Мрачной Похьолы хозяин (альтернативная концовка)

…Скоро его лицо стало таким же белым, как и снег вокруг. В какой-то момент он решил, что в довершение всех бед заехал в самую глушь, и присел передохнуть. Снова вспомнился Йонне, и Калле даже стало немного обидно вот так просто взять и умереть, не попрощавшись. Йонне, как и все саамы, — человек суеверный, и, бывало, рассказывал, что нельзя свистеть при северном сиянии — духи леса заберут к себе. Калле попытался отгородиться от этих мыслей и, сделав над собой большое усилие, встал, пристегнул лыжи к ботинкам и побрел по снегу, щурясь и преодолевая боль в натруженных мышцах. — Ну что, духи леса, — усмехнулся он, — посмотрим, правда ли то, что о вас говорят… Он рассмеялся слегка истерически и пронзительно свистнул. Мир вокруг ничуть не изменился, и даже ноги по-прежнему мерзли. Сделав несколько вдохов-выдохов, Калле пошел вперед, подрагивая от каждой новой порции морозного воздуха. За его спиной вдруг что-то заскрипело — он даже не сразу понял, откуда доносится этот звук, а потом почувствовал дуновение ветра и, не желая оборачиваться, ускорил шаг. Вскоре скрип стих, но Калле все не останавливался, борясь с неожиданно поднявшейся в душе паникой. Он шел и шел вперед, пытаясь уйти как можно дальше от места, где может таиться неведомое, все время оглядывался и прислушивался, ожидая какой угодно неожиданности, пока, наконец, впереди не показался просвет между деревьями. Калле попал в коридор из сизых елей, уходящих вершинами в небо, по которому в полной темноте можно было идти бесконечно долго. От напряжения заболела голова. С каждой минутой становилось все труднее дышать. Стараясь не потерять направления, Калле сделал несколько шагов в одну сторону, потом в другую и наконец свернул на узкую просеку, еле заметную в темноте. Он не мог сказать наверняка, был ли он уже здесь или еще нет: заснеженные просторы Лапландии постоянно меняли свои очертания, да и сам он никогда раньше не ходил этой дорогой. Скоро Калле перестал замечать вокруг хоть какие то ориентиры. Выйдя на небольшую поляну, окруженную вековыми елями, он остановился, оперевшись на лыжные палки, стараясь перевести дыхание. На какое-то время он забыл даже о боли в окоченевших пальцах, глядя на медленно плывущие по небу отблески северного сияния. По стволу ближайшей ели пробежала белка, смахнув с веток снег, и Калле встряхнулся, заставив себя вернуться в реальность. Он сам загнал себя в ловушку, из которой не было выхода. Идти было тяжело, дыхание сбилось. Последние несколько метров он шел словно по вязкому болоту, усилием воли заставляя себя переставлять онемевшие ноги. Когда перед глазами поплыли красноватые круги, ему вновь почудился скрип под чьими-то осторожными шагами. Подскочив на месте так, что лыжи вылетели из снега, Калле выругался и бросился вперед, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Крики зверей, уханье сов раздавались, казалось, отовсюду. Сев на корточки, чтобы хоть немного отдохнуть, дрожа от холода и прислушиваясь к каждому шороху, Калле вдруг увидел, нет — скорее, почувствовал, словно что-то коснулось его ног. Не отводя глаз от ближайших елок, вытянув перед собой дрожащие руки, почти ползком он добрался до края поляны, споткнулся и чуть не упал, чудом удержав равновесие. Вскочив, пошатнулся и упал на одно колено. И в тот же момент он увидел среди деревьев… Свет. Холодное свечение уходило вдаль, пропадая во мраке, и Калле понял — это не просто игра воображения. Свет был самым настоящим, очень ярким и не менее таинственным, чем сияние северного неба над головой, а в следующую секунду он услышал тихое пение, от которого по спине пробежали мурашки. Песня была удивительной, совсем не похожей на обычные саамские напевы, в ней было что-то неземное и такое знакомое и такое далекое одновременно, оно манило к себе, обещая покой. Калле не понимал слов, но был уверен — его ждут. Словно во сне, он побрел на свет; ноги скользили по снегу, но он не останавливался. Страх куда-то исчез, сменившись безграничным доверием к неведомому. Пение становилось все громче и громче, сливаясь в единый хор. На очередной удар сердца он словно провалился в забытье, потеряв представление о времени. Впереди замелькали огоньки. Сначала крохотные, похожие на далекие звезды, они становились все ярче, дрожали на ветру и притягивали к себе — Калле пытался бежать, но ноги не слушались, тело как будто растворилось в ласковом сияющем мареве, онемели руки и колени, только сердце все так же отчаянно билось в груди. Он шагнул к мерцающим огонькам, протянул к ним дрожащую руку. Тепло, так тепло… Вот оно — счастье. Все кончено, теперь он в безопасности, больше никто не причинит ему вреда. Желание идти вперед стало невыносимым, с неожиданной для самого себя силой он и рванулся вперед, только снег летел из-под лыж. Ветер уже не обжигал лицо, от внезапно пробравшего жара на лбу выступил пот. Он будто горел изнутри, пламя распространялось по всему телу и согревало все его существо, наполняя его невообразимой радостью. Калле уже почти ничего не чувствовал, ни холода, пробирающего до костей, ничего, кроме обжигающего тепла. Вокруг него сияли тысячи огоньков, меняя цвет, переливаясь и отражаясь во тьме, став одним странным, чудесным существом, бесконечным, всесильным и всепонимающим. Йонне говорил… К чему ему Йонне? Легкие разрывались от невозможности вдохнуть. Калле стянул с себя куртку, не в силах больше выносить этот жар. Разгоряченное тело не ощущало холода. Он обливался потом, грудь ходила ходуном, нестерпимо хотелось пить. Сознание уплывало, в глазах резко потемнело, мир превратился в одно смутное пятно. Вперед, вперед за ускользающими огоньками!.. Калле сделал несколько нетвердых шагов и упал в снег. Больше он не дрожал. *** Туомас еще издалека заметил в этих мрачных лесах человека, но тот будто специально ускользал от него. Когда он наконец увидел на снегу тело, сердце тяжело стукнуло в груди, а ноги сами понесли его к месту, где лежал мужчина в лыжном костюме. Не успел. Туомас подошел ближе, потом наклонился, вглядываясь. Нет, он точно где-то видел этого человека! Лицо его казалось знакомым, но вот кто это, было непонятно. В голове мелькнуло несколько вариантов, один неприятнее другого, пока Туомас смотрел в застывшие глаза лыжника, согнувшегося в неестественной позе. Что-то подсказывало ему, что опасность рядом. Подойдя ближе к телу, Туомас наклонился и очень осторожно приподнял окоченевшую руку, вытащил из кармана телефон и включил его. Яркий луч фонарика осветил растерянное лицо лежащего, затвердевшее от мороза и боли. Тускло поблескивали серые глаза под лыжной маской. Даже если он был еще жив, Туомас ничем не мог ему помочь, только приблизить неизбежное. Оба варианта вызывали в нем тошноту. Он открепил лыжи с ботинок и положил их рядом, присыпав снегом. В рюкзаке у несчастного обнаружился топор, тюбик с клеем, палатка, которой он накрыл тело, да бутылка водки, почти полная. Туомас откинул клапан рюкзака и порылся в его содержимом, выкладывая на снег одноразовые шприцы, галеты и туалетные принадлежности, пока не нашел документы, среди которых оказался паспорт с фотографией. — Калле Савиярви, — вслух прочитал он, водя по ней фонариком. — Тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения. Подумав, убрал паспорт в карман. Остальной скарб Туомас сложил обратно в рюкзак, положил его рядом с трупом, воткнул лыжные палки в сугроб и осмотрелся, помахивая топором. Во всей этой картине было что-то неправильное — он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Лес был слишком густой, чтобы он сам забрался в такую чащу, его определенно кто-то сюда завел. Туомас посмотрел на небо, как бы призывая северное сияние в свидетели, пристегнул лыжи к ботинкам и двинулся в сторону валежника, откуда пришел. Кем бы ни был этот человек, он заслуживал того, чтобы его достойно похоронили. Заметив впереди дерганные сполохи света, Туомас не удивился, когда перед его взором заплясала стая блуждающих огоньков, скачущих туда-сюда, мечущихся из стороны в стороны, ожидая, какую жертву привлечет их танец. Туомасу не грозила опасность: никакие духи не посмели бы тронуть потомка шаманов. Скорее наоборот, ему они готовы были подчиняться. Трепещущие, расплывающиеся световые пятна, казалось, хотели задобрить его, рассыпаясь вокруг серебряным дождем. Провожаемый неслышимым оркестром, Туомас на всякий случай погасил фонарик, шагнул вперед и со всей силы ударил топором по ветви поваленного дерева. Глухо хрустнуло, с тихим шорохом посыпались комья снега. Прошелестел ветер, темнота вокруг вдруг стала гуще, плотнее. Туомас обломал сучья, размахнулся и рубанул изо всех сих еще раз. Срубив почти всю крону, он отбросил топор в кучу голых ветвей, и сразу же в темноте ему померещился тихий смех, шорох снега под чьей-то ногой. Свечение у ног Туомаса тоже пришло в движение, оно заметалось из одной стороны поляны в другую, но тот не обратил на это никакого внимания. Собрав охапку веток, он вновь встал на лыжи и медленно двинулся назад. На этот раз его никто не провожал, кругом было совершенно тихо, даже ветер стих, смыкая вокруг сонную тишину. Он вернулся к найденному телу. Отстегнув с ног лыжи и откатив в кусты упавшие палки, присел на корточки рядом с лыжником и закрыл ему глаза, словно тот все еще мог что-то видеть. Пока он ходил, никто его не потревожил, а значит, можно было приступать к ритуалу. Старое саамское заклинание должно было унести того в царство мертвых, помочь ему успокоиться и не дать вернуться. Когда руки Туомаса прикоснулись к недвижному лицу, вокруг вспыхнул яркий свет, из горла вырвался утробный стон, во рту стало сухо и горько. Он бросил ветку на грудь незнакомца, затем вторую, третью. Забросав его с ног до головы, Туомас достал из поясной сумки амулет, сделанный им прошлой зимой из кусочков оленьего рога, вложил его в руку покойника, поднял топор и вонзил в снег рядом. — Прощай, добрый человек, кто бы ты ни был, — произнес он еле слышно, поднялся и, стараясь не глядеть на свою работу, пошел прочь.