На грани

Прошло несколько недель с той ночи, когда Сынмин сказал Джисону, что видит в нем что-то важное. Это изменило их динамику. Они больше не были просто коллегами по группе. Между ними появилась связь, необъяснимая и хрупкая, как тонкая паутина, которую легко порвать, но невозможно игнорировать. Джисон стал чаще замечать, как его взгляд останавливается на Сынмине дольше, чем обычно. В те моменты, когда Сынмин не замечал этого, Хан чувствовал странное тепло в груди. Но всякий раз он сразу отгонял эти мысли. “Это глупо. У нас даже нормального разговора не было,” — говорил он себе. Но внутри него всё ещё бушевал хаос. Его мать постоянно напоминала, что он не достоин этой жизни. Даже его успех в группе был для неё пустым звуком. Каждый вечер заканчивался бесконечными упреками по телефону. И всё же, в моменты, когда он был с Сынмином, боль отступала. Вечер. Репетиционный зал опустел, но Джисон всё ещё оставался. Музыка в наушниках гремела так громко, что, казалось, она могла заглушить все его мысли. Он не заметил, как Сынмин зашёл. — Ты опять пытаешься себя измотать до изнеможения? — голос Сынмина прорезал музыку. Джисон резко повернулся, сняв наушники. — Что тебе нужно? — огрызнулся он, хотя сам не знал, зачем так реагирует. Сынмин усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. — Просто хотел проверить, не рухнул ли ты здесь от переутомления. Джисон опустил взгляд. Он хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого слова сами сорвались с его губ: — Она сегодня сказала, что лучше бы я умер вместо отца. Сынмин застыл. — Кто? — Мать, — тихо ответил Джисон, опускаясь на пол. Он чувствовал, как его силы покидают. — Она всегда так говорит. Я её разочаровал. Даже своей жизнью. Сынмин медленно подошёл и сел рядом. — Ты не обязан слушать её слова. Ханни горько усмехнулся. — Легко говорить. Ты вырос в нормальной семье. А я? Меня всегда сравнивали с отцом, который был идеальным. А я… я даже не знаю, зачем я здесь. — Знаешь, это звучит как отмазка, — неожиданно сказал Сынмин. Джисон резко посмотрел на него, ярость закипела в его глазах. — Что ты сказал? — Это отмазка, — повторил Сынмин. — Ты цепляешься за её слова, чтобы оправдать то, что сдаёшься. Джисон встал, сжав кулаки. — Ты понятия не имеешь, каково это — жить в постоянном осуждении! — И ты понятия не имеешь, каково это — смотреть, как твой друг уходит на дно, потому что он не верит в себя! — ответил Сынмин, вставая напротив него. На мгновение между ними зависла тишина, напряжённая и тяжёлая. — Друг? — тихо произнёс Джисон. — Я тебе не друг, Сынмин. Ты всегда был слишком правильным, слишком идеальным. Ты даже не понимаешь, как жить, когда каждый день — это борьба с самим собой. Сынмин подошёл ближе, его лицо было удивительно спокойным. — Может, я и не понимаю. Но я знаю одно: ты сам делаешь свою жизнь тяжелее, потому что боишься признать, что тебе нужен кто-то рядом. — Мне никто не нужен, — прошептал Хан, но голос его дрогнул. — Тогда почему ты до сих пор здесь? Почему не сбежал от всех нас, если мы тебе не нужны? Эти слова пронзили Джисона. Он отвёл взгляд, чувствуя, как гнев сменяется чем-то другим. Слёзы сами покатились по его щекам. — Я не знаю, — выдавил он. Сынмин молча подошёл ближе и обнял его. Это было так неожиданно, что Хан замер. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, — тихо сказал Сынмин. — Но я буду рядом, пока ты не поймёшь, что ты стоишь большего.