You're the only bar in town.

В средней школе Кацуки считал, что мечты — это для слабаков. Слыша как люди вокруг него говорили о своих «мечтах» так, будто все их желания должны исполняться лишь потому, что они того захотели. Видя как люди вокруг него называют «мечтами» что попало — от еды, которую хотели попробовать, до любимой погоды. Смотря как беспричудный Изуку твердил, что хочет стать героем, что собирается поступить в UA потому что это его «мечта» — Кацуки ощущал лишь ненависть и отвращение. У него была цель — стать номером один, и о, он бы ни за что не назвал это мечтой, потому что работал для её достижения. Прошло достаточно времени: всё, абсолютно всё поменялось. Кацуки, люди в его окружении, Изуку. Если бы в средней школе кто-то сказал ему, что он умрёт в семнадцать, он бы рассмеялся, потому что, чёрт возьми, ни за что. Добавь кто-то, что последним, о чём он подумает перед смертью, будет тот самый зеленоволосый мальчик, мельтешащий перед ним с самого детства — у него бы определенно задёргался глаз. Почти восемнадцатилетний Кацуки, думая об этом, осторожно проводил рукой по грудной клетке, все еще пытаясь привыкнуть к огромному шраму, теперь украшающему её. Двадцатипятилетний Кацуки смотрел на этот же чуть выцветший шрам в отражении зеркала, не думая ни о чем. В семнадцать Кацуки осознал, что мечта у него всё же была. И была уже довольно давно. Мальчик не отказался от мнения, что то, ради достижения чего ты работаешь, стоит называть целью. Но мечты — это не для слабаков. По крайней мере, не только для них. В двадцать пять Кацуки лишился мечты. И это было настолько, до глупости, больно, что казалось, даже если мечты — не только для слабаков, он определённо был одним из них. *** Тогда, в больнице, рыдая над койкой Изуку, все мысли Кацуки были об одном. Ему было страшно думать о будущем. Будущем, в котором не будет Изуку. В котором не будет соревнований за глупое место в глупом рейтинге, не будет совместного агентства, не будет чужих веснушчатых щек и рук, покрытых шрамами. Но пару мгновений спустя, взглянув на эти широко распахнутые, блестящие, зелёные глаза, полные слёз, точно как его собственные, он отпустил эти страхи. Даже не смотря на то, что единственными словами, слетевшими с губ Изуку были: «Ты плачешь? Это так на тебя не похоже!». В тот момент это было совершенно неважно. Восемь лет спустя Кацуки думает, что ему стоило продолжить бояться тогда. Возможно, так к настоящему моменту ему бы уже стало легче. *** Идея с созданием костюма появилась в голове Кацуки практически сразу после окончания войны. В какой-то мере, ему казалось, что она родилась из чистого эгоизма. Из его мечты. Очень эгоистичной мечты, включавшей в себя другого человека. Но по сути, он ведь занимался возвращением другому человеку его мечты? Поэтому Кацуки не сильно мучала совесть по этому поводу. К тому же, у него были гораздо более серьёзные причины чувствовать себя виноватым, нежели это. Когда у них всё же состоялся какой-никакой разговор после войны, Изуку сказал, что давно простил его. Сказал, что Кацуки уже давно сделал достаточно, чтобы заслужить это прощение. А после добавил: «Но, Каччан, тебе стоит простить себя, знаешь? Это важно.» И Кацуки правда пытался. Он обсуждал это со своим терапевтом, проводил бесчисленные часы, снова и снова перебирая свои воспоминания, оценивая решения, мысли и поступки. И, возможно, ближе к двадцати четырем годам он почти был готов к нормальной жизни. А потом, в его двадцать пять, всё рухнуло. Рухнуло куда глубже, чем когда-либо, оставив внутри Кацуки лишь звенящую пустоту и пепел воспоминаний на зашитом когда-то сердце. Он знал, что все эти фальшивые улыбки и дежурные фразы Изуку — это не что-то нормальное. Он знал, что вечное: «Извини, нужно подготовить план тренировки для учеников.», «Извини, Айзава-сенсей попросил завтра подменить его.», «Извини, я занят сегодня.» — это просто отговорки. Он всё это знал, но думал, что помимо этого, он понимает. А ещё Кацуки верил, что вместе с тяжеленным чемоданом, в котором лежали восемь лет его жизни, огромное количество денег, времени, сил и чувств, в его жизни появится и прежний Изуку. Изуку, у которого была мечта, цель, смысл жизни, как угодно. Изуку со своим восхищённым «Каччан!». В тот чёртов вечер Изуку перестал его так называть. Холодное, нет, ледяное «Кацуки-кун» слетело с его губ, когда он отклонил его предложение вступить в агентство. Машина, в которой они ехали, слегка дернулась в сторону на секунду вместе с руками Кацуки. Возможно, лучше бы он тогда вырулил на встречную полосу полностью, но он не мог себе позволить причинить вред друзьям. Самое нелепое, что нет, мир не схлопнулся в ту же секунду, не перестал существовать. Они с Изуку тем вечером сидели рядом в комнате, наполненной смехом и возгласами бывших одноклассников. И, о, Изуку ни разу не спросил всё ли с Кацуки в порядке. Он даже ни разу не посмотрел ему в глаза. А ещё он не попрощался, прежде чем уйти. Вернувшись домой после той встречи Кацуки даже не заплакал. А проснувшись следующим утром он как обычно отправился на смену. Мир продолжал существовать. Взрослые ехали на работу, дети смеялись, бродячие кошки всё так же спали на тихих улицах. Все было как всегда. А в сердце Кацуки была дыра. Огромная, кровоточащая дыра. Дыра, которая ощущалась в разы больнее, чем прошлая. *** Прошёл месяц, а Изуку так ни разу ему и не позвонил. Не написал. Даже, блять, не поздоровался ни в один из тех раз, когда они пересекались на патрулях или миссиях. Прошёл месяц, но Кацуки не смирился. Сначала он просто не мог поверить, что это действительно произошло. Это было так непохоже на Изуку. Да, Кацуки видел его, смотрел в эти глаза, пару раз они даже сражались бок о бок. Но он не видел в этом человеке ничего, даже отдаленно похожего на его Изуку. На Изуку, которого он знал. Он просто ничего не чувствовал. Только фантомную боль в груди, что только усиливалась, когда в его поле зрения попадали изумрудные, все такие же блестящие, но уже не так, как прежде, не так, как нужно, глаза. В полной мере осознание накрыло его спустя пять недель после его злосчастного предложения о партнерстве. В тот вечер он сидел с друзьями в своей квартире. Это не было чем-то необычным, за исключением того, что это была первая такая встреча с момента общего сбора их класса. В конце концов, они все были про-героями, к тому же все, кроме Кацуки, состояли в отношениях, так что времени оставалось не особо много. Он никому ничего не рассказывал. Да и рассказывать было особо нечего — Киришима, будучи самым близким его другом из компании, все видел своими глазами, а остальные.. Он бы просто не смог объяснить. Что бы он сказал? «Изуку отказал мне в партнерстве, назвал по имени и перестал разговаривать вообще, я ничего не понимаю и ничего не чувствую с того дня, а еще у меня, кажется, болит сердце.»? Это глупо. Тем не менее, они были его друзьями. Конечно, они заметили, что что-то не так. Конечно, они попытались спросить. Конечно, Кацуки им ничего не ответил. Весь вечер он был отстранен больше обычного. Сидя на диване и чередуя бездумные клики по экрану телефона с редкими взглядами в сторону друзей, он ни разу не ответил на их обращения. Это не было чем-то из ряда вон, он вполне мог проигнорировать их. Но когда вы знаете друг друга годы, тяжело не заметить разницу между намеренным игнорированием и тем, когда тебя просто не слышат. А потом Кацуки всё же отозвался. Отозвался на шутливое «Каччан», брошенное Денки. Спустя годы запретов и споров по этому поводу, мужчина всё же иногда позволял себе его так называть. И вот после этого, глядя на своих друзей, застывших в непонимании, до него дошло. Он буквально не слышал, когда к нему обращались по имени. В ушах стоял неприятный, но уже привычный к тому моменту, звон. Но глупое «Каччан» пробилось и через звон, и через его мысли, только вот, оно было не тем. И того самого Кацуки уже никогда не услышит. В тот вечер он очень много плакал. Рыдал в голос, потом молча всхлипывал, безуспешно пытаясь унять дрожь в ладонях, и говорил-говорил-говорил. За то время он даже не успел подумать о том, что не заслуживает таких хороших друзей. Он вообще ни о чем не думал, сосредоточившись на открытой ране в своей груди. Она, казалось, затянулась корочкой за эти пять недель, но чёрта с два. Он умер когда-то, но эта рана ощущалась больнее, чем смерть. *** В конце концов все попытки Кацуки перестать искать искупления были уничтожены. Вся его работа над собой, все его цели, достижения, вся его жизнь превратилась в пыль вместе с его мечтой. Все те воспоминания, что он хранил так близко к истерзанному сердцу, оказались ничем в тот день, когда Изуку сказал «нет». Теперь смотреть на их фотографию с выпускного, снова и снова прокручивать в голове их разговоры наедине, вспоминать тепло руки Изуку — всё это ощущалось как тревожить что-то мёртвое. Там, где были улыбки друг другу, тепло, разливающееся в области самого большого шрама, больше не было ничего. Выжженное поле, высохший водоём, не функционирующий более организм. Кацуки решает, что, должно быть, всё было предрешено с самого начала. Все те слова, про то, что он изменился, что он не должен винить себя, были не более чем ложью. Если бы он действительно умер в тот дождливый день, в небесном гробу, на войне, возможно он бы правда искупил свою вину. И если жить бок о бок с текущей по его венам болью — это его настоящее искупление, что ж, он благодарен за такую возможность.