Всё забудется

      Дверь квартиры закрылась практически неслышно. Хотя, может, это Арсений так устал, что просто не обратил внимания. В голове шумело — всё-таки не надо было столько пить. Только вот алкоголь был сейчас не самой большой и главной проблемой. Внутри зияла огромная дыра. Было больно. Очень больно.       — Я в душ, — очень тихо выдохнул Антон и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью ванной. Арс устало прикрыл глаза. Прислонившись к стене, он чуть было не сполз по ней вниз, но остатки разума кричали, что надо взять себя в руки и хотя бы доползти до кухни и помыть руки там. Можно, конечно, было без проблем зайти в ванную к Антону. Можно было даже беспрепятственно забраться к нему в душ, как они всегда и делали, чтобы провести как можно больше времени вместе… но сейчас Арсений просто не мог. Душу разрывало на миллионы маленьких осколков, которые точно не смогут встать обратно в правильном порядке, когда придёт пора их собрать и склеить. Но она ещё не разлетелась вся, пока держалась на честном слове и огромной силе воли.       Опираясь руками на стены, Арс добрёл до раковины на кухне и открыл кран. Ледяная вода должна была помочь, хоть немного отрезвить, взбодрить, переключить… может, даже успокоить, но она не делала ничего, а просто бессмысленно лилась из-под крана, пока Арсений стеклянным взглядом смотрел куда-то мимо неё. Пальцы на краю раковины слегка дрожали, и казалось, что вместе с этой водой утекает что-то ещё — остатки сил, уверенности, здравого смысла, который он уже совсем никак не мог нащупать.       Сегодняшний день должен был стать знаковым. Он был важен им обоим. Это должен был быть их праздник, а в итоге обернулся для Арсения прогулкой босыми ногами по битому стеклу. Премьера их шоу. Их с Антоном шоу. Столько сил было вложено, сколько времени прошло с момента съёмок, и ожидание тянулось просто бесконечно. И вот день настал, премьеру им организовали аж в кинотеатре, казалось бы, радуйся и блистай… Но Арсений чувствовал себя совершенно разбитым. Да, он блистал, улыбался, фотографировался и совершенно искренне и даже чуть по-детски радовался, когда видел результат их трудов на большом экране, но за этой маской скрывался страх. Этот страх был беспочвенным, но как будто окунул Арса в проклятый две тысячи восемнадцатый год с головой. Когда не было ни шанса, когда было больно, страшно и очень неспокойно. «А если… если всё опять вернётся?» Шансов вернуть то глупое прошлое, которое они переросли вместе, не было никаких, но этот страх сейчас просто пожирал Арса изнутри, ведь стоило только… увидеть…       Капли ледяной воды стекали по лицу, падали на мятую ткань пиджака. Арсений этот пиджак очень полюбил — всё-таки был связан с Антоном, но сейчас как будто бы хотелось не вспоминать о Шасте вообще, хотя он всё ещё мылся за стенкой, и столкновение после было неизбежно. Об Антоне не хотелось думать, Антона не хотелось видеть, но как назло в голове все мысли были только о нём, а каждая из них включала, словно проектор, в голове картину — он с ней… за руку.       — Сука… — прошипел Арс и, долбанув рукой по столешнице, будто снова впал в это состояние небытия, где ничего в этом мире больше не существовало, кроме его боли. Он побрёл в тёмную гостиную, скинув пиджак и брюки по пути. Потом поднимет, сейчас просто не было сил. В голове шумело — выпито было слишком много, чтобы адекватно воспринимать происходящее, но слишком мало, чтобы всё забыть.       Ира не с неба свалилась, оно и понятно. Просто раньше Арсению не приходилось с ней сталкиваться, когда Антон звал её, чтобы в рабочем порядке помогла прикрыть зад. А вот сейчас… столкнуться с этим пришлось. Лично. Чуть ли не лицом к лицу. И это почему-то было слишком больно. Почему-то в сорок с лишним лет, за которые надо было вырасти морально и обрасти крепкой бронёй, это всё отзывалось в душе слишком остро.       — Блядская ж ты хуета! — вырвалось из горла, и Арсений упал на диван, напугав спавшую на спинке кошку. Та посмотрела на него вопросительно, Арсений посмотрел в ответ застывшим пьяным взглядом. Издав какое-то понятное только ей кошачье ворчание, Орешка пулей спрыгнула с дивана и выбежала из комнаты, оставив своего совсем раскисшего котоотца наедине с его мыслями и загонами.       Но Арс этого даже не заметил. Он сел, обхватив колени руками, и просто уставился в стену. В полумраке гостиной Арсений мало что мог разглядеть, но ему вряд ли был нужен даже брезживший из коридора свет — он смотрел вперёд, но ничего не видел, ведь мыслями был очень далеко. Сердце было готово ускакать из груди, и подсознательно Арсений, может, даже этого хотел. Чтобы перестать чувствовать, перестать добивать себя, включить уже голову, разум, холодный расчёт… но алкоголь будто бы всё это стёр, выкорчевал или заблокировал, оставив в голове выжженное поле, а в груди — глубокую рану.       Это же должен был быть их день, их звёздный час, они должны были вместе блистать, наслаждаться просмотром. Их шоу — их детище, премьера — день его рождения, и тут такое. Конечно, Арсений не мог не знать, что Антон приведёт Иру. Они говорили об этом. Всё обсудили, не спорили даже, оба согласились, что так будет лучше, но кому от этого в итоге было лучше?       «Одно твоё слово, Арс, и я даже не звоню ей», — слова Шаста, произнесённые вроде бы не так давно, но как будто бы вечность назад, гулом отдавались в голове, стучали по ушам изнутри и били чётко в сердце. Арсений же в тот момент отмахнулся, что всё будет нормально, что он справится. Только вот не справился. Внешне продержался, но внутренне был сломлен, хотя сам заверял, что перенесёт это всё, чего там вообще переносить. Подумаешь, два не самых лучших актёра сыграют свои самые обычные роли на глазах не только публики… но и третьего.       «Шаст, я же не глупый подросток, у которого бурлят гормоны. Раз ты считаешь, что надо для дела… тогда звони», — и ведь тогда Арс выдохнул это абсолютно безразлично и искренне, а пожалел ли сейчас? Наверное, да. Он сам не понимал до конца, что чувствовал.       Но ведь не зря же выпил чуть больше положенного ещё даже до начала всего действа. И Антон тоже в стороне не остался. Важное мероприятие, много людей, поклонницы, руководство канала, свои, чужие… просто много. Ведь на самом деле это было просто немыслимо — выпить перед мероприятием на полторы тысячи человек — целых три тысячи любопытных глаз, которые сразу заметят, что что-то не так. А ведь чем ближе был тот самый роковой момент, тем больше хотелось напиться до беспамятства. Потому что на трезвую голову оказываться в этом сюрреалистичном мраке ни Арс, ни Антон не хотели. И ведь сработало — пьяненький и весёленький Арсений умело держал лицо, улыбался и плевать хотел, как свой спектакль в этот момент отыгрывал его любимый человек. Осознание ударило запоздало, когда в теле было уже гораздо больше алкоголя, а Антон, перехватив его на афтерпати в туалете, прошептал извинения за всё, что сегодня было… тогда Арсений и узнал, что вообще сегодня было. Может, предпочёл бы не знать, но не узнать не мог. Антон же тоже переживал, и отмахиваться, оставив его один на один со своими проблемами и не дав излить душу, было бы просто в такой ситуации бесчеловечно. Да и не рассказал бы Антон — сам бы прочитал потом в соцсетях. А если не сам, то всё равно кто-нибудь бы притащил.       Всё-таки алкоголь помог. И сначала, и потом, когда они праздновали этот в буквальном смысле слова оглушительный успех. Ведь зал кричал громко, овации не смолкали. И даже до сих пор отзвуки периодически вспыхивали в сознании, моментально возвращая туда. Ведь их шоу получилось, можно было расслабиться, выдохнуть, но только выдохнуть не получалось до сих пор. Что-то сжимало грудную клетку, давило на лёгкие и мешало дышать.       «Она ведь лежала на его плече…»       Очередная вспышка в голове снова перенесла в наполненный зрителями зал. Арсений стиснул зубы. Да, всё было для дела. Да, не в первый раз уже, но в первый, когда он это видел лично и был так близко. Да, всё ненастоящее, неловкое, наигранное, но почему тогда всё равно было так больно? Арс и сам бы с радостью прошёлся с Антоном за ручку, полежал на его плече, пожевал бы с ним попкорн из одного ведёрка, незаметно бы касался, а, может, даже и заметно, но только точно не здесь, а где-то в другом мире. В другой вселенной. Она же бесконечна, наверняка где-то именно так всё и было?       «Ненавижу…»       Арс сейчас сам не понимал, что или кого именно он ненавидел. Не себя точно, Антона тоже вряд ли… Иру? Да за что её ненавидеть сейчас, если человек просто выполнял свою работу? Разве что за всё прошлое… да и не ненавидеть, а так… агрессивно недолюбливать. Но нет, даже не она была причиной. Причину Арсений знал, но сейчас как будто ненавидел весь этот несправедливый мир, и заодно всех, кого не за что было ненавидеть. Даже самого себя.       Он просто сидел на диване в темноте и смотрел в стену, не шевелясь. Проживал этот день, пытался его принять, но получалось только давить в себе бурю, которая терзала изнутри и грозилась вырваться наружу. Хотелось кричать. Так громко, нечеловечески, чтобы все стёкла повылетали из рам, и чтобы с этим криком ушла боль. Но даже если бы получилось разрушить своим криком всё вокруг, эта боль бы не ушла — Арсений чувствовал, что она была сильнее. И дело было реально не в Ире, дело было в нём. Он ведь очень хотел позволить себе всё… Но это было невозможно. Не в этот день, не в этом месте. Слишком много было глаз там, слишком много глаз с ними везде по жизни, и расслабиться можно как будто бы только за дверями собственной квартиры.       Щекам стало влажно. Арсений не шелохнулся, просто упирался невидящим взглядом в стену, будто только эта точка над телевизором была способна держать его хрупкий мир в равновесии. Как будто стоило ему отвести взгляд, и вселенная бы непременно схлопнулась. Почему у них всё так тяжело? Почему ради счастья нужно обязательно страдать так, что ещё чуть-чуть, и душа вырвется из тела? Почему их любовь неправильная?       В мыслях Арсения сейчас говорил алкоголь, который от лёгкого похихикивания днём довёл до чуть ли не экзистенциального кризиса вечером. Было плохо, безумно плохо. Хотелось выть, кричать… или всё же тихо скулить, спрятавшись в самый дальний угол? Хотелось ворваться к Антону в душ, прижать к себе, убедить, что они обязательно со всем справятся, всё переживут. Хотелось, чтобы Шаст подошёл, обнял и выслушал. Чтобы именно он пообещал, что всё будет хорошо.       Только вот Антону сейчас нужно было время, Арсений очень хорошо его понимал и не хотел мешать. Не хотел навязываться, грузить своими мыслями. Шасту ведь тоже было тяжело. Возможно, даже тяжелее, чем ему. Каково это — изображать любовь с кем-то другим, лишь бы никто ничего неправильного не подумал, когда любимый человек был вынужден смотреть на это всё своими глазами? Наверное, приятного мало.       Арс прикрыл глаза и, откинув голову, закрыл лицо руками. Ладони, коснувшись внезапно залитых слезами щёк, стали влажными. Арсений дёрнулся и посмотрел в полутьме на свои руки так, словно никогда раньше их не видел. Словно это были и не руки вовсе, а клешни, тентакли… да что угодно, только не ладони со следами слёз. Как он вообще не заметил, что дал волю чувствам? Это осознание дорогого стоило, ведь остановить вырвавшийся наружу поток было уже невозможно, и чёртов алкоголь опять подсобил. Брови изогнулись, а вымученная улыбка криво растянулась на лице. Плечи дёрнулись, а из горла вырвался даже не всхлип, а какой-то истерический смешок, хотя и вовсе не до смеха было.       «А если… ему было бы лучше без меня?»       Глубокий вдох самоуспокоению не помог. Стало только хуже.       «Мы же просто… хотим любить. Мы же просто любим!»       Новая слеза медленно спустилась по щеке, а за ней сразу же вырвалась вторая. Всё ещё растянутые в полной боли улыбке губы задрожали, а уголки сами поползи вниз.       «А надо ли это всё ему? Это же… из-за меня…»       Руке вдруг стало больно. Отчаянное наваждение вдруг на миг отпустило, дав Арсению осознать, что он прикусил ребро ладони, стараясь сдержать крик, который накатывал и просился наружу. Казалось, этот крик мог бы сломать стены, вырваться наружу и унести с собой весь груз, который больно сдавливал грудь. Но он так и остался запертым, а боль в руке стала напоминанием о том, что от себя всё равно не убежать.       Всё-таки так плохо ему давно не было.       И как будто это было только начало.       

***

      Антон стоял под душем долго. Горячие струи воды должны были расслабить и успокоить уставшее после насыщенного дня тело, но они как будто пожирали душу своим адским огнём. Словно Шаст горел на костре, состоящем из его собственного отчаяния, и костёр этот не исчез бы, если бы температура воды уменьшилась. Огонь внутри был куда сильнее, чем горячие струи снаружи, и вода, сбегая вниз, оставляла на коже лишь слабый след, но не могла смыть боль, что жгла его изнутри.       Вообще отмыться хотелось. От прикосновений, от шума, от этого дня. Хотелось забыть этот день, оставив в прошлом даже всё хорошее, что в нём сегодня было. Плохого не было больше, но осадок был настолько силён, что если и был способ от него избавиться, то только жить так, как будто всё было одним большим и совершенно дурацким температурным сном.       Их премьера, их день, их шоу. Конечно, за долгожданным «Шоу из шоу» стояла большая команда людей, но для Антона было в этом всё и нечто сакральное. Чтобы он и Арсений стали ведущими вдвоём… это было вообще чем-то из области фантастики. И сколько бы ни было факторов, никто не мог Шасту запретить в шутку или не очень называть шоу их с Арсением ребёнком.       Только пошло всё не по плану. Точнее, по плану, но о настоящих последствиях этого плана для них двоих они заранее не подумали. Даже подумать не могли, что будет так тяжело. Настолько больно. До дрожи, которая сковывала тело будто бы ледяным ветром. До немого крика, который копился в горле, жёг изнутри и рвался наружу, но так и не нашёл выхода, поэтому теперь причинял невыносимую боль.       Конечно, Антон жалел о своём решении. Да, надо было прикрыть, обезопасить, показать продюсерам и не только, что всё у него в жизни нормально. Всё обычно. Пресно. Стандартно. Ничего выделяющегося и из ряда вон выходящего. Как бы ни было тяжело, надо было убить сразу несколько зайцев, но, похоже, очередью помимо нужных зацепило ещё двоих. Их с Арсением. И теперь каждый вдох отдавался чем-то острым в груди, как будто даже воздух собственной квартиры был пропитан этим тяжёлым и всё-таки причинившим боль решением.       Казалось бы, чего было сложного в том, чтобы несколько часиков поизображать с Ирой пару на публике, а потом быстренько спровадить её по своим делам? Абсолютно ничего, не в первый раз же. Да и жили они когда-то вместе, когда казалось, что какие-то зачатки чувств способны будут развиться и убить собой другие, обвившие ещё много лет назад своими корнями сердце Антона.       Шаст искренне считал, что сегодня справится. За Арсения беспокоился, но тот убеждал его, что справится сам. Не получилось. Наверное, не стоило пытаться играть, основываясь на тех давно умерших зачатках чувств, когда другие — те самые проросшие сейчас жили, цвели, но вынуждены были столкнуться с тем, с чем вряд ли столкнуться когда-либо хотели. Но ведь они же старались. Все трое по-своему старались не только держать хорошие мины при плохой игре, но и выглядеть так, будто вся эта ситуация вообще была нормальной.       Коньяк не помог. Коньяка Антон выпил много — больше, чем следовало просто для храбрости. Но всё равно раз за разом тянулся к Арсению, выпадая из своей роли идеального звёздного парня для своей вообще ни разу не звёздной девушки. Был готов смотреть через множество голов, лишь бы уловить какую-нибудь микроэмоцию Арса, напитаться ей, чтобы унять отчего-то неспокойное сердце. Чувствовал себя магнитиком, которого неизбежно тянуло к своей паре. Только вот для людей пара была совсем не та, и к ней как-то не тянуло, и приходилось ломать себя. Благо, тут уже коньяк всё-таки выручил, ведь Антон чувствовал, что на трезвую голову вряд ли бы смог. А надо было.       «Чтобы никто не узнал лишнего, надо потерпеть… А сколько ещё… терпеть?»       Шаст прислонился лбом к мокрому кафелю. День, который он хотел запомнить на долгие годы, теперь он отчаянно желал стереть из памяти, словно это была неудачная черновая рукопись. Внутри бушевал самый настоящий ураган, и хотелось свернуться клубком, чтобы спрятаться от всего мира, который просто невозможно давил. Может, надо было набрать ванну и залечь там, подумать, на пару мгновений позволить воде полностью себя поглотить… Но собственные мысли сейчас бы только сожрали, а полностью спрятаться в воде бы всё равно вряд ли удалось — уж слишком длинными были ноги, а ванна — маленькой. Даже в собственном доме как будто не было возможности укрыться от самого себя, утешиться даже простыми мелочами, которые были сейчас необходимы.       Хотелось, чтобы Арс был рядом. Антон представлял, как вот сейчас отворится дверь, как Арсений залезет в ванну, молча уткнётся носом в шею и крепко прижмётся. И это было бы лучше всяких слов. Самая мощная поддержка. Но Шаст понимал и другое — Арсению сейчас было наверняка хуже, чем ему. Ведь он сам даже уже привык к подобным выходам, принимал уже, как часть работы, но Арс… Вряд ли ему было приятно при этом всём присутствовать. И ведь сбежать было нельзя, а избежать… да, наверное, можно, ничего бы страшного не случилось, приди Антон на свою премьеру один.       «Он, наверное, и видеть меня сейчас не хочет…»       Антон чуть прибавил горяченького и тут же выронил душевую лейку. Струи воды ошпарили, это чуть-чуть привело в чувства. Было больно. Но эта боль обожжённой кожи всё ещё не могла сравниться с болью, которая сковывала сердце. Из горла вырвался отчаянный всхлип, и Антон не знал, то ли это была слишком бурная реакция пьяного тела на такое досадное происшествие с горячей водой, то ли эта самая горячая вода обрушилась на него последней гигантской каплей. Последней, но настолько разрушительной, что всё сломалось внутри окончательно.       Конечно, Арса сейчас лучше было не тревожить. Выговориться очень хотелось, обнять, почувствовать, что между ними всё по-прежнему, ещё раз попросить прощения, но Шаст понимал, что этим может только разбередить рану ещё больше. Лучше было не попадаться на глаза хотя бы до завтра. Может, завтра просто станет легче. Сегодня нужно было дать Арсу пережить этот день — один на один с его мыслями. Нужны ли были Арсению его переживания? Нужны ли были какие-то утешения? Зачем было лишний раз его тревожить? Ведь любой неверный шаг мог только сильнее разжечь этот пожар внутри. И этот пожар бы кого-то из них точно испепелил, а, может, и обоих сразу.       Кое-как домывшись всё ещё горячей водой, Антон вылез из ванны и, вытершись, обернул полотенце вокруг пояса. Зеркало запотело, но даже сквозь эту пелену Шаст различал, насколько раскрасневшимся он был. То ли от парилки, которую сам же создал в ванной, то ли от собственных эмоций, которые клокотали внутри, как кипящая вода. А эмоций было очень много. Слишком много, чтобы уместить даже в почти двухметровом человеке.       «Я пиздец перебдел и всё испортил!»       Шаст выполз в коридор с мокрыми волосами, голым торсом и полотенцем на бёдрах. Жар ванной ещё обволакивал его, но остальная квартира встречала неприятным холодом, который пробирался под кожу. Как будто бы зря он вышел. Как будто бы ему здесь были не рады.       Два зелёных глаза сверкнули из полутьмы спальни, заставив Антона дёрнуться. Конечно, как он мог забыть про Орешку? Кошечка будто бы хмурилась и смотрела на любимого котоотца скорее недоверчиво. Её хвост медленно, но довольно резко подёргивался, как будто она всё знала и обдумывала своё отношение к происходящему. Хотя, может, просто показалось? Но что-то в её поведении сильно изменилось. Орешка не спешила тереться об ноги, не мурчала, как обычно, хотя Шаста всегда как будто бы любила капельку больше. Сейчас же это совсем не чувствовалось — пушистая любимица прожигала его глазами, и, казалось, осуждала так сильно, что Антон почувствовал неприятный холодок, пробежавший по влажной спине.       Антон помотал головой, чтобы прийти в себя, но кошки уже не было на месте, когда он открыл глаза и сфокусировал глаза на том месте, где она сидела. Может, ушла. Может, это просто разыгралось воображение, а Орешки на самом деле там и не было. Шаст не хотел думать. Каждая новая мысль как будто полосовала мозг, покрывая его глубокими шрамами и при этом разделяя голову на части.       Страшно захотелось курить. Антон зажмурился, проморгался и побрёл в сторону спальни, чтобы одеться. Всё-таки на дворе стоял ноябрь, выходить на балкон в одном лишь полотенце и с мокрыми волосами было опрометчиво. Тут бы от простуды никакое остекление не спасло, ведь не мог же он курить, не открыв форточку. А курить уж очень хотелось, как будто это было жизненно необходимо.       Просто покурить, стряхнуть этот день, как пепел с сигареты, и никогда больше к нему не возвращаться. Просто терзать этим днём себя, но не дать никому знать, как сильно он разбил сердце. Да ладно день… как Антон сам своим решением сделал больно и себе, и самому дорогому человеку. Ну, может, и ещё кому-то, но остальные его волновали мало. Сейчас была важна только боль, которая их с Арсом объединяла и одновременно делала самыми далёкими людьми во вселенной, пусть они и были разделены лишь одной стеной.       «Просто дать ему пережить… не напоминать! Справиться самому. Ради него, ради… нас…»       Из погружённой во мрак гостиной послышался всхлип. Шаст замер и прислушался, решив, что ему показалось. Но нет, этот вонзившийся в самое сердце звук повторился тут же, словно всеми силами пытался убедить в своём существовании. Антон даже забыл, как правильно дышать. Он старался не издать ни звука, чтобы, может, уловить что-то ещё, и на цыпочках прокрался в сторону гостиной.       Там в темноте был Арс. Ему явно было плохо, ведь он никак не отреагировал на резко зажёгшийся свет. Арсений сидел, забравшись на диван с ногами, смотрел прямо перед собой и отчаянно кусал ребро ладони, стараясь глушить вырывавшиеся из горла звуки. Его плечи еле заметно тряслись. Сердце Антона болезненно сжалось, а сам он застыл на пороге, усиленно соображая, что же делать. Развернуться и уйти, оставив Арсения наедине со своей болью? Дать ему пережить? Да как вообще можно было оставить его одного, когда он был настолько уязвимым и сломленным?       — Арс!       От резкого движения завязанное наспех полотенце опустилось на пол прямо рядом с валявшимися там брюками Арсения, но Антону было совершенно плевать. В то же мгновение он уже сидел на диване рядом с Арсом и прижимал его к своему ещё не высохшему до конца телу. Больше всего Шаст сейчас боялся, что Арсений его оттолкнёт, пробурчит, что ему надо побыть одному и не надо беспокоиться… только вот Антон точно за эти годы выучил, что если Арсений до такого состояния себя накрутил, уходить — вообще плохая идея. Уход практически приравнивался к смерти, к разрушению всего и вся. Потому что Арс в таком состоянии пребывал крайне редко, но если уже случилось…       — Прости. Арс, прости меня, прошу, пожалуйста, блядь, прости, умоляю, — сбивчиво шептал извинения Антон, утыкаясь Арсению в кепку носом и касаясь её губами.       — Как хорошо, что ты пришёл… — прохрипел Арсений в ответ. Он хватался за Антона, как за спасательный круг, без которого бы не выжил в этом бурном и бушующем море.       — Прости меня.       — Не за что прощать. Ты не виноват. Просто будь рядом. Шаст, ты мне сейчас очень нужен.       — Тише-тише, Арс… — Антон успевал только хаотично гладить его по спине в бессмысленных попытках успокоить и заверить, что дальше всё будет хорошо. Хотя они оба знали, что не будет. Сколько ещё таких ситуаций предстоит… И всё ради них — ради их скрытых от всего мира отношений, хотя Шаст, прижимая к себе дрожавшего партнёра, пьяным мозгом понимал, что это как-то слишком дорого им обходится.       Арсений вскоре притих. Успокоился или просто устал и выдохся, но он больше не дрожал, а просто утыкался носом в шею Антона, будто нашёл в нём единственный в мире островок спокойствия и безопасности, и самому Шасту от этого было как будто бы легче. Словно собственные эмоции уже беспокоили не так сильно. Собственные эмоции утихнут, уйдут. Новый день обязательно их унесёт с собой.       — Я тебя люблю, — еле слышно пробурчал Арс Антону в шею. Шаст даже вздрогнул, но внутри словно распустилось могучее дерево, выросшее за мгновение из хрупкой веточки, которая ещё недавно грозилась сломаться на ветру.       — И я тебя люблю, Арс. Ты не представляешь, насколько сильно.       — Представляю.       Арсений поднял взгляд и попытался улыбнуться. Улыбка всё ещё выглядела вымученной, как будто сейчас другой просто не могла стать, но Антон чувствовал, как его любимый мужчина старался выразить всё, что было на душе. В уставших и покрасневших глазах Шаст разглядел маленькую искорку, полную жизни. И эту искорку питала любовь, жившая внутри. Именно любовь не давала ей потухнуть.       Арс осторожно коснулся дрожащей рукой щеки Антона, а тот довольно зажмурился и потёрся в ответ, словно большой кот. Усталость отступила пусть и не до конца, но ощутимо, да и голова как будто бы немного протрезвела. Это ещё стоило поспорить, кто из них больше был котом и лечил одними лишь прикосновениями своих мягких лапок. Шаст перехватил руку Арсения за запястье и коснулся губами. Вдохнул любимый аромат кожи и поцеловал снова, ведь просто не мог удержаться. Так мечтал об этом весь день и наконец-то мог себе позволить.       — Такое больше не повторится, обещаю, — прошептал Антон, осторожно водя носом по шее и невесомо касаясь губами.       — Никогда не обещай того, чего не можешь обеспечить. Мы ж оба знаем…       — Да, — Шаст зажмурился и, обвив Арса руками, прижал к себе. — Но давай… я не знаю, глупо предлагать просто забыть хотя бы сейчас?       — Глупо, — в голосе Арсения всё же показалась улыбка, и Антон открыл глаза, чтобы удостовериться. — Но очень хочется.       Арс действительно улыбался, улыбался искренне и уже не выглядел таким разбитым, каким Антон нашёл его на диване всего несколько мгновений назад. Искорка любви в глазах разгорелась в огромный пожар, а улыбка на лице уже не была вымученной, а самой искренней на свете, какую Арсений только мог ему подарить. Лицо Шаста расплылось в ответной улыбке само. Ну не мог он удержаться.       Антон улёгся на спину и потянул Арса за собой. Только сейчас он в полной мере осознал, что сам был голый, а Арсений и того круче — в своей розовой кепке, розовой майке-алкоголичке и розовых носках. Всё. Это было всё, и если бы не их общее чуть более чем удручённое состояние, то Шаст бы обязательно похихикал с этого странного набора в одной цветовой гамме. Арсений на нём устроился уютно и ощущался так правильно, что лежать бы так всю жизнь, не выпуская его из объятий. Было так странно, ведь Арс казался слишком хрупким, но точно был невероятно сильным, и этот контраст заставлял сердце Антона шумно стучать под рёбрами, напоминая с каждым ударом, сколько им пришлось бок о бок преодолеть… а сколько они ещё обязательно преодолеют…       — Тебе не кажется это странным? — вдруг подал голос Арсений.       — Что именно?       — Всё в целом. Ты голый и был чистый, я до душа так и не дошёл, зато Орешка там из моих шмоток уже себе убежище построила.       Шаст перевёл взгляд на валявшиеся на полу вещи, в которых зарылась кошка. Так буднично. Совершенно нормально. Так правильно, будто ничего днём и не случилось.       — Может, пойдёшь в душ ещё раз, но уже со мной? — спросил Арс, поплывшим взглядом уставившись на родное лицо с такими же поплывшими глазами. От алкоголя или огромной любви… сложно было сказать. Антон улыбнулся и осторожно снял с головы Арсения кепку, после чего погладил по примявшимся за день волосам.       — А ты… ты позволишь мне?       — Я же сам предлагаю, Шаст.       У Антона вырвался смешок. Переживания отступили на второй план, и пьяному мозгу стало хорошо. Пусть и временно, но сейчас Шаст не думал о будущем. Позволил себе хоть на миг. Он наслаждался настоящим, а его настоящим был Арсений.       И душ они вместе примут, и валяться в постели будут лениво вдвоём… или втроём, если кошка вдруг не сможет пройти мимо, а буханкой устроится где-то в ногах. А утром их снова ждёт работа… опять надо будет бежать по делам.       Этот день со временем забудется. Осядет где-то на подкорке сознания, оставляя после себя лишь еле заметный неприятный холодок, ведь в целом эта мелочь, от которой Арсения ещё немного будет потряхивать пару дней, останется лишь мелочью. А шоу — их с Антоном шоу не забудется точно.       Ведь сделано с любовью.