескрайне-мрачное пространство, которое приводило в ужас каждого своего нового гостя. Хоть страх сперва и сковывал несчастного, всего спустя какие-то минуты ноги сами приносили человека в самое нутро этого мира. Мрачное место напоминало хищное растение, которое так и манят зазевавшихся букашек, чтобы потом сожрать всех их без остатка. Плотоядные цветы умеют очаровывать невообразимым ароматом. Им нужно побыстрее завлечь в себя, заставить полностью довериться своему манящему запаху, чтобы, сразу же за этим, стримятся поглотить добычу. Они растворяют ее со всеми косточками, стримятся вобрать в себя соки чужого тела до последней капли. Хищник не виноват, что он хищник, такова природа.       Этот мир также был не виноват, что периодически засасывал кого-то чужого. Кого-то из числа тех, по чьими венам неслась подвижная кровь, чья плоть была теплее трупного мяса. Ни живая, ни мертвая призрачная душа наверняка не скажет, как сюда попадают и почему так происходит. Вот и сейчас пришло пополнение.       Окружённый каменной полутьмой, одинокий паренек среднего роста и крепкого телосложения, с копной желтовато-серых жженных волос стоял посреди этой бескрайней бетонной пасти. Из-за мертвецкого холода бетона он совершенно озяб и, пытался согреться, кутаясь в свою старую потрепанную куртку и в это же время старался обдумать хоть что-то, ведь решительно ничего не понимал. Как он попал сюда — неизвестно, кто он — неизвестно. Всё так странно и непонятно, а главное неправильно. Кажется, что он человек, да-да, человек, кто же еще. Но кроме этой безумно простой и очевидной мысли мозг отказывался выдавать хоть что-то. Даже имя предательски забылось.       Примерно пол часа назад он пришел в себя тут, встал с холодного бетонного пола, огляделся и понял, что находится в совершенно полном одиночестве. Помимо накатывающей волны страха он был терзаем ужасной сверлящей головной болью. Именно тогда впервые он понял, что потерял память. Попытки вспомнить хоть что-то остались безуспешными, он хотел найти свои документы и хоть какие-то предметы из своей прежней жизни, но ничего при нем не было. Уголки губ нервно дрогнули от осознания, что память превратилась в чистый лист. Хорошо, хоть разговаривать не разучился, подумалось было со злой насмешкой, но это вообще не успокаивало.        Хотелось одновременно сердиться на себя и плакать, он был чудовищно напуган, как был бы любой нормальный человек на его месте. Нервы были на пределе, они были натянуты струной так, как никогда за всю жить. Подумалось, что будь они, эти его нервы, гитарными струнами, то на них и побренчать что-то было бы возможно. Обычно людям просто не приходится попадать в такие ситуации. Им не нужно выживать без грамма воспоминаний в странном бетонном лабиринте. Слишком очевидно, что это был именно лабиринт, оставалось надеяться, что обойдется хоть без Минотавра. Этот внезапный образ чуть было не заставил схватиться за голову от злости на самого себя. Значит такие приоритеты теперь у его собственного родного сознания, раз блядский Минотавр за милую душу вспоминается, а собственное имя никак в голову не приходит.       Дыхание никак не приходило в норму, успокоиться не получалось. Идею с дыхательными упражнениями он отбросил сразу, местный воздух отдавал сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, чем-то таким, чем дышать лишний раз не хотелось. Его руки мелко дрожали, а беспокойные пальцы начали находить заусенцы и рефлекторно раздирали их до крови, до самого мяса. Когда он нервничал, руки переставали его слушаться, но такая сильная тяга к самоповреждению была впервые. Он сам не понимал почему это делает, от многолетней вредной привычки даже секундное облегчение не ощущалось. Стресс любит шутить злые шутки с человеческим телом.       Тревога не отпускала, но он знал, что нельзя просто сидеть. Надо выбираться. Это место просто не может быть чем-то хорошим, но, если придётся выживать, он выживет. Теперь он нашел то, ради чего хотелось идти в перед и во что хотелось верить. Вера, что он вернется, поселилась глубоко в душе и грела ее нежной теплотой. Цепкий страх отодвинулся только потому, что в его жизни произошла встреча с живой душой.       Сейчас ее уже нет перед глазами, но совсем недавно, вот только что, он ее видел. Она стояла перед ним, и они разговаривали. Странное существо в белом с огромной монтировкой наперевес хоть и выглядело угрожающе, но оказалось дружелюбным. Сущность плохо понимала его речь, но откуда-то знала несколько слов на его языке. Всё остальное по сравнению с этими словами уже было не важно, самое главное то, что он смог услышать два заветных слова – "лифт" и "выход". Они заняли все мысли потерявшего было уже всякую надежду человека. Теперь он знал, что отсюда можно выйти, а еще что здесь даже есть кому доверять.       Эти две простые истины собрали его по кускам, а ведь еще недавно он был практически не в состоянии сдерживать панику. Сложно заставить себе двигаться куда-то в неизвестность, не зная, а есть ли хоть какой-то смысл так торопиться вперёд. Зато теперь он узнал – смысл есть. Есть лифт, есть выход, есть шанс выбраться и пойти наконец домой, где бы этот дом не был.       Впервые за все то время, которое успел провести здесь, он ощутил прилив сил, наконец смог поверить, что выберется. Ему определённо нужно сваливать отсюда и как можно дальше, причину тревожного предчувствия он не знал и знать не хотел. Он шёл по коридору и старался не думать о плохом, но в глубине души ему казалось, вернее он отчётливо знал, что сам себя обманывает и это именно то место, где ему суждено сгинуть безвозвратно. Как-будто сам воздух нашептывал то, что живому человеку знать неположено.        Иррациональное ощущение надвигающейся опасности нарастало с каждым шагом. Но испуганный слабый человек периодически старался себя подбадривать. Даже в природе молодые и сильные легко выживают, поэтому он точно выберется и что всё будет хорошо. Его не убило то белое существо, не убьёт и другое. Он шёл и шёл, наступая на редкие лужи, природа которых была не известна даже старым обитателям этого мира. Конечно, об этих местных обитателях неудачливый человек знать не мог. Он и не догадывался, как здешняя тварь любит кровь, боль и страх.       Коридор за коридором оставался за спиной, но ничего особенного так и не поменялось. Иногда только встречались двери, за которыми были запертые или открытые, но, по существу, бесполезные, комнаты. Хотя, справедливости ради, в тех, куда удавалось зайти, ему иногда попадались интересные сюрпризы. Одну из таких комнат он обыскивает как раз сейчас. Сразу как зашел и бегло огляделся, он заметил небольшой белый пыльный столик у стены. На нем нашлась стопка отвратительно ровно сложенной самой обыкновенной белой бумаги и набор новых запечатанных маркеров, от которых почему-то отвратительно пахло. Он задумался что ему напоминает эта дивная амброзия и решил, что так бы несло от смеси бензина с тухлыми яйцами, ну или с серой, раз уж он почти в аду, ну или не в аду, черт его знает.       Комната была длинной, но узкой, самой обычной, но почему-то в ней наконец стало спокойно, и даже практически уютно. У столика стоял деревянный шкаф такой же пыльный, как и все тут вокруг. Сразу за ним и вплоть до самого угла открывался вид на высокую гору мусора. Она состояла из деревянных оконных рамок, кирпичей разного цвета, разбитых пустых цветочных горшков, абажуров, всевозможных картонных коробок и прочего хлама. Почти все было бесполезно, но коробки надо было на всякий случай обыскать, лишним то уж точно не будет.       Первая попавшая на глаза коробка была длинной и узкой, но напоминала она по виду скорее больше ящик. Завален этот картонный ящик был странными желтовато-коричневыми листами. Каждый из них был с двумя небольшими дырочками по бокам и через эти отверстия их скрепляли старыми бурые веревки. Листы были даже, как будто, не листами, а чем-то другим, не совсем похожими на бумагу или пергамент. От них воздухе сильно пахло приятным запахом старости. Содержание случайного текста так и осталось загадкой для несостоявшегося читателя, все было на непонятном языке, который выглядел безумно древне. Предположительно это мог быть санскрит, но наверняка сказать он не мог. Остальное содержимое коробки особо не отличалось.       В другой же нашлись новостные выпуски тридцатилетней давности уже на его родном языке. Главную страницу верхней газеты открывала фотография маленькой девочки с крошечным пушистым котенком. Зверек уютно устроился на ее руках, а она широко и искренне улыбалась, показывая камере неровные детские зубы. На голове у малышки было два задорно торчащих хвостика, а сама она была в нежно желтом платье с кружевным воротничком и выглядела, как самый счастливый ребенком на земле. Разглядывать такой милый снимок без улыбка было сложно, поэтому глаза смотрящего потеплели и на душе становилось с каждой минутой все лучше и лучше, чем дольше он смотрел на такую добрую и солнечную фотографию. От старого снимка веяло семьей и теплом и он даже задумался, а ведь возможно в детстве он тоже был точно таким же хорошим ребенком, возможно даже ребенком с котёнком, бывшим для него самым верным и любимым другом.        Когда он решил наконец вчитаться в текст, его лицо побледнело, ладони похолодели и покрылись испаринами пота. Заголовок гласил о судьбе этой маленькой девочки, а текст, следующий за заглавными большими буквами, циничным и хладнокровным слогом рассказывал о ее медленной и отвратительной смерти от голода и пыток. Ее замучил до смерти ее собственный отец, он пытал, насиловал и морил голодом несчастного невинного ребенка. Ее ад длился пять дней. Пять дней эта ангельски чистая девочка мучалась, пока ее мучитель отрывался над ней и все это было из-за ухода от него жены. Но даже после того, как ребенок отмучился, от него не отстали. В тексте ниже описывались еще более блевотные подробности того, что происходило с ее телом: как над трупом ни раз надругались и как сошедший с ума убийца начал поедать то, что некогда было его родной дочерью.       Побледневшее лицо читателя скорчила гримаса, он больше не мог углубляться в эту мерзость и даже просто смотреть на этот пиздец, другим словом называть это язык не поворачивался. С перекошенным выражением лица он швырнул коробку прочь так, будто бы это были не газеты, а комок живых и шевелящихся гадюк и опарышей. Его мутило, очень хотелось пить и забыть навсегда все это. Почему-то случайная история так задела за живое и не проходило чувство, будто это не чужой мужик, а родной отец пытал, убил, изнасиловал и в итоге сожрал собственного ребенка. В этот момент сознанию вдруг странно захотелось назвать девочку "сестрой". Мозг как будто перемололи и пропустили через мельничные жернова. Так странно, сейчас он находится в неизвестном месте и в огромной опасности, он не сможет остаться с холодной головой. Почему-то страшно хотелось обнять эту несчётную девочку и сказать, как же чертовски сильно ему жаль, что ей пришлось все это пережить.       Ему непременно нужно было присесть, собраться с мыслями и продолжить путь. Он было уже почти нагнулся, чтобы устроиться на полу, когда заметил, что под листами из выброшенной коробки сверкает что-то блестящее. Поблескивало под одной из газет. Приблизившись, он увидел, что это была та самая газета с мертвой девочкой. Брови сами поползли на лоб от удивления и страха. Когда он проверял содержимое коробки в ней ничего, кроме листов не было и когда ее содержимое полетело на пол ничего, кроме газет оттуда не выпадало. Он бы заметил, он просто не мог не заметить. Нервно улыбаясь, он нагнулся и отодвинул газету. Под ней лежала здоровенная кувалда с немного обрезанной рукоятью, заботливо на совесть перевязанная изолентой для прочности. Это был не маленький молоточек, какой только для гвоздей может быть полезен. Это было полноценное оружие. Ему вдруг так стало хорошо, что даже не хотелось ничего обдумывать. Опуская версию с невнимательностью, кувалда в коробке просто никак не могла поместиться, а пол он ни раз уже осматривал. Опускаясь за своим подарком, он боковым зрением словно бы уловил небольшое движение как раз с той стороны, где осталась газета с девочкой, но приглядевшись ничего не заметил. “Спасибо” – тихим шёпотом и с улыбкой в голосе произнёс он и с легким сердцем направился к двери.       

***

      Коридор за коридором оставались за спиной, ничего примечательного найти так и не удалось. Хотелось есть и спать, но ни еды, ни хорошего места для отдыха найти не удалось. Решено было осмотреть последнюю на этаже и направиться к лестнице, которую совсем недавно обнаружил. Возможно, дальше повезет больше.       Дверь в последнюю комнату была слегка приоткрыта, свет не горел. Заходить было боязно, но потенциально все здесь может быть опасным. Выключатель найти получилось сразу, он был на своем самом обычном месте. Свет замигал, практически не освещая комнату, но наконец наполовину зажегся.       В углу комнаты кто-то неподвижно сидел. Подойти было страшно, но вспомнилось, что здесь никто вреда ни разу не причинял. Это успокаивало, но кувалда, если что, держалась наготове. Пока он подходил, существо подняло голову и посмотрело прямо на него.       Ореол розоватых спутанных волос закрывал половину лица, открывая только непропорционально большой жуткий синий глаз, светящийся в полумраке. В основном, кожа была пыльно-серой, но местами встречались бордовые мясные пятна. Существо словно было сшито из двух разных мёртвых тел. Одежды практически не было, не считая чёрных штанов, которые смотрелись почему-то особенно пугающе с голым сшитым торсом и с босыми сильными ступнями.        Уставившись на вошедшего оно широко улыбнувшись, странно хихикнуло и приоткрыло свою хищную пасть – словно хвастаясь идеально ровному ряду белых острых клыков. Хотелось неспеша попятиться к двери, не поворачиваясь к нему спиной. Чудовище странно криво улыбнулось. И сразу же прыгнуло, резко, без разбега, целясь руками схватить человека. Реагировать нужно было молниеносно. Кувалда, которая ни разу еще не применялась в бою, сразу же взмыла и оказалась в паре сантиметрах от лица, практически успевшего поравняться с ним, врага. Резким сильным прыжком противник отпрянул назад, приняв позу для новой атаки. Его ноги были полусогнуты.       Новый рывок произошел раньше, чем ожидалось, на этот раз целились в ноги, намереваясь повалить. Он быстро отскочил, подпрыгнув, слегка не рассчитав движение и из-за этого ударился об стену. Самому атаковать времени не было. Теперь он быстро пятился к двери, осторожно ставя ноги, оборачиваться было слишком рискованно и опасно, а падение равнялось смерти. Существо медленно, но уверенно приближалось. Он был почти у самой двери, когда оно накинулось вновь. Возможно, думая, что человек забудет все, когда практически достигнет выхода. Что сразу помчится и его получится поймать. Но человек не попался. С глухим ударом бойка кувалды попала в грудь существа, оно качнулось и опустилось на корточки.        В этот момент нужно было бежать, ни секунды нельзя медлить. Он помчался к лестнице. Осталось всего несколько метров, но вдруг, почти добегая, он слышит вдалеке чужой гулкий смех, разносящийся эхом. Припустив так, как только может, он наконец добегает до лестничной клетки. Бежит по ступенькам и тут замечает тень. Она уже совсем близко. Сердце замирает, но руки действуют быстрее. Со всего маха он кидает кувалду твари в голову. Та даже не успевает ничего сообразить и падает, скатываясь спиной по стене. И тут он помчался, как в последний раз.       Его ноги бегут быстрее, чем вообще может бежать человек. Стены по бокам проносятся со скоростью, за которой зрению не угнаться. Ноги несут вперёд, глаза лихорадочно метаются по каждой приближающийся стене, ищут дверь, поворот, хоть что-то куда можно спрятаться. Ищут шкаф, дыру в полу. Ну хоть что-то, ну пожалуйста. Ну пожалуйста, ну пожалуйста. Хоть бы лифт, эхом раздается в голове.       Первобытный животных страх собрал в кучу все возможности человеческого слабого тела, мобилизовал каждую клеточку без остатка. Сейчас страх его верный помощник. Только страх может научить так бежать. Его быстрые резкие энергичные шаги громко разносятся по коридору. Стук, стук, стук. Он не слышит их, он не слышал ничего, кроме шума ветра в ушах. Он не может слышать, что это не его шаги. Начинает слегка щипать глаза, когда он отчётливо видит впереди зелёный свет. Лифт. Он совсем близко, вот еще чуть-чуть еще, чуть-чуть. Еще три метра, два метра один ме...       Чужая цепкая конечность за секунду ухватывается за волосы и рывком швыряет всем телом об стену. Глухой удар потрясает коридор, начинающий вдруг отчетливо напоминать кишечник, который уже совсем скоро начнёт его переваривать. Обессиленное тело медленно, как в замедленной съёмке сползает вниз, оставляя за собой небольшую кровавую дорожку. Штукатурка пеплом осыпается на гудящую голову. Спина невыносимо ноет, из правой ноздри льётся кровавый ручеек. Медленно медленно, капля за каплей. Он уже больше не чувствует ни времени, ни звука. Всё вокруг начинает двоиться и плыть. Глаза держать открытыми становится все сложнее.        Сшитое существо трупного цвета неторопливо присаживается на корточки, придвигается вплотную и пристально заглядывает в полузакрытые от боли глаза своим единственным омерзительно синим глазом. Оно долго сверлит взглядом, и на лице проклевывается отвратительно злорадная ухмылочка. Оно, кажется, что-то говорит, но разобрать из-за шума в голове невозможно. Внезапно начинает мутить, но не от самого удара. Он догадался, что ему сказали – "попался". Сердце быстро-быстро забухало, дыхание сперло от сиюсекундного летального осознания того ужаса, который его ждет. Сдержаться больше не получается, он начинает беззвучно плакать.        Мир медленно темнеет, перед глазами теперь пляшут мушки, все становится чёрно-белым, а потом накрывает ослепляющая тьма и сознание отключается. Он не видел, как самодовольная рожа еще пару секунд пялилась, а затем цепко, так, чтобы остались гематомы, хватается за ногу, и затаскивает неподвижное ослабевшее тело ближайший дверной проём, звучно захлопывая свободной рукой дверь.              

***

      Глаза было открыть болезненно тяжело, а в виски словно кто-то вшил вязкие тугие нити. Ныло все тело, жутко горела голова, ломало в шее, спине и почему-то особенно сильно тянуло в лодыжке. Боль переполняла все его сознание, ни о чем другом не получалось думать. Интересно сколько костей у него сломано, завертелся вопросы в мозгу, в котором наверняка скоро уже будет рыться мушиный рой и его череп станет домом для сочных белесых опарышей. Нужно было открыть глаза, хуже вряд ли уже будет, а если и будет, то, что, теперь до самой смерти сидеть вечной темноте? Открыть глаза – страшно, не открыть глаза – страшно. Хотелось быть, где угодно, только бы не здесь.       На всякий случай, не подавая вида, что пришел в чувства, он решил сначала попытаться понять в каком состоянии его тело прежде, чем что-то делать дальше. Есть ли на нем цепи, веревки и самое тяжелое и страшное – все ли его конечности на месте? От мысли, что чего-то может не хватать что-то упало и отозвалось в желудке. Совсем скоро, к своему глубочайшему счастью, он закончил проверку. Все было на месте: ноги у него по-прежнему две и руки по-прежнему две, а на каждой из двух рук по пять пальцев. Секундное облегчение как рукой сняло, когда он вспомнил, что с ним до этого было. Хоть он и пытался контролировать дыхание, чтобы не выдать пробуждение, но становилось все сложнее идти против накрывшего волной ужаса. Вывод напрашивается слишком очевидный и прокручивать, и полноценно осознавать его не хотелось.              Он решился. Попытается для начала приоткрыть глаз. Хоть на пару секунд и всего на несколько миллиметров. Это его долг, он сильный, он сможет. Но как же блять болят ребра, снова невольно всплыло в голове. Решено! Он дает себе тридцать секунд на моральную подготовку и делает! Все остатки воли получилось наконец собрать, но это решение ощущалось, как если бы его принуждали прыгать с падающего самолета с неисправным парашютом. Впереди ждала неизвестность. В голове вновь мучительно засверлило и подкатил ком тошноты. Хоть и наваждение прошло, ему пришлось еще минуту вспоминать, что же он вообще собирался сделать.       Он считал в обратном порядке. “Тридцать, двадцать девять…двадцать пять…пятнадцать…семь…четыре” и последние цифры, пронзающие все его сознании похоронным звоном – “три, два”. Он на секунду замялся, а затем раздался – “один” и весь его черный мир снова облачился в цвет.       Открытый глаз сперва поморщился от света, но спустя мгновение опять открылся. Увидеть получилось серый пол и бледно-зеленую стену, самая обычная стена и самый обычный пол. Его куда-то перетащили, когда он отключился. Зрачок пробежался по комнате – ни чьей тени в поле зрения заметно не было. Электрический свет горел, по-видимому, в половину своей мощности. Решительной разницы, перегорел ли он случайно или же был оставлен наполовину намеренно, не имело.       Осматриваться дальше было бесполезно, все, что мог, он уже приметил. Решено было встать, ну или хотя бы попытаться это сделать. Страшно было так, что волосы на голове готовы были зажить отдельной жизнью, но теперь его всего сковало не только из-за опасности. В груди скрутило до боли, когда он подумал, что это возможно его последний шанс, а из-за страха он может проебать самый решающий момент жизни. Ему не хотелось даже думать вплоть до этого момента, что у есть шанс выбраться на свободу. Вдруг он еще может остаться жив? А что, если “этот” ушел, рассчитывая, что добыча померла или еще не скоро очнется?       Он приподнялся, огляделся – никого. Очень было странно, учитывая рвение монстра поймать его. Ногами двигать было больно, но пришлось подняться. Осмотрелся еще раз, на этот раз уже стоя. Комната была практически пуста, кроме шкафа, дверцы которого были оторваны, ничего. Весь пол, все стены, за шкафом, под шкафом все было исследовано. Оставалось последнее, что надо было обыскать – нижние ящики. Слабая искалеченная рука с трудом смогла выдвинуть первый из них.              Ящик не был пуст. На дне деревянной коробки лежал бумажный лист. Он был криво, от руки расчерчен на две части и на каждой из них были странные каракули, нарисованные так криво, как если бы их рисовал недоразвитый ребенок. На первой половине синим карандашом был нарисован силуэт человечка. Глаза – точки смотрели в разные стороны, а красный рот был чуть ли не до ушей. Рядом со счастливой синей мордой жирно, жирно, прям от души начертили красный “плюс”, а слева плюса был синий нож. “Неужели у него было всего два карандаша” – на секунду промелькнула неуместная мысль. Ниже, над этой схемой стояла также же жирно накаляканная красная упитанная стрелка. Под стрелкой снизу был этот синий. Но он уже не стоял. Синий лежал в красной луже, которая была нарисована жирно и, как все красное на этом листке, от души.       На другой же половине нарисован был еще один синий человечек, но уже приплюсованный к двери. Ниже была стрелка, совсем другая. Розовая. Волнистой линией она шла она куда-то вбок. Он перевернул страницу и ему стало нечем дышать. Комок ноющей боли пронзил насквозь. Всю обратную сторону практически без пустого места заполонили картинками с синим человечком. И еще кем-то новым. Розовым. Содержимое каракуль описать не получалось и не хотелось, настолько мерзкой была каждая отдельная сцена графического насилия, что смело можно было сказать Маркиз Де Сад отдыхает. Особенно если при этом кристально очевидно, что этот синий человечек и есть ты, а розовый...       На дне последнего ящика ровно центру блестело лезвие. Судя по всему, нож просто было легче рисовать, вот единственная причина получившегося различия. Ему давали выбор – самоубийство или медленная и мучительная смерть. Вроде бы выбор очевиден, но, а вдруг это обман, провокация и просто проверка, будет ли он выбирать жизнь до самого конца. С ним могут просто жестоко играть.       Выбор был сложный, но выбирать нужно было сейчас. Лезвие или дверь?              

***

      Никакого смысла оставаться тут больше не было. Есть только одно, что еще можно сделать. Чем ближе он был к двери, тем тревога сильнее стягивала грудь. Она ощущалась тугим узлом, каким веревка стягивает шеи висельников. И вдруг стало так страшно. Панически страшно. Сердце быстро-быстро заколотилось. Резко затошнило и, его бы непременно вырвало, если было чем. Он обхватил себя руками, а затем схватился за голову. Если бы не знал, что его может ждать, он бы смог, он бы открыл эту чертову мерзкую дверь. Пинком распахнул и побежал бы отсюда как можно дальше. От всепоглощающего ужаса стало нечем дышать, казалось, как будто бы он тонул где-то глубоко водой. Руки онемели и все тело окатил холодный пот.       Но он смог, собрал все силы в кулак, все, что у него только оставалось и подошел вплотную к проему. Затаил дыхание и прислушался – тишина и только после этого обреченно глубоко вдохнул и мокрой от пота ладонью взялся за ручку. Дверь тронулась с места, приоткрылась, со скрипом, медленно-медленно. Совсем на щелочку. Из этой щелки на него смотрел широко распахнутый пронзительный синий глаз. Спустя мгновение ему улыбнулись хищной клыкастой улыбкой и дверь отварилась полностью. Тварь зашла, с грохотом захлопнув за собой.              Все внутри умерло в этот миг. От ужаса он рефлекторно начал пятиться. Слезы рекою потекли по щекам. С ним просто играли. У него никогда не было шанса. Это чудовище готово было ждать сколько угодно под дверью. Тварь получила то, чего хотела. Теперь не только тело охватила боль, но и в душу как будто помочились. И самое мерзкое – он сам дал согласие на все, что c ним сейчас случиться. На всю грядущую боль. Его будут мучать долго, со вкусом, наказывая за то, что решил, что самый умный, что посмел отказаться от быстрой смерти и пренебрёг щедрым даром. Кто он такой, чтобы что-то решать, ему и так дали слишком шикарный выбор. В его в случае попросту никогда не было такой опции, как жизнь.       Он плакал и думал, что сам во всем виноват. Затылок гулко ударился о стену и спина уперлась в гладкую зеленую поверхность. Места для отступления не осталось. Хотелось встать на колени и умолять не убивать, но он это не сделал. Тот, кто и так проявил милость, не будет жалеть за отказ от нее.       Чудовище, монстр, сшитый – Стич, медленно приближался. Ему некуда торопиться. У них вся вечность впереди. Это же совсем не весело заканчивать все быстро. Человек с широко раскрытыми от ужаса глазами обреченно смотрел прямо на надвигающегося монстра. Его слезы лились так обильно, что щеки начали блестеть. Интересно какой же будет его страх на вкус?       Стич подошел вплотную, взял человека за подбородок, приподнял, а затем мерзко, слюняво, со вкусом лизнул по всей длине правой щеки. От глаза до самого подбородка. Крупная дрожь мгновенно затрясла чужое поникшее тело. Человек что-то забормотал, при этом смешно заикаясь на каждом слове. Рыдания исказили голос и речь начала напоминать бульканье, хотя, даже если бы он не плакал и был бы абсолютно спокоен, Стич бы все равно его не понял. Да и какая вообще нахуй разница что он там бормочет. Теперь человек его собственность. Принадлежит ему полностью без остатка. Кровь – его, кишки – его, мясо, мозг, пальцы – тоже его. И самое прекрасное, что человеческое существо само это знает. Знает, что его с говном сожрут. Ничего не оставят.       Рука у человека крепкая и аккуратная, только небольшие шрамики на пальцах и на костяшках слегка вид портят. Убивают всю эстетику. Ладонь была холодная, как лед, и практически безжизненно бледная. Такая, как будто бы всю кровь куда-то слали, оставив жизненно важный минимум. Нервно сжатая ладонь никак не хотела поддаваться, но ее всё-таки удалось разомкнуть. Пальцы были длинными, на них было приятно любоваться, но всё-таки приятнее ими хрустеть.       Крик застрял в горле, боль, которую он за всю жизнь успел испытать даже близко не сравнится с этой. Тесак отрезал бы ровно, а какие бы острые небыли бы зубы, сперва они всегда раздавливают. Только с двух укусов Стич смог оторвать до конца, вместе с костями, два самых маленьких крайних пальца. Почему-то вспомнилось, как в далеком-далеком детстве его мама перед сном учила называнию пальцев: “это большой пальчик, это указательный, а этого маленького зовут мизинчик”. Теперь он уже не был мезинчиком. Он стал просто кровавым обрубком. Тело свело судорогой, из глаз с новой волной потекли слезы. Зря вспомнилась мама, он не хотел вспоминать ее так. Зачем она вспомнилась. Теперь истязать будут не только его тело, но и душу.       Горячая густая кровь обильно текла по остаткам кисти, багровые брызги испачкали куртку, пол и стены. Человек явно был в прострации, он был не тут. Не с ним. Взгляд померк и смотрел в некуда. Тут только в чувства остается привести. Что жертва чувствует – да наплевать. Не плевать только на то, что становится не весело. Остальные пальцы также пошли в чужую пасть, раз начал, надо доедать.       Радужка синего глаза утопала в безудержном веселье, его желание сбылось, он наконец попробовал человека. Пока что еще не до конца, но это дело поправимое. Радость после закуски переполняла и ее куда-то хотелось выплеснуть. Воспользовавшись обреченной вялостью человека, он уже привычно взял его со подбородок, повернул лицом к себе и мокро засосал. Поцелуем это назвать было нельзя, целуют любимых. А он лишь мясо. Мерзкий длинный язык проталкивался в горло, дышать было больно. И вдруг, помимо длинного слизнеобразного отростка, человеческий язык почувствовал еще что-то.       Что-то характерно соленое, мясное и слегка колющее. Секундное оцепенение сменилось громким невнятным мычанием. Хотелось выплюнуть эту мерзость и вырваться из чужих хватких конечностей. Дурно стало настолько, что в любую секунду готово было вывернуть мерзкими пережёванными мясными ошметками. И теми, что успели протолкнуть в гортань и теми, которые оставались во рту и царапали нёбо дробленными остатками костей и хрящей. Внезапно его схватили за подбородок и рывком запрокинули голову, засовывая туда резким и болезненным движением длинные ледяные пальцы. Никакого шанса избавиться от содержимого его рта теперь уже не оставалось. Он пытался вывернуть голову, оттолкнуть от себя нависшее тело, дергаться из стороны в сторону. Он знал, что слабее. Знал, что бы проиграл чудовищу даже тогда, когда не был еще серьезно ранен. Новая внезапная волна страха почему-то пробудила в нем волю к борьбе. Но сопротивляться было бесполезно.        Стич весь засиял, когда почувствовал, что смог задеть за живое, за остатки гордости, заставив жрать остатки собственных раскусанных пальцев. Наконец то человек впервые за долгое время задергаться, хоть, и понятное дело, абсолютно безрезультатно. И дело не в потере сил, не в свежих рваных ранах, не в переломанных ребрах. Человек ничего не может сделать чудовищу, которое может приподнять его одной рукой за шею.       Кровь звенела в ушах еще долго. Даже после того, как самодовольный монстр отстранился, хищно и удовлетворенно облизываясь. Что-то было тут не так. Причина была не только в поедании пальцев. Внезапно он понял, что еще настолько сильно ужаснуло. Лицо побелело, а сердце гулко застучало. Догадался. Догадался, ничего хорошего этим первым проявлением сексуальной заинтересованности уже не последует, а ведь он просто надеялся, что его съедят.       Человеку хотелось вырвать язык, наказав за самовольное сопротивление, но этого бы позволило ему захлебнуться в собственной крови и умереть раньше положенного. Но наказать нужно было. Так, чтобы морально добить, исключить любую надежду на спасение. Решено было ломать колени. Стич резко сел, твердо схватился за голень и рывком потянул человека за собой вниз.       От сильного падения он больно ударился головой, обхватил единственной целой рукой притянутые к груди ноги он весь вжался в стену. В ушах стучала кровь. Из-за потери всех пальцев ведущей руки он даже не мог смягчить свое падение и защитить голову. Они сидели напротив. Монстр придвинулся неприлично близко, его мерзкая морда приобрела страшное и нечитаемое выражение, словно бы он принюхивался. Чужие руки медленно и с чувством прошлись по бедру, пальцы двигались аккуратно и слишком нежно и это еще больше пугало, чем если бы он решил вырвать все ногти. Пальцы изучали чужую плоть, мяли, щупали и наслаждались. Постепенно руки дошли до одного из колен. Трупно-розовые пальцы ладонью легли сверху и начала нежно поглаживать место, где находилась каленная чашечка, а вторая рука слегка щекотала под коленом, от чего нога слегка расслабилась и выпрямилась.       Истошные вопли потрясли стены комнаты и эхом разнеслись по коридору. Треск сих пор стоял в ушах, а следующая за ним боль практически убила остатки разума. Нога была неестественно вывернута куда-то вбок, наверняка помимо уничтоженной каленной чашечки разорвано было еще и сухожилие. Ногу поднять теперь было невозможно, даже если бы боль его оставила. Даже в своих самых страшных кошмаров он не мог представить, что такая боль вообще существует, что человеческое тело может так страдать и при этом не умирать. Он не понимал почему его органы не могут по одному его желанию отключиться, почему он просто не может запретить болеть сразу всем нервам или навсегда просто перестать дышать. Еще совсем недавно его переполняла воля такая к жизни, он был готов рискнуть всем, зная даже страшную цену, которую заплатит, если ошибется. Лишь бы жить. А сейчас он сидит в луже собственной крови и не может перестать рыдать, но уже сорванным голосом. Его сровняли с замелей, уничтожили всего его без остатка. Он перестал даже человеком уже быть, даже для себя.       Чужие руки гладят по слипшимся от пота и крови волосам с какой-то особой извращенной заботливостью. Обнимают за плечи, а над ухом разносится шепот на каком-то неведомом языке. Хотелось, чтобы с ним закончили побыстрее, но его желание абсолютно не имело никакого значения. Его однажды уже спросили, теперь лимит исчерпан. Со сломанным коленом и порванным сухожилием стало невозможно оказывать хоть какое-то сопротивление. Если раньше его сильные и молодые ноги могли стремительно нести, куда бы только захотелось, то сейчас он сможет только медленно ползать, если сможет вообще. У него больше нет полноценной руки и не ноги, теперь уже никуда и никогда не деться. Впервые до конца, всеми уголками измученной души, он настоящему понял, что умрет. Он даже из этой комнаты никогда уже не сможет выйти.       Зарывшись глубоко в свои потерянные мысли, он даже не понял в какой момент покрылся мурашками холода. Ступор сменился удивлением. Его куртка. На плечах ее больше не было, но зато была на чужой сшитом теле. Голый торс монстра отчего-то теперь выглядел еще неприличнее, чем когда ничего еще не прикрывало руки, спину и плечи. Возможно, смущало больше даже не воровство, а что довольная хищная рожа явно придавала куртке трофейное значение. Ему хотелось было еще об этом подумать, но у него кончилось время.       Резкий неожиданный толчок повалил с ног. Удар пришелся на копчик. Его молниеносно схватили за запястье, быстро развернули и отвели руку далеко за спину с такой силой, что она предательски хрустнула. Только тогда, когда его уже толкнули грудью на холодный бетонный пол, он все понял. Хотелось сбежать, отползти и хоть ненадолго отсрочить неминуемое.       В порыве отчаяния он задергался и, сжимая зубы, попробовал отодвинуться на несколько шагов. Побег был сразу пресечён. Цепкая рука с силой ухватилась за ногу и энергично дернула на себя.       Резко он почувствовал тяжесть сверху. Глаза распахнулись от ужаса, в горле застрял ком подкатывающей истерики. На него навалились всем телом, дышать стало практически невозможно. Казалось, что он задыхался. Вдыхать ртом было больно, а носом просто невозможно. Иногда вместе с вздохами вырывался приглушенный хрип.       Одним легким движением Стич разрывает футболку и наконец добирается до абсолютно беззащитной шеи и спины. От холода, страха и омерзительной собственной слабости накрывает крупная дрожь. Монстр начинает вести по задней стороны шее носом и с интересом принюхиваться. Человеческая кожа приятно пахла страхом, яростью, потом и кровью. Раздражало только, что кто-то слишком много снизу суетится. Нужно было его усмирить. Доломать вывернутую и, без того, изрядно обглоданную руку было легко и приятно. Внизу раздались глухие рыдания, которые теперь уже совершенно не удивляли.       Прикусывать кожу над вершиной позвоночника оказалось приятнее, чем он думал. Она была теплая, мягкая и упругая, но оторвать хотя бы кусочек плоти было несколько сложновато. Зато кровь слизывать оказалось удобно и приятно, но ее было даже слишком. Вскоре всю белую спину украсили красные ручейками. Руками интересно было размазывать кровь по спине, ощупывать доступную и открытую часть тела, но сильнее хотелось прикоснуться к чему-то более скрытому, интимному.       Пока одна рука закрепилась на шее, другая медленно полезла под резинку брюк. Приятно было видеть, как сильно человек перепугался, как задергался и как усмиряла тяжелая рука, по-хозяйски властно лежащая на шее. Любое сопротивление гасилось моментально, как только рука начинала с особой силой давить, перекрывая кислород. Чужие сжавшиеся мышцы явно не хотели пропускать в себя пальцы. Но сломить это сопротивление было не сложно. Пришлось применить грубую силу и ввести пальцы резким быстрым движением, задевая ногтями за нежные стенки кишки. Внутри все горело от боли и унижения, кровь выступила практически сразу и потекла вниз по ногам. Руки забегали лихорадочно по полу, хотелось куда-то деться от рваной боли в самом уязвимом месте. Горело так, что было даже непонятно вынул ли этот урод пальцы или они еще внутри.       Человек был интересный и забавный. С самого начала просто убить или вырубить даже на секунду не хотелось. Не весело, если бы ничего не чувствовал. А так он дерется, боится, плачет. Веселая букашка. Его букашка, он первый ее нашел. Как же им повезло встретиться.       Внезапно цепко хватают за шею сзади одной рукой и бьют головой об пол. Все перед глазами завертелось, его оглушили и он обмяк. Моментом воспользовались тут же, все остатки его одежды оказались кучей на полу. Даже будь на нем сейчас ремень, разорвали бы за секунду. Так же, как и его сейчас разорвут. Ему пиздец.       Холодно и страшно. Он совершенно голый лежит на ледяном бетоном полу. Раньше, когда он лежал лицом вниз казалось, что унизительнее положения и быть не может, но теперь, когда его перевернули, стало гораздо кошмарнее. Хочется прикрыться, спрятать наготу, которая еще сильнее подпитывает страх. Еще и эта новая позорная кровь, от которой даже не отмыться. Ноги сдвинуть больно, а еще все только начинается. Единственное, что осталось у него из одежды, это несколько лоскутов футболки, которые видимо запарно было снимать, все равно ничего они уже не прикрывают. Ну или просто в этом рванье он еще униженнее выглядит.       Его берут под то колено, под то, которое еще оставалось целым. Приподнимают ногу и сгибают так, чтобы она была притянута к груди. Как хорошо, что ему не запрещают жмуриться и закрывать глаза, но даже, если бы его заставили смотреть, он бы все равно не смог. Внезапно глаза распахиваются от боли. Он срывается на крик и таращится на свое тело с животным ужасом. Его едят. От бедра откушен большой сочный кусок, рожа напротив перемазана в крови по подбородок, с которого обильно капает. Жует мясо. Его. От боли практически получилось отключиться, начало было в глазах темнеть, когда его привели в сознание звонкой пощечиной. Он полностью пришел в чувства и понял, что все это время мерзкая морда улыбалась ему кровавыми клыками. Голубой ядовитый глаз смотрел с такой пронзительностью, словно заглядывал в самые глубинные уголки души.       Конечно, не будет никакой смазки, никакой подготовки. Будет больно. С большей кровью. С новыми разрывами. Возможно даже он отключится. Про любую нежность и поцелуи даже заикаться смешно было, максимум нежности – это игра. Просто мрази нравилось трогать то, что собирается сломать, оторвать, сожрать. Когда его начнут насиловать будет так мерзко, грязно и грубо, что кишки полезут наружу.       Перед тем, как его поимеет это чудовище, хотелось бы собрать остатки гордости, найти достаточно сил, чтобы вытерпеть вот-вот наступящие муки молча. Он отвернул голову в бок, разглядывая на пол и свою упавшую одежду. На член этого существа смотреть было попросту страшно. Даже не противно, ему уже теперь практически ни от чего не противно, после всего, что с ним уже делали. Как его ломали, унижали.       Стиснутые зубы были так напряжены, что от одного откололся кусочек. А ведь у него не было ни одной пломбы, ни одного кариеса. Когда к его входу приставили огромный мясной отросток и начали медленно вводить по крови, стало невыносимо страшно. Его точно разорвут, и он умрет такой унизительной смертью. Чем дальше член проникал в него, тем тяжелее было держать себя в руках и не начать кричать и плакать. Под ногтями последних пяти оставшимися пальцев не осталось места. Они раздирали в мясо другую руку, хотя хотелось спину чудовища.       Когда в него впервые интенсивно толкнулись, глубокая разрывающая на части боль заполонила весь разум. Как будто его насаживали на огромный мясной кол. Лицо стало целиком состоять из смеси слез, соплей и пота. Даже кричать не получалось. Дикий вопль застрял в горле, связки больше не выдерживали. Хотелось заорать – “прекрати, прекрати, прекрати, прекрати, прекрати! Убей меня уже наконец, пожалуйста, я так больше просто не могу.” И зарыдать во весь голос, не обращая уже ни на что внимания. Толкаться в его почти неподвижное тело не переставали, темп даже как будто нарастал. На каждом новом подходе вырывались хрипы, даже не стоны. Глаза стали бордово красными и так опухли, что нормально не закрывались. Его перевернули на живот и продолжили бурить сзади, какое-то время в рот засовывали пальцы, потом держали шею в захвате локтя, от чего язык вываливался. Сейчас его просто ебут, ухватившись чуть пониже сломанных ребер. Чтобы не упасть, он начинает искать руками точку, на которую лучше положить ладонь вместе с кровавым обрубком, бывший некогда его рукой. Его успели подъесть еще, видимо монстра забавляла идея насиловать и пожирать одновременно.       Впервые за время, пока они сменили позу, он решает оглядеться. По существу, это бессмысленно, но поможет не сойти с ума. На его лице задергался глаз и кривой оскал пополз по лицу, разум сохранять было уже практически невозможно. К удивлению, он обнаружил, что его одежда лежит совсем недалеко. Лишним не будет придвинуть хоть что-то, что может смягчить ему остатки жизни, в прямом и в переносном смысле. Достать до кармана штанов тяжело, но за него удобно схватиться. Дотянуться очень сложно, рука болит, но у него получается. Он залезает в карман и…       На пальце заалел тонкий ровный кровавый порез. В кармане лезвие. Он был слишком шокировал, чтобы вспомнить. Но теперь он вспомнил. Сначала хотелось пырнуть своего мучителя, вырезать ему глаз и оставить циклопа в полной темноте, но передумал. Он дал лезвие специально, оно просто не может стать оружием против такой силы и скорости, а собственная измученность лишала любого шанса. Выбор оставался только один. Последний.       Впервые за все то время прибывания в аду он был почти что счастлив. Он сделал все, что мог, выбирал жизнь всегда, когда только получалось. Но теперь выбора больше нет. Холодная сталь лезвия заблестела в руке. Он достал так осторожно, что монстр ничего не увидел. Похоть отбила у него все мысли, а уж тем более внимание. На секунду он задумался нужно ли ему мысленно, хоть с кем-то попрощаться. Никто не вспомнился, оно и к лучшему. Он собрался с силами. Глубоко вдохнул. Вдох. Выдох. Потом рука взмахнула, сделала быстрое горизонтальное движение и вскоре все кончилось.