О птицах

      Хорошие птицы поют там, где никого не смогут потревожить. Они вьют гнёзда так, чтобы до них не добрался чужак, и знают, куда залетать не стоит, если хочется встретить следующий рассвет. Хороших птиц на Пенаконии не было. Ни единой.       Когда Михаил впервые распахнул объятия, Гофер Древ подумал, что этот человек немного сумасшедший. После присмотрелся, вгляделся в эти зовущие незнамо кого глаза и убедился – всё так. Разум Часовщика, прославившегося своим воистину бескрайним человеколюбием и умением вывести на переговоры даже отпетых упрямцев, был безнадёжно изувечен. Объятия не случилось – опомнившись, Легворк просто протянул для пожатия руку. Так состоялось их знакомство. Михаил не был птицей. Он был безумцем, мчавшимся навстречу хаосу и приносившим ошмётки этого хаоса на себе. В его словах и жестах, идеях и взглядах вечно царила сумбурность: поиск, надежда, тоска, смирение и неубиваемая вера во что-то неведомое. Таких обычно зовут идейными маньяками и убивают после достижения общей цели, но убить его было некому и будто бы не за что – миролюбивый до нелепости, он совершенно не мог быть угрозой. Но стал её сердцем. Он не был птицей, но летал быстрее их всех. Профессор Глаукс, присутствовавший на совещаниях гораздо чаще вечно занятого Часовщика, качал головой, но представлял очередной план того – всегда до мурашек хороший, но чересчур идеальный. Мысль летела вперёд, обгоняя, и за ней не поспевали ни они, ни те, кого они пытались наставить.       Михаил жил идеями, пел идеями, дышал идеями. Пенакония к его идеям была не готова. Так что было даже хорошо, что он с этими своими идеями оставил гражданских, поручив их заботам кланов – на передовой его пыл хотя бы был уместен. И всё же было что-то до ужаса неправильное в том, что он решил вернуться на войну. Неправильное, неверное, переламывающее что-то в миропорядке. Птицам на войне не место.       Михаил птицей не был. Михаилу на войне не место. Гофер качал головой и отклонял очередной план: не время, не место, не хватает средств, слишком вызывающе, слишком громко, слишком, слишком...       Пёс. Этот проклятый пёс, михаилов спутник, тень и подручный. Он шагнул следом за Часовщиком в кабинет и встал у кресла того, скрывшись в тени. С каким же трудом Гофер терпел этого мерзавца рядом с собой. А Михаил улыбался так, будто не собирался на передовую этим же вечером. — Опять мимо? Очередной план лежал свёрнутый и затянутый чёрной лентой отказа. Что же там было на сей раз? Опять что-то до нелепости развлекательное? Чем грустнее становился Михаил, тем смешнее были его игрушки. — Сейчас в этом нет необходимости. Пусть город сперва встанет на ноги. Понятливый кивок и упрямый смеющийся взгляд. Михаил будто правда не понимал, в каком они положении и куда именно он едет через несколько часов. Но он не мог не понимать. С его-то опытом не понимать такое было невозможно. Чёртов пёс шагнул ближе, и Гоферу почудилось, что из тени выпросталась крепкая лапа и высунулась острая морда. Взяв отклонённый уже в который раз чертёж, Галлахер заткнул его за ремень и вновь занял место подле Часовщика. На Древа он не смотрел – только сквозь. И усмехался, не меняясь в лице. Мерзавец. — Я могу задержаться... там. На пару месяцев, наверно. Но Вы всегда сможете со мной связаться с помощью Профессора Филина! Он знает, как. Михаил так наивно хотел считать себя нужным. Гофер хмуро свёл брови и кивнул. Михаил знал Что-то, чего не знал он. Михаил знал, куда он идёт, и знал, что его там ждёт. Он знал, кого оставляет в городе, и знал, на кого оставляет сам город. Гофер не знал даже что за человек стоит в тени и так равнодушно смотрит сквозь его нутро. — Будьте там осторожны. Вы для многих здесь надежда.       Не сотвори себе кумира.       Не следуй за ложным божеством.       Не слушай чужих молитв. Михаил, такой нелепый в своём миролюбии и оптимизме, с мешками под глазами, вечно что-то теребящий-сжимающий-пишущий... Последний из живых героев Пенаконии.       Последняя значимая фигура этой партии. Гоферу почудилось, что пёс в тенях оскалился и вздыбился. Галлахер остался недвижим. Михаил рассмеялся и прижал ладонь к груди. — Спасибо на добром слове, но они справятся и без меня с таким опекуном. В отличие от меня, Вы всегда думаете о деле. С Вами они не пропадут. Он же прекрасно знал, насколько не подходит для ведущей роли. И не стремился к ней. Вот только это не спасало. Когда Михаил и его мерзавец вышли из кабинета, пёс в тенях снова оскалился на Гофера и исчез лишь после строгого взгляда прямо в глаза; как и всякий дурной сон. На Пенаконии было слишком много дурных снов. Наверно, потому и хороших птиц тут толком не было.       Михаил был ужасен. Даже с передовой он присылал новые планы, телеграфировал Профессору Глауксу, а иногда умудрялся даже передать весточку через Грёзы. Нестабильная мемория чутко схватывала его безумие и ластилась, поддавалась, становилась плавкой и позволяла придать ей любую форму. Гофер слышал о судьбе Безымянной, благодаря которой они смогли коснуться мемории. Гофер слышал, что Михаил всё ещё надеялся на её возвращение и верил, что где-то там, в меметическом бескрайнем хаосе, Разалина ищет путь обратно. Михаил надеялся на невозможное слишком часто. Многие ошибочно считали, что надежда окрыляет. Мало кто знал то же, что и Гофер: крылья, сотворённые надеждой, рассыпаются пухом, стоит подлететь слишком близко к солнцу. Но Пенакония жила надеждой. Пенакония трудилась в надежде на что-то, у чего не было имени. Пенакония надеялась и росла, и вместе с ней росла эта надежда. А надеяться всегда хочется на что-нибудь осязаемое. И они надеялись на Часовщика. Гофер не строил иллюзий: ему здесь рады не были.       — Не думайте, что люди Вас презирают. Они ещё не привыкли к тому, что возможен порядок после всего, что здесь было. Вздрогнув, Древ поднял голову и понял, что ушёл в свои мысли слишком глубоко, проверяя очередную выдумку грёзотворцев: вместо наброска нового Мига он оказался на самой границе, и здесь же вдруг оказался Михаил – бледный, полупрозрачный, меметически-призрачный, как и всякий, кто нырнул в меморию, но не сумел пустить её достаточно глубоко в своё сознание. Гофер пожал плечами и на шаг отступил от предела, где брусчатка переходила в бескрайнюю синеву. — Им не нравятся изменения. Было бы странно ожидать иного. Усмехнувшись, призрак покачал головой. — А Вы не ждите. Делайте. Понимать Вас они научатся сами.       ...было чувство, что он вынырнул из ледяной воды. Задохнувшись вдохом, Гофер схватился за грудь и выронил зеркало. Он был в самом центре Мига, а Профессор Глаукс поддерживал его под локоть, готовый в любую секунду вытолкнуть из Грёз. Зеркало Истины – очередная выдумка Михаила, показавшаяся грёзотворцам достаточно любопытной, чтобы её воплотить. Инструмент, позволяющий заглянуть глубже в себя и найти ответ, который там уже есть. Он не говорил с Михаилом. Но почему его Истина вдруг приняла такую форму? — Сбоит, — прохрипел он. Профессор кивнул. — Доработаем. Хотелось сказать: не надо. Не дорабатывайте. Не доводите до рабочего состояния. Я не хочу снова видеть его. Но пришлось кивнуть – и вынырнуть из Грёз.       Вестей от Михаила не было уже неделю. Без него стало так тихо. Гофер и не замечал, что раньше всегда было так тихо. Впрочем, конечно, не всегда – всё познаётся в сравнении. Раньше мир звучал, как ему и положено, то громче, то тише, в такт своей мелодии, которую сотворило нечто высшее и всемудрое. А потом в этот мир ворвался Голос, ворвался Смех, ворвалась Улыбка – ворвался Михаил. И оказался громче всего, с чем Гофер имел дело раньше. Неправильно. Так не должно быть. Ни одному человеку не под силу заглушить мироздание. Хорошие птицы поют, что слышат. Они не пытаются исказить музыку мира, не стремятся её заглушить. Михаил не был птицей. Но почему-то был крылат, и быстр, и взлетал так высоко... к самому солнцу.       Когда же оно его обожжёт? Гофер закрывал глаза, укрывался крыльями, вставал на колени. Говорил верные слова верному божеству. На Пенаконии не было богов, но была вера. На Пенаконии не молились, но надеялись неистово. На Пенаконии не было ничего – планета-тюрьма, планета-разруха. Народ, пошедший за террористом Хануну. Гофер слышал, что Михаил оплакивал его по сей день. Что ему этот преступник был дороже самого себя. Что он винил себя в его гибели. На Пенаконии не было ничего – их Надежда была разбита потерями и держалась одной только силой духа. Но на Пенаконии было всё.       Не было лишь места для Гофера. «Филин передал, что Вы вызвались тестировать мою новую задумку и это закончилось хуже, чем должно было. Прошу, Древостарец, простите меня – я мало знаком с Вашим видом и, видно, не учёл что-то очень важное при разработке, из-за чего Вы пострадали. Пожалуйста, в следующий раз дайте провести проверку кому-нибудь другому, пока я не узнаю, в чём состояла ошибка. Убегаю. С уважением, Часовщик.» В мире Михаила место ему почему-то нашлось, хотя придуманное имя выглядело не иначе как насмешка. Гофер молился, смиренно и немного отчаянно.       Тени подкрадывались к нему. Надежда-солнце всегда делала тени длиннее. Михаил, разбитый и тоскующий, светил так ярко, что слепил самого себя.       Он не был угрозой, но угроза избрала его своим сердцем. Он не был птицей, и сломать ему крылья было невозможно. Гофер молился, а Гончие рычали всё громче. Верные Хануну, верные Часовщику, они не желали принимать пернатого главу. Им был чужд всякий порядок, кроме их собственного. Гофер молился.       Вестей от Михаила больше не было. Были беспорядки. Были встревоженные взгляды грёзотворцев – птенцы Глаукса всё ещё помнили, как легко Грёзы превращали в оружие те, кто знал, как управиться с меморией. Была ночь, когда Гофер, вымотанный и засыпающий на ходу, вошёл в дом, который считал своим. И был взрыв. Громкий и яркий, как Надежда.       Хорошие птицы поют там, где никого не смогут потревожить. Но даже это не значит, что их гнёзда не будут разорены.       Когда Гофер открыл глаза, вокруг пахло лекарствами, а бледный призрак Михаила сидел у его постели. Увидев, что Древ всё же пришёл в себя, он улыбнулся, как смог. Но улыбка дрожала, а взгляд был полон вины.       Михаил знал что-то, чего не знал Гофер. Пёс в тенях стиснул зубы и впервые за всё их знакомство посмотрел на самого Древа. Интересно даже, что же он там теперь увидел в этом бескрылом израненным теле.       Хорошим птицам было не место на Пенаконии. Но если приложить достаточно усилий, однажды они смогут здесь жить, не страшась.       Много лет спустя пташка из близнецов запела о солнце и потянулась туда, где простиралась бескрайняя синева. Она желала выпорхнуть из тёплого гнезда, увидеть мир, услышать его и сделать ярче и лучше. Она пела так громко, что заглушила музыку Порядка.       И Гоферу стало горько.       Вестей от Михаила не было уже несколько десятилетий.