Рассказал

— Да ничего такого я с ней не делал… Джим пытался держаться, но голос дрожал. Тяжёлая дверь напротив, а за ней — лучше бы неизвестность, но хуже. У Свонси совсем поехала крыша. Нет, если не подбирать слова — он просто ёбнулся. Очевидно, что такому человеку нельзя давать топор. Кем он себя вообще возомнил? Мужик, который ничего не добился в свои…сколько ему там? Сорок? Шестьдесят? Джим пытался высчитать также, как считают по надписи на могилах. — Я всё знаю. — Да я серьёзно! — А я, — начал Свонси, и его шаги примкнули к двери, — всё знаю. Вот поэтому Кёрли и был капитаном. Потому что не слушал истеричку, у которой на первом месте дырка. Вот, правильное поведение, за которое должны давать премию. В конце концов, спокойствие на корабле — главная задача. А Свонси эту задачу топтал. Был смысл оправдываться? Наверное. А желания всё равно не было. Ну, скажет Джим жалобно «извини», это что-то изменит? Перед Свонси бы извинился с натяжечкой. А перед Аней… — Да она сама попросила. — Рот закрой нахуй. — Она сама даже закрыла дверь. Тишина. Значит, поверил. Ведь так? — Клянусь. Может, переборщил слегка, но я ж тоже давно без… Дверь тряхнуло. А за ней, казалось, дрогнул и пол. Удар был один, секундный, но комната тряслась так, словно Свонси пробил трещину в корабле. Грохот, лязг, и слова уже не работают. Никогда не работали. Ему же сейчас… Джим вдохнул полной грудью, но вдох не ушёл дальше горла. Потяжелел, и только потом гирей рухнул в живот. Его сейчас грохнут. Ему сейчас ударят в голову. Почему-то конкретно, именно в голову, и никуда иначе. А куда бежать? Комната маленькая. Только кнопки, руль и шкаф. И ответственность. И шкаф. Да. Шкаф. Точно! Только плечи у Джима не маленькие. И всё, что ниже плеч. Он жалобно провыл, мечась от места капитана до места, как называл, «запасного». Но следующий удар выбил остаток разума. Джим распахнул дверцу шкафа. Пистолет. Нет, руки дрожат. Кода не знает. Сразу в шкаф. Внутрь. Залезть и ждать. И похрен уже, что будет. Залезть и ждать. Полка тяжёлая. Но съёмная, как и у всех таких шкафов. Уместиться сложно. Но можно. И снова грохот. И дышать тяжело. И спать хочется. И чтобы похвалил кто-нибудь хочется, потому что в шкаф залезть получилось, пусть стенки и давят на плечи. Дышать нечем. Он согнулся, вжавшись спиной. Плечо оказалось выше виска, в ребро упирался локоть. Но ящик на коленях, пальцы на коде, а код…где угодно, но не в голове. — Я тебе сейчас устрою. С грохотом дверь открылась. Свонси злобно дышал, сопел, как эта противная порода собак. Хрип, стук, а ещё запах пота. Тяжёлые шаги сначала у стола. Слева. Потом справа. Видимо, Свонси наклонился, но Джим не видел даже линии света. Брось это. Нахрен. Всё равно найдёт. Так, код. Допустим, 911, как служба спасения. Нет? Сука. Мест, где искать, больше не было. Шаги приближались к шкафу. Тяжёлые. Свонси переваливался с одной ноги на другую. Теперь даже ноги его казались огромными. Два штыря на коленных чашечках. Две колонны. И гигантская туша, которой ничего не стоит держать топор. Цифра 7 похожа на топор. Допустим, три раза. 777. Тоже нет. Тварь. Кто придумал эти коды? И сколько у него вариаций? А попыток сколько? Шкаф затрещал от удара. Джим подскочил, сдержав вопль. Зато ящик тряхнуло тоже, и в мгновении тишины стало заметно — на «7» звучит какой-то щелчок. Всё-таки первая цифра. А вторую подобрать не так сложно. Сообразительность. Один. Два. Три. Не то. — Ну чё? Ты в прятки со мной играть взялся? Четыре. Последняя цифра тогда… Дверь распахнулась. Джим вжался в спинку шкафа, мокрый и бледный, как губка. Он вытянул пистолет, но прицел ходил мимо. Прежде чем смог сосредоточиться на выстреле, почему-то увидел Дайске. Сквозь стук в висках прорывался голос. Мутный и приглушённый. Джим не спешил вставать — наоборот, беспомощно двигал ногами, загоняя себя вглубь шкафа. Это несуразное положение согнуло локти и спину. Стало холодно, и рукоять пистолета оказалась испачкана потом. — Где… — А? — Свонси… Где? Это должно было звучать громче. Не получилось. Горло не поддавалось, голос лишь резал подобием хрипа. Закашлялся и повторил. Снова неудача. Зато стало лучше слышно Дайске. «Я вас обыскался, блин», бла-бла-бла, прочая хрень. — Он спит ещё. Джим схватился за дверцу. Вскоре показалась его голова и, спустя минуту, всë тело. Пустой коридор блестел…чем-то. Что это? Пена? Тянуло тошнить, но Свонси здесь нет. А если он сговорился с Дайске? Нет. Зачем? Или да? Но зачем? — Он меня чуть не грохнул, — вырвалось. — Когда? — Только что. Он мне…топором, — тело дрожало, но с пистолетом не страшно. Взгляд Дайске застрял на дуле. Джим сглотнул. Желудок жгло, — охуеть. Он про Аню мне начал… — Он молчал. Прямо…вообще. Правда. Храпит только. Да хрен там. Спящий носится по кораблю? Кому-то нужно быть внимательнее. Вот поэтому-то Джим и капитан. Теперь. Потому что он знает, куда идти, куда смотреть и что делать. Ноги вели в коридор. Также опасливо, но с нотой смелости. Свонси ушёл. Испугался. Пусть сидит и бухает. Ему делать-то больше нечего. И как его взяли на корабль? Нестабильное говнище. Хотя, просто «говнище», без высоких слов. — Он мне…представляешь, сказал, что убьёт. И что всё знает. А я то тоже всё знаю. Как будто непонятно, что она сама хотела. — Капитан… — Если бы не понравилась, сразу бы всем растрепала. А так, ждала долго. Вот, ты у неё спроси, каково… — А-ага. Потом…как-нибудь, — Дайске будто не до конца понял. Да ну, подросток и не понял? Или сколько ему? В целом, плевать, — Может, приснилось? Они недолго пялились друг на друга. — В о-общем! Зачем я подошёл. У вас же есть код? От подсластителя и другого. — Ну? — Можно? — Зачем тебе сладкое? — Д-да я в целом! Есть хочу. Проныра. Ну, будет тебе. Автомат цел, но ничего не выдаёт. Приходится тыкать сканнером, вводить код то из меню, то наугад. Ничего. Дайске не выглядит голодным, но живот у него ноет. Этот тупой звук. Когда дело доходит до демонстрации, эмоции там, боль, в голове появляется слово «специально». Люди кашляют специально, чтобы все знали, что они болеют. Плачут специально, чтобы жалели. А когда урчит живот сказать «специально» не получается. Дайске же не маг. Раздражает. — Ну, чё мне сделать? — Не знаю. Между делом за столом оказывается Аня. Местечко напротив. Прежде чем завязывается разговор, становится темно. А потом всё как на постерах: Полли говорит, Полли говорит, Полли… Аня поднимает нож, и Джим застывает в ужасе. Что-то громко говорит «это уже было», но было не так, совсем. В попытке увернуться от лезвия, он ëрзает и убирает ноги. Но стол неподвижен, а лодыжка слишком большая, чтобы еë убрать. — Дайске! Мы же друзья с тобой, да? А? Дайске! Его хватка гораздо крепче. Свонси держит с другой стороны, и разница не ощутима. Сильные тяжёлые руки. Плечам больно, мышцы сжёт, а тошнота разъедает желудок. Нож оказывается над коленом, но удар приходится на живот. Крик. Джим кричит, запрокинув голову, и звук не расходится. Будто вопит в воду. Кровь идёт, но…совсем не больно? Он растерянно поднимает взгляд, рассматривая Аню. Перед глазами картины одна хуже другой: вот, Джима съедают заживо. А вот выталкивают в открытый космос. Потом — хуже — прикладывают лицом к Солнцу. Это невозможно. Это невозможно, Джим. Заткнись нахуй. Закрой свой рот. Когда Аня отрезает кусок, Джим вспоминает детство. Пытается давить на жалость самому себе. Но мысли никто не слышит, и грустная история остаётся далеко внутри. «Я жертва» остаётся «я жертва». Всегда был таким. Запрокинув голову, он натыкается на Керли. Целого и живого. Картинка заката добивает электронным светом часть его щеки, подкрашивает жёлтым, но не поджигает. Привет. — Тебя даже не волнует, что тебя съедят. — А меня съедят? — Нет. Половина живота Джима отрезана треугольными кусками. Аня раскладывает их на тарелки. — Ты не будешь расстроен, даже если умрёшь. — Жизнь такая, — он лениво наклонил голову, но вздрогнул, наткнувшись взглядом на дыру в голове Свонси. И правда, «жизнь такая». И смерть такая. Ничего не поделать. Если хотите ныть, что хотели жить, это в другую дверь. — Джим. — А? — Ты ведь хочешь, чтобы никто не узнал? — Все уже знают. — Нет, — Кëрли кивает в сторону экрана. Солнце. Земля. В груди что-то болезненно ëкает. Почему? Земля и Земля. У него никого нет на Земле. — Лучше исчезнуть, чем оставить плохой след, — продолжает Кëрли, — тебе не жаль. Ты боишься, что тебя запомнят, как урода. Я не урод. Никогда не был. Я ошибся. Я ошибся. Разок. Бывает. Я не хотел. Не специально. Я не хочу быть посмешищем. Я не хочу, чтобы все ненавидели меня, Кëрли. Джим хватается за рукав. Плечо Керли широкое и твёрдое. Пальцы скользят, но не падают. Непривычно снова его трогать, и ткань, и целостность мышц, кожи и мяса. — Я хороший парень. Я хороший друг, Кëрли. Так на могильном камне и записать. Хотя, может, и правда. Почему бы так не сделать? — Ведь никто не узнает. Да? Джим запрокинул голову, всхлипывая. На потолке только потолок. И ничего больше. Холодно. И страшно. И умирать страшно. Но самой смерти он уже не боится. Только момента после. Хуже пустоты только продолжать мыслить. После смерти нельзя убить себя снова. Что, если он сможет наблюдать за тем, что будет? За тем, как его ненавидят в шесть раз сильнее. В шесть раз сильнее чего? Джим воет. Он никогда не плакал, выл только. И Керли заставал его за каким-то животным хрипом. — Это не я. Вдруг его голос звучит иначе. От отчаяния он приходит к гневу; в холодном свете корабля черты точатся, будто оцарапанное железо. Свонси простовато тычет в тарелку вилкой, жуёт и чавкает, а Аня смотрит внимательно, вздрагивая, когда кто-то начинает говорить. — Только, блять, посмей кому-то сказать. *** Когда криокапсула оказывается найдена, и Кëрли медленно приходит в себя, каждый день его беспокоит только одно. Странный звук, средний между сквозняком и воплем. Но, когда видит Джима, он такой же спокойный и колкий в словах. — Ну, больно тебе? — Ещё как. — И мне больно. — Но ты ведь друг мне, да? — Джим, — Кёрли медлит, — я рассказал.