Нелюбимая

      В мягком свете свечей старое золото нестерпимо тяжелого ожерелья блестело особенно надменно. Яркий, выпуклый рубин выглядел темным и громоздким, словно клещ, насосавшийся её крови до отвала и, наконец, отцепившейся от её шеи. Старое ожерелье было на редкость увесистым, почти как вериги. Ювелир не обманул заказчика, кем бы он ни был, не украл ни унции проклятого металла. Носить такую качественную работу целый вечер на шее было ни чуть не легче чем раньше таскать в руках корзину с грязным бельем…       Рядом с извивавшейся змеей цепью с крупными как для кандалов звеньями Гвеневра положила корону. Тяжелый венец несчастной королевы Камелота. Края короны сдавливали её голову словно кованный обруч бочонок с дорогим вином. Как будто пытались лишний раз напомнить ей, что этот атрибут власти был создан вовсе не для нее. Не для таких как она... Ведь головы девиц благородного происхождения были изящны, черты их лиц утонченны, волосы послушны и гладки; она со своим широким лбом и густой неукротимой копной кудрей, куда ей…       В конце каждого такого вечера королевский венец так сильно натирал ей виски, что она боялась лишний раз двинуть головой: переживала, что кровавые следы от врезавшихся в кожу краев станут заметны всему двору. Королева не может позволить себе неподобающий вид, королева должна сохранять фасад любой ценой. Теперь поддержка благопристойного вида — это вся её жизнь. Лицемерная маска спокойствия превратилась в её второе лицо. Проклятый фасад!       После каждого королевского приема, ей приходилось прятать раны под цепочку с гранатами — самое легкое украшение из её обширной коллекции. Кулон с изумрудом, серьги с сапфирами, браслеты из янтаря, гребень инкрустированный аметистами, перстни разных форм и размеров — все это хранилось в кованном ларце с вычурным искусным рисунком, подсвеченным яркой позолотой, сверху прикрыто тонкими кожаными перчатками, на запястье, которых золотой нитью вышит герб Пендрагонов. Это не просто символы её нового статуса, это кирпичики, из которых строится её образ. Атрибуты власти, доказательства сбывшейся мечты.       Когда-то она штопала свои грубые льняные платья, изнашивая их до истирания волокон, берегла каждое и гордилась своим искусством ставить заплатки. Теперь её шкаф ломился от новых дорогих нарядов. Зеленый атлас, гладкий как воды лесного пруда в безветренную погоду, вечно норовящий соскользнуть с её женственных телесных округлостей; плотный красный бархат, надежно обвивавшийся вокруг нее, как искусно подогнанный доспех. Теплая, ажурной вязки шерстяная мантия, окрашенная в царственный пурпур, призванная создавать иллюзию королевского спокойствия. Невероятно мягкая меховая накидка из горностая, под которой так приятно прятаться в снежный день, зарываться лицом, ощущая легкую ласку, кутаться перед сном, представляя, что это объятия любимого и любящего мужчины.       Мех — свадебный подарок Артура. Поначалу ей казалось, что он хранил его запах, память о прикосновений его теплых сильных рук с шершавыми от застарелых мозолей широкими ладонями… Накидывая его на себя перед сном, ей нравилось представлять, что это муж её обнимает… Слугам она всегда говорила, что носит мех, в покоях, потому что сильно мерзнет и просила перед сном топить камин жарче.       Ее комнаты были такими большими. Казалось они были рассчитаны на присутствие хотя бы двух человек, хотя бы иногда, но она была здесь одна. Одинокая, ненужная и нелюбимая королева. Жалкая неудачница, вздумавшая желать невозможного...Вот плачь теперь, и жалей себя.       Она должна была бы быть счастлива: случилось невероятное! У нее есть все о чем она никогда не просила, о чем боялась мечтать, чему в глубине души всегда завидовала. И будет все, что ей вздумается пожелать. Казна полна, ведь королевство процветает, а королева скромна и рачительна, хоть король и щедр на подарки и никогда не отказывает ей в удовлетворении маленьких, женских прихотей. Она уже имеет не мало и может получить все, что угодно, кроме одного, самого важного — своего мужа, своего Артура, того Артура, в которого была влюблена, того, который любил ее... Артура, которого она мечтала однажды назвать своим… ***       Она не понимала, когда все на самом деле закончилось. Когда она, влекомая остро полыхнувшими старыми чувствами, как охваченная безумием пошла на ночное свидание с так неожиданно воскресшим из мертвых Ланселотом, её верным рыцарем, её незаживающей раной на сердце, её первой любовью? А может быть много раньше, когда Артур пробрался тайком в логово разбойников, похитивших её вместо королевской воспитанницы, чтобы обнаружить, что оказался не единственным претендентом на роль её спасителя? А может, когда она плакала навзрыд у погребального костра, символически прощаясь с благородным героем, не вернувшимся домой. Горе застилало глаза, боль потери раздирала душу в клочки, а чувство вины так душило, что только несколько дней спустя она смогла наконец прийти в себя и вернуться к работе. Глупо было думать, что Артур этого не заметил…       Когда он её разлюбил? Это был вечный вопрос, изводивший её бессонницей, заставлявший строить бесконечные догадки. Однако самый популярный в её голове ответ был самым унизительным — после первой брачной ночи. Это было больно, неловко и... холодно. Словно каждый из них, улыбаясь другому, говоря общепринятые вежливые словесные формулы, преодолевая природную скромность, играл какую-то роль, на самом деле представляя себе рядом кого-то другого.       Гвен знала чья тень всегда стояла у нее за спиной, готовая проскользнуть в её сны, смутить, всколыхнуть горькие воспоминания о разбитых надеждах…, а о ком мечтал молчаливый, предельно собранный и сосредоточенно сопящий во время их первой близости Артур, она и представить тогда не могла! Лгунья, все она могла, просто не хотела даже допускать мысль о таком! По щекам снова побежали непрошеные слезы...       В прежние времена Артур был принцем, по которому с ума сходили все девушки королевства и вереница иностранных принцесс. Даже юная Моргана, тогда еще не ведавшая о кровном родстве, ожидала от него знаков внимания и расстраивалась, если оставалась обделенной комплиментами и улыбками надменного блондина. Уже тогда Гвен должна была все понять, заподозрить, но была слепа, как все эти заморские благородные девицы… Но в отличии от них у нее было оправдание: Артур ухаживал за ней. Тайно, почти незаметно, скрываясь ото всех, оберегая этот секретный роман, как мог.       Гвеневра все еще помнила эти их робкие, нежные, практически невинные поцелуи, переглядывания и легкие, едва заметные касания пальцев во время королевских приемов и обедов. В краткие минуты уединения с ней он всегда был немного смущен и растерян, как будто не знал, как ему нужно себя вести, вечно делая выбор между тем, что достойно его как рыцаря, как принца, и что хотелось бы ему как молодому мужчине наедине с возлюбленной.       Чувствуя спиной взгляд чистых голубых глаз в коридоре, она всегда улыбалась, ощущая как душе у нее распускается что-то большое и теплое. Ведь это же все было по-настоящему, не приснилось же ей! Их первый поцелуй такой страстный, обжигающий! А потом его взгляд такой ошарашенный, словно он был удивлен своим поведением и уже пожалел о том, что только что сделал... Нет! Артур любил ее! Защищал, ревновал, просил её о браке, говорил, как она важна для него, уверял, что хотел бы, чтобы она была рядом. Как же так вышло, что теперь она проводит вечера и ночи совершенно одна, в этих слишком просторных покоях, на этой смехотворно огромной кровати?       Качественно взбитый матрас едва ли прогибается под весом её небольшого тела, плотные простыни никогда не сминаются после сна, а тяжелое одеяло кажется и не умеет соскальзывать на пол. И всего раз со времен свадьбы голова Гвен спала не на этой невыносимо мягкой подушке, а на твердом и чуть бугристом от мышц, мужском плече, чувствуя тепло от лежащего рядом тела.       Она устала после приема, ступни гудят от слишком узких башмаков, мышцы ног опять свело от неподвижного сидения, как сводило уже несколько раз за вечер. Артур увлеченно обсуждал со своим гостем очередной проект мирного договора, а пригласить королеву на танец в присутствии короля никто не посмел, как всегда. Она сидела по правую руку от мужа, весь вечер улыбалась и смеялась грубым шуткам их гостя, изнывая под весом своих украшений.       Она думала, что уснет едва коснувшись головой подушки, но нет! Не смотря на усталость и боль, она лежит на своей слишком большой для одного человека кровати, на которой она до сих пор даже не знает, как положено правильно спать, и слезы катятся из глаз безостановочным потоком. Жалость к себе и одиночество изливаются из её души солеными ручьями, увлажняя сверх меры тонкую ткань изящной ночной рубашки на её никому неинтересной пышной груди… ***       Гвен не была невинной глупышкой, какими воспитывали благородных дам. Много раз приходилось ей слушать как служанки обсуждают свои бурные отношения с молодыми мужьями, или с любовниками. Случалось ей и неожиданно натыкаться на милующихся влюбленных в темных коридорах старого замка. Помнит еще, как ждала, что однажды Артур затащит её в какую-нибудь тихую галерейку, или в ту темную нишу под дальней лестницей северной башни. Сердце сладко замирало от непристойных фантазий и надежд быть обласканной, осыпанной горячими, страстными и настойчивыми поцелуями, почувствовать себя по-настоящему желанной… Но её тайный поклонник всегда был сдержан и не требовал большего, чем то, что у них уже было. Она-то, дурочка, думала, что из-за благородства намерений и чистоты души…Гордилась тем, что он не видел в ней простую горничную, девицу доступную для развлечений.       Она тихо всхлипывает вспоминая, как ждала Артура на следующую же ночь, после их первой, надеясь, что в этот раз они будут уже не так скованны неловкостью, и смогут, хотя бы немного насладиться телесной близостью. От опытных в брачных делах кухарок и прачек, она не раз слышала, что с практикой все меж супругов становится лучше. Она воображала, что вчера он был так молчалив и сдержан, потому лишь, что боялся причинить ей лишнюю боль, шокировать слишком сильно новизной ощущений.       Слегка захмелевший на свадебном пиру, растрепанный, немного вспотевший он пришел к ней в покои в их первую ночь в светлой шелковой рубахе, которую так и не позволил снять. Ей так хотелось избавить его от этой самой белой тряпки! Почувствовать ладонями гладкость кожи на спине, запутаться пальцами в густой поросли на груди, проследить за золотистой дорожкой из волос, настойчиво стремящейся вниз от пупка!       Она приняла ванну, умастила тело ароматными маслами из восточных краев, расчесала свои тяжелые кудри, красиво разложив их по плечам, надела самую тонкую и нескромную ночную рубашку из всех, что у нее были и принялась ждать. Она ждала до рассвета, а потом первый раз заплакала здесь, почувствовав себя невыносимо одинокой в этой гигантской кровати в этой уже ставшей холодной комнате. Заснуть помогла только накидка.       Проснувшись в полдень, с опухшими от слез глазами, она узнала, что её молодой супруг отправился в поход спозаранку, получив вечером дурные вести о нападениях каких-то банд на крестьянские поселения на северных границах. Королева впервые осталась сторожить трон и присматривать за королевством в отсутствии своего неугомонного рыцаря-короля.       Государственные дела отнимали все её время, успешно отвлекая от сердечных драм. Старые советники Утера делали вид, что признают её новый статус, плетя за спиной интриги и злословя о бывшей горничной, ставшей супругой молодого монарха. Осторожная, отважная, внимательная Гвен на практике постигала тонкости придворной жизни, взвешивая каждое слово, выверяя каждый шаг, боясь ошибиться, а ошибаясь, училась сохранять невозмутимый, снисходительно высокомерный вид. Она по чуть-чуть, по кирпичику строила свой фасад уравновешенной и гордой правительницы, пряча за непроницаемой маской свои чувства и переживания. Но каждый вечер она проводила у окна в тронной зале, глядя на городские ворота, в тревожном ожидании, что вот-вот её любимый муж-воин вернется, а сердце её сковывал страх, что больше она никогда его не увидит.       Артур вернулся под вечер восьмого дня, уставший, раненный в плечо, но довольный итогами похода. Она выбежала навстречу отряду на крыльцо замка, быстро спускаясь по сырым от дождя ступенькам. Не смогла совладать с собой, так хотелось оказаться в его объятиях! Сердце замирало от предвкушения встречи!       Король спешился, улыбнулся устало, приобнял её слегка за талию, поцеловал в висок, переместил руку под её локоть, помогая подняться вверх по лестнице, тут же начав отдавать распоряжения своей свите и дворцовым слугам. Позади них словно слишком неловкая и то и дело путающаяся в собственных ногах тень, создававшая много шума и тащившая ворох вещей, поднимался Мерлин. Король бросал на своего слугу притворно раздраженные взгляды, дразнил и улыбался дерзким ответам на свои подначки.       Ужин был тихим и совсем не таким уютным, как она надеялась. Она расспрашивала о походе, Артур неохотно делился подробностями и сетовал на ворох бумаг, выросший на столе в его покоях, пока его не было, в пол уха слушал о прошедших за время его отсутствия событиях, полученных новостях и дворцовых сплетнях. Прислуживавший им Мерлин тоже был молчалив.       Ночью король снова к ней не пришел. «Усталость и рана», — подумала Гвен. И на следующую ночь тоже. «Бумаги», — успокаивала себя Гвен. Через две ночи, снова проведенных в одиночестве, единственной причиной, казавшейся ей правдоподобной, была «какая-то бесстыжая потаскушка», которую по дворцовому этикету полагалось называть красивым словом «фаворитка».       Вооружившись свечой, накинув поверх своей самой целомудренной ночной рубашки шерстяной плащ пурпурного цвета, Гвен набралась храбрости и посреди ночи пошла к своему королю, готовая прорываться сквозь стражу и закатить Артуру сцену, не как оскорбленная королева, а как влюбленная, сгорающая от ревности молодая женщина, ждавшая его все эти долгие годы, хранившая верность и чистоту для него и отвергнутая как ненужная игрушка после первой же игры!       Мало кто ориентировался в замке лучше бывшей горничной, она появилась в коридоре ведущем в покои Артура быстро и неожиданно, предвкушая удивление стражников, смущение мужа, застигнутого на горячем и покрытые стыдом унижения щеки его любовницы.       Она так долго придумывала, что скажет страже, что даже растерялась, когда обнаружилось, что стражи-то никакой у двери покоев короля нет. Сделав пару успокаивающих вдохов, осмелевшая от своей удачи, она ворвалась в комнаты монарха, распахнув дверь без стука, только чтобы обнаружить Артура, одетого в старую, льняную, красную рубаху, сидящим за столом, покрытым бумажными свитками, и чинящим гусиное перо изящным ножом.       Не ожидавшая такой невинной сцены королева потеряла дар речи от удивления и облегчения. Камень упал с души от осознания, что за завязанным на плотные витые тесьмы балдахином заправленной кровати не прячется тайная соперница. Но сердце екнуло от того, как Артур на нее посмотрел. Она не могла не заметить каким нетерпением и радостью загорелись его глаза, когда он поднял на нее взгляд, и как они тут же потухли, снова сделав его лицо серьезным и сдержанным. Брови слегка вздернулись. Губы, едва начавшие растягиваться в улыбке, остановились на полпути.       — Гвиневра?       В его голосе сквозило легкое, едва уловимое удивление, скрытое под официальной почтительностью.       — Артур! — она замялась, нервничая, не понимая, как ей следует поступить. Он был занят, но разве это не её долг следить за тем, чтобы он берег себя, не пренебрегая сном? Нервные руки принялись теребить завязки мантии. Как бы случайно накидка развязалась, съехав с одного из плеч королевы. Она уже тысячу раз пожалела, что одела именно эту дурацкую закрытую ночную сорочку. Она ждала, что муж поддастся на её не особенно искусную попытку быть соблазнительной, встанет, подойдет к ней, подхватит на руки, целуя, отнесет на постель. Это все казалось было бы так естественно! Но он продолжал сидеть за столом, и быстро окинув её незаинтересованным взглядом вернулся к заточке пера. Гвен чувствовала, как её щеки запылали от досады и разочарования.       — Ты что-то хотела?       — Да!       — Что? — он снова поднял на нее взгляд, смотря с вежливой заинтересованностью.       Она молчала, чувствуя себя до крайности глупо, не зная, как подобрать слова.       — Что-то случилось?       — Нет! Я, я просто долго не могла заснуть, думала, что прогулка по замку мне немного поможет.       — Обратись к Гаюсу, пусть даст тебе средство от бессонницы. Если не возражаешь, я хочу закончить с этим проектом реформы зернового налога сегодня.       — Я могла бы тебе помочь, — робко предложила она.       — Спасибо, но я уже почти закончил. Спокойной ночи, Гвеневра.       — Спокойной ночи, Артур.       Вот и всё. Дверь закрылась за ней, едва скрипнув. Завязав свою накидку, с пылающими от стыда щеками, чувствуя как слезы зреют в уголках глаз, она уже собиралась вернуться к себе, как вдруг задумалась: не слишком ли поспешно муж её выпроводил? И вряд ли просто так отпустил стражу? Ревность снова протянула свою острую клешню к её истомленному женской тоской и пренебрежением сердцу, и вместо того, чтобы пойти в свои комнаты, королева притаилась за колонной в самом дальнем конце коридора.       Свеча не успела оплавится и на треть, как она услышала шаги. Вдоль по коридору, тихо ступая, кралась знакомая долговязая фигура с вихрастой головой и чуть оттопыренными ушами. Гвен узнала бы эту тень из сотен других. Мерлин! Она прикрыла ладонью свечу, вжалась в стену. Молодой слуга был лишь в сапогах, длинной холщовой рубашке и тонких нательных штанах. Подойдя к двери Артура, он чуть постоял на месте, прислушиваясь, внимательно огляделся вокруг и тихо скользнул внутрь. Через пару мгновений на двери щелкнул засов. Звук гулко пронесся по тихому коридору.       Гвен разочаровано выдохнула. Должно быть Артур послал кого-то разыскать и разбудить своего слугу, а уставший от дневных забот Мерлин, никак не хотел просыпаться. Королева ждала, что тот скоро удалится с новой кипой распоряжений на завтрашнее утро, но слуга все не выходил, хотя свеча в её руке догорела уже на половину.       Королева, повинуясь внезапному порыву подкралась к двери и прижалась ухом к щели, надеясь разузнать о чем же так долго говорит король с Мерлином, но все что удалось расслышать это тихие, приглушенные толстой древесиной стоны. Очень похожие на те, что она слышала в свою первую брачную ночь от своего мужа…       Осознание словно ледяной водой окатило её с головы до ног. Не было у нее в замке никакой неизвестной соперницы, ни опытной коварной соблазнительницы из числа придворных дам, ни юной смазливой простушки из служанок, которую можно было бы отослать подальше, подкупив деньгами и украшениями, или выставить в невыгодном свете. У её короля не было любовницы, занявшей её место в его сердце и на его ложе, у него был фаворит. Мерлин! Его Мерлин, с которым он бог знает сколько мог быть в этих отношениях, о которых никто не подозревал, о которых она даже в самые свои отчаянные минуты не могла и помыслить. Слуга, советник, самый близкий друг, и по-видимому уже больше чем друг…       Горячие слезы душили, застилали глаза. Свеча погасла от резкого дыхания! Она ворвалась к себе в покои и рухнула на свою холодную постель. Она поняла, наконец, что она не нужна Артуру, что она не любима и не желанна. А была ли когда-нибудь любима? Хоть когда-нибудь?!       Она оказалась в ловушке, из которой самой ей не выбраться, а помощи ждать не откуда!       Получила свой высокий статус, власть, личную прислугу, шикарные платья, прекрасные украшения, дорогие меха, изящные вещицы, возможность спать до полудня и пировать до утра, наслаждаться самыми вкусными блюдами, пробовать самые изысканные вина, принимать поклоны от знатных вельмож и комплименты от почетных гостей, но утратила смысл всего этого. Их любовь с Артуром, та трепетная романтическая привязанность, пережившая столько испытаний и тайно, связывающая их друг с другом столько лет, теперь, когда её уже не нужно было прятать и оберегать от чужих глаз, внезапно исчезла, словно сгорела на этом испепеляющем одре роскоши, на ярком свету всеобщего внимания! Он больше не был её Артуром, хотя теперь у нее были все права на него, он больше не принадлежал ей…       Такой теперь и будет её жизнь, она будет показывать надменное лицо, поддерживать иллюзию незнания, демонстративно наслаждаться своими привилегиями, занимать свое место в совете, управлять замком, следить за пополнением запасов и качеством работы слуг, нарочито вежливо улыбаться гостям и придворным, милостиво внимать чужим речам, хранить фасад, тихо всхлипывая по ночам в подушку, от понимания того, что он не придет, но не имея сил перестать ждать… И, конечно, она будет стоять у окна, молится за него всем известным ей богам, считая дни, до его возвращения из очередного похода, надеясь, что он вернется живым. Будет ждать как позабытая возлюбленная, более нелюбимая, глотая комок, учась сдерживать слезы.       Какой горькой оказалась эта сбывшаяся мечта. А ведь она так верила, что после её возвращения из изгнания все беды для них, как для пары, останутся позади. Она так тосковала по нему, так надеялась на счастье, так любила, так хотела подарить ему сына-наследника. ***       Как обычно Гвен все свое горе носила в себе, даже с юной Сифой, своей новой горничной она не позволяла себе делиться. Всегда отпускала её раньше положенного времени, чтобы та не узнала, что муж не приходит к королеве по ночам, не пускала ненужных сплетен.       Артур был занят своими амбициозными планами по объединению пяти королевств в мирное сообщество, донесениями своих патрулей и дозорных, поисками постоянно появляющихся в Камелоте лазутчиков Морганы, и, конечно, своим романом. Как сложно было ей не замечать теперь того, как король все время ищет в комнате глазами своего слугу. Как теплеет его взгляд, когда они смотрят друг на друга, как он прикрывает ладонью рот, поглаживая не отросшую под носом щетину, пряча от посторонних глаз улыбку. Разумеется, она должна была не обращать внимание на то, как от этих улыбок загорались румянцем кончики ушей и щеки молодого слуги, становясь опасно близки по тону к алым плащам рыцарей Камелота.       Ей не полагалось задумываться над тем, как часто они остаются наедине. Предполагалось, что она в упор не видит припухших губ, растрепанных волос, раскрасневшихся лиц, съехавших на сторону шейных платков и рубашек, наброшенных впопыхах швами наружу. Она должна была оправдывать опоздания короля на совет срочными, не терпящими отлагательств делами, зная, что ей придется барабанить в закрытую дверь со всей силы, чтобы разбудить хотя бы одного из спящих за ней.       Ей нельзя было оспаривать необходимость личного слуги абсолютно всегда быть рядом со своим королем…Никто не считал странным, что ему, бесполезному в бою, неуклюжему и часто попадающему в переделки следовало сопровождать Артура везде и всюду, она не могла ставить под сомнение разумность этого порядка... Ей надлежало не замечать, что муж – искусный охотник и меткий стрелок, то и дело отправляясь в свои быстрые вылазки на охоту в погожий денек, в которые он, ускакав чуть свет, чтобы приехать обратно лишь после заката, и взяв с собой только верного Мерлина, возвращался без какой-либо добычи, но в самом приподнятом настроении.       Она предпочитала уходить с пиров не дожидаясь их официального завершения, вежливо, но быстро попрощавшись с супругом, гостями и придворными, тихо выскальзывать из пиршественного зала. Даже если еще не устала, даже если не собиралась ложиться спать. Это было ей нужно, чтобы избежать быть свидетельницей сцены, которую она столько раз наблюдала в прошлом. Как Мерлин, подхватывая Артура под руки, помогает ему перебравшему хмельных напитков подняться из-за стола. Как рука рыцаря легко освободившегося из неумелого захвата слуги сначала ложится тому на плечо, но затем начинает медленно соскальзывать вниз, двигаясь вдоль спины. Чем дальше от дверей пиршественного зала, тем ниже оказывается рука Артура. Постепенно добравшись до талии Мерлина она замирает там, найдя наконец опору. Тут обычно кто-то из них спотыкается и рука, как кажется случайно, соскальзывает ниже, только чтобы быть подхваченной и водруженной на прежнее место. Кто знает сколько шатких ступенек и скользких каменных плит находят эти двое по пути в покой короля? Гвен не хотела этого знать, как и то, после какого раза Мерлин перестает возвращать руку якобы пьяного Артура себе на талию.       Они с мужем никогда не договаривались, что не будут завтракать вместе, но жили, так, словно условились, что утром у него в расписании места для нее нет. А вот непродолжительный обед с Артуром, во время которого они обычно увлеченно обсуждали дела, был частью её ежедневной рутины. Редкие поздние ужины вдвоем в королевских покоях, когда им прислуживал один только Мерлин часто превращались в неловкую постановку, где каждый участник вел себя неестественно, натянуто улыбаясь, принужденно веселясь, неся какую-то малозначимую чушь и надеясь поскорее закончить это представление. Гвен всегда казалось, что она второстепенный персонаж этой нелепой пьесы, которому и невдомек в чем смысл основного действия. Как будто главные герои вели безмолвный диалог на языке понятном лишь им двоим.       Однажды во время такого ужина оставив на столе письмо, которое не успела прочитать, и вспомнив о нем, уже выйдя из покоев короля, но едва дойдя до лестницы, она вернулась. Но после того как, приоткрыв дверь, мельком углядела светлую шевелюру Артура с запутавшимися в ней тонкими пальцами, склонившуюся над темноволосой головой, посаженного на стол среди неубранных тарелок и заключенного в королевские объятия Мерлина, как ужаленная выскочила в коридор. У Гвен хватило достоинства и силы воли не бежать оттуда прочь, сломя голову и кусая губы, стремясь подавить крик возмущения и отчаяния, но с тех пор она знала, что не должна возвращаться туда, где хоть на миг остались наедине король и его слуга.       Стены холодного покоя, украшенного замысловатыми гобеленами, и еще недавно казавшегося таким просторным постепенно начали на нее давить. Пустота душила, в последние осенние ночи перед тем, как земля покрылась первым снегом Гвен начала бродить по ночному замку, выходила подышать морозным ночным воздухом на верхней галерее, кутаясь в свой дорогой мех. Там её однажды застал патруль, и внезапно охваченный братскими чувствами Элиан, узнав, что ей не спится отвел её к придворному лекарю.       Старый целитель, сидевший за книгами, не стал ничего спрашивать, отругал за ночные прогулки на сквозняке, поворчал, как они могут быть вредны для женщин, рассчитывающих обзавестись потомством. Он был так добр и так по-отечески ласков, Гвен не выдержала и расплакалась, почувствовав себя не королевой, а несчастной молодой женщиной, запутавшейся в перипетиях жизненного пути. Впервые за очень долгое время кто-то был так добр и внимателен к ней. Эта искренняя забота, стариковское ворчание и бескорыстные попытки помочь навевали память о прошлом, о днях, когда она была просто горничной, а Артур был её принцем, её идеалом, мужчиной её мечты…       Лекарь, конечно, не допускал себе в общении с ней никакой фамильярности и как опытный придворный знал меру, но все равно, он отчетливо дал понять, что ему были небезразличны её беды. Не смотря на её изменившийся статус он относился к ней с прежней теплотой. Гвен понятия не имела в курсе ли Гаюс подробностей отношений Мерлина с её мужем, делает ли он как и она вид, что ничего выходящего за рамки чрезвычайной преданности слуги своему господину и невероятно глубокого доверия сеньора к своему личному лакею между ними не происходит, или и правда верил в крепкую дружбу, как единственную основу благорасположения монарха к Мерлину. И это было неважно. В тот момент ей хотелось только, чтобы её пожалели, подставили плечо и дали мудрый совет.       Она призналась королевскому лекарю, что муж потерял к ней интерес, что она боится не справиться с ожиданиями двора подарить трону наследника, пожаловалась на подавленность и потерю сна. Мудрый старик повздыхал, пошуршал своими травами, побренчал скляночками, вскипятил воды и напоил её душистым отваром, от которого слезы прошли, и навалилась сонливость, обнял по-отечески крепко, проводил в её одинокие покои, и на прощанье обещал помочь чем сможет.       Следующим вечером, перед уходом Сифа принесла ей горячий Гаюсов отвар, и в первый раз за последние несколько недель королева заснула без объятий горностая и без слез. А на следующую ночь к ней пришел Артур.       Он осторожно сунул голову в дверь освещая свечой узкую полосу от входа до кровати, удостоверившись, что она не спит, он закрыл дверь, подошел к ней, поставил на стол свечу. Вид у него был неуверенный и немного виноватый, как всегда, когда он собирался с ней о чем-то поговорить наедине. Белая рубашка красиво очерчивала контуры подтянутого, мускулистого торса. Он присел на левый край кровати, сначала уставился на носки своих сапог, словно собираясь с мыслями, затем глубоко вздохнул на несколько секунд, прикрыв глаза и слегка запрокинув голову назад, наконец, повернулся к ней. — Мне следует попросить у тебя прощения, — тихо и как будто робко начал он.       Гвен приподнялась на подушках и вздохнула. Сердце замерло, подскочив к горлу. Она боялась. Боялась услышать, что он скажет, что он признается ей в своей постыдной, порочной связи со своим слугой, что воображаемый мир старых иллюзий, воспоминаний и несбывшихся надежд, куда она всегда мысленно убегала, чтобы спастись от жестокой реальности рухнет, разрушиться и исчезнет от его слов.       — Я посчитал, что одного раза будет достаточно. Это было очень самонадеянно с моей стороны. Принимая во внимание историю моих родителей я должен был быть... рассудительнее. — Артур смотрел на нее виновато и внимательно, ожидая реакции.       Страх ушел, его место занял гнев. Что? Он извинялся, не за то, что женился, не любя, не за то, что изменял ей. Самодовольный, высокомерный, избалованный эгоист! Она думала, что ей бы в свою очередь следовало закатить сцену, закричать, бросить ему в лицо, что она знает все про него и Мерлина, что она не намерена терпеть такое унижение с его стороны, что это её положение ненастоящей жены ей совершенно не нужно, как и все эти богатства, что если он не хотел и не собирался быть ей мужем, то не должен был жениться и морочить ей голову все эти годы. Но стена фасада, построенная из крепких кирпичей — новых привычек её теперешней жизни, скрепленных раствором из её ночных слез, не дала трещину, не дрогнула, не позволила ни одной эмоции проскользнуть наружу. Простолюдинка, работавшая горничной, которую все вокруг звали Гвен могла бы возмутиться, вскочить с кровати, раскричаться и даже расплакаться, но королева Гвеневра смогла лишь приподнять брови в легком удивлении и улыбнуться с некоторой укоризной.       Артур, ободренный её спокойствием, осторожно взял её за руку, она не противилась. Он уставился на их руки так, словно не мог оторваться от этого вида. Смотрел как на что-то диковинное, как её небольшие пальцы полностью помещаются в его широкой ладони. Затем, снова поймал её взгляд, он добавил, — "Мне следует чаще приходить к тебе, по крайней мере, пока мы не... Пока у нас не получится... Если ты не против, конечно".       Он смотрел на нее выжидательно, его чистые как горное озеро глаза выражали неуверенность и надежду. Вот только Гвен не знала на что он надеялся, на то, что она согласится продолжать играть в эту игру, делать вид, что то, что происходит между ними, это нормальные супружеские отношения, которые её вполне устраивают, или на то, что она его прогонит, запретив приходить к ней, дав ему повод, благовидный предлог для его измены... Гвен вдруг стало так жаль их всех, всех троих. Артура, который вынужден был жениться независимо от того, хотел ли он этого, потому что не мог просто открыто быть с тем, с кем хотел, себя, потому что оказалась заперта в золотой клетке без единого шанса на счастье с любимым мужчиной, который её совсем не хочет, и старого друга Мерлина, смотрящего на своего короля влюбленными глазами как на свое персональное солнце и вынужденного терпеть этот брак.       Она поняла, что ничего не скажет своему несчастному королю, не обвинит, не разрушит для него его собственный маленький хрупкий мирок полный счастья взаимной любви, в котором ей не нашлось уголка. Она грустно улыбнулась мужу, погладила его по щеке, придвинулась ближе, позволяя себя обнять, совсем как раньше, когда они встречались тайком. Артур задул свечу.       В этот раз уже не было больно, но он все равно был излишне осторожен, словно она не женщина, а фарфоровая статуэтка, которую можно легко изломать не рассчитав силу. Проклятую рубаху так и не снял..."Если на нас нападут, король не должен бегать по комнате, сражаясь голышом" – дурацкое объяснение истинного позера, но ей пришлось это проглотить.       Когда он сел на постели, перебросив ноги через край, она обняла его сзади, прошептав: "Не уходи". Он вздохнул, так словно у него на плечах была вся тяжесть мира и остался, по крайней мере, до тех пор пока она не заснула. Проснулась она утром, разбуженная Сифой, снова одна.       На следующий день, Гвен обратила внимание на обновку Мерлина. Молодой слуга щеголял по дворцу в своей новой рубашке, выполняя обычные обязанности с самым невозмутимым видом. Словно пурпурный цвет его нового одеяния не говорил ни о чем необычном, не намекал на его особый статус, не связывал его с королем. Гвен так и не узнала, было ли это случайным совпадением или попыткой Артура, а она не сомневалась, что это был его подарок, упорядочить свою личную жизнь, символически расставив в ней все точки над i. А может быть это снедаемый ревностью Мерлин решил таким образом ей отомстить? Хотя она не верила в это, Мерлин мог быть вспыльчивым и несдержанным в своих словах и поступках, но он никогда не был мелочным и злым. ***       Артур приходил к ней раз в пару недель, если бывал в замке, и если она была в состоянии его принять. Он никогда не давил, не настаивал, не набрасывался на нее с порога, стремясь скорее исполнить свой супружеский долг и уйти, но после близости никогда не оставался до утра, как бы она ни просила. Всегда находил благовидный предлог. Отмечая, как на следующий день муж клевал носом на совете, отчаянно борясь со сном, и не звал её ужинать, она понимала, что он, вероятно, и в правду бодрствовал всю ночь.       Как мог он избегал и напрямую задавать ей вопросы про беременность, но по тем настороженным взглядам, которыми он одаривал её всякий раз, когда она приходила к нему в покои с какими-нибудь новостями или вопросами, было очевидно, что есть только одна новость, которую он ждет от нее. Но ребенка не было, несмотря на все их усилия. Однако каждый месяц замечая кровавые следы на своих простынях Гвен испытывала смешанные чувство. Да, ей было стыдно и больно, что она оказалась неспособна зачать, и подарить своему мужу не то что наследника, ребенка любого пола. Она слышала, как ей в спину шептали, что она оказалась пустоцветом, знала, что среди старой гвардии придворных были те, кто смел намекать Артуру на развод, как возможный предпочитаемый выход из создавшегося положения.       Страх снова быть оставленной в одиночестве, отстраненной от престола, сосланной в какую-то далекую крепость, полностью утратить эти пусть хоть и редкие и скорее похожие на обязанность свидания с мужем терзал её постоянно. Поэтому она старалась как могла быть ему полезной, посещала библиотеку вооружаясь знаниями по дипломатии и ведению большого хозяйства, старалась разграничивать поток сообщений, ежедневно поступавших в замок, выделяя в отдельные ручейки мелкие жалобы и формальные письма, о которых кратко сообщала королю за обедом, организовывала очередь из не срочных вопросов, добавляя их понемногу в монаршее расписание, чтобы освободить дорогу самым важным новостям и требующим безотлагательного королевского вмешательства делам. Регулярно встречалась с казначеем, поварихой, главным лакеем замка и старшинами королевских мастерских, вступала в переписку с дворянами, живущими в крепостях на дальних рубежах страны и женами и дочерьми королей - союзников Камелота. Всегда была готова поддержать своего короля безмолвным, безусловным согласием, теплой улыбкой на совете, откровенным высказыванием своей позиции наедине. Она хотела стать заметной, значимой, незаменимой и ради права быть рядом с мужем была готова терпеть и шепотки придворных сплетников и завистливых служанок, и грубые шутки неприятных гостей, и тяжелую как кандалы цепь на шее и стремящуюся раздавить её череп корону.       И все-таки она мечтала о сыне. О маленьком белокуром мальчике, похожем на своего отца. Иногда он снился ей по ночам в прекрасных грезах о счастливой семейной жизни, заставляя всхлипывать от разочарования, которое приносило ей утро. Но боялась она и того, что с наступлением беременности она лишится всего: своих ежедневных обязанностей, с таким трудом заработанного влияния при дворе, своей маленькой частицы власти. Артур запрет её в покоях, разрешая заходить туда лишь Гаюсу и Сифе. А если роды пройдут благополучно и родится наследник, будет ли король еще заходить к ней? Или выполнив свою главную функцию королевы, она потеряет его навсегда? Ведь как бы супруг ни старался ему с трудом удавалось скрывать облегчение, когда Гвен отказывала ему в близости из-за своей женской проблемы, но если она не мучилась сильными болями и обильным кровотечением в такие ночи, и если очень просила, он жалел её и оставался с ней рядом до утра.       Парадоксально, но ей это нравилось, и она ждала эти дни, зная, что их приход, хоть и разбивает их с Артуром надежды на ребенка, но дают ей шанс на уютную ночь рядом с любимым. Они спали, просто спали, обнявшись, как родные друг другу люди или как добрые друзья, а вовсе не как пылкие любовники. Зато она не чувствовала себя одинокой, зато утром, когда первые рассветные лучи робко проникали в комнату через специально оставленную в плотных гардинах щель, будя её неожиданным светом в лицо, она могла украсть у дня несколько драгоценных минут, чтобы полюбоваться Артуром, безмятежно и сладко спящим на своей половине её кровати, которая в эти ночи вполне могла называться их кроватью. В эти моменты он принадлежал ей, только ей одной. Он был её ровно до той минуты пока двери не распахивались без стука и нарочито громкий голос не провозглашал "Проснись и пой!"... Как иногда она ненавидела этот голос...       Слезы все не переставали литься, засыхая неприятными стягивающими кожу на шее дорожками. В чем был её изъян? Почему она смогла вызвать его интерес, но не смогла его удержать? Была ли она слишком строга к нему? Не в меру целомудренна? Неоправданно груба? Конечно, же нет! Она никогда не пыталась его сдержать, ограничить в желаниях, никогда не была недотрогой, если он нуждался в телесном контакте... её критику он всегда сам очень ценил. Может рано начала стареть? Поправилась на яствах с королевских кухонь? Ах, если бы все дело было только во внешности, она бы сделала все, все, что только было бы возможно, чтобы снова стать такой, какой он её полюбил, чтобы вернуть его чувства... Но, вся беда была лишь в том, что она была лишь собой, она не была Мерлином...       Сегодня, когда в замке гости, никто к ней не придет. Так что она может наплакаться в волю невезучая, бесплодная, нелюбимая, нежеланная, одинокая королева! Плач – это лекарство для души, все, что ей осталось от её девичьих надежд и романтических иллюзий. Так что плачь, плачь как следует, несчастная королева, чтобы завтра на новом пиру с дорогими гостями, сидя по правую руку от короля снова приветливо улыбаться, увлеченно вести беседы, искренне удивляться, заразительно смеяться и демонстрировать всему свету свой безупречный фасад.