грязный, отвратительный разврат

Поправляя русую прядь тощей, холодной рукой, тёплая кожа парня словно ошпаряла. Сквозь умиротворение тот не заметил прикосновения, мерное дыхание не прерывалось, и веки не напрягались. Глубокий сон. Так спокойно... Его рука, прежде покрутив ту самую прядку на пальце, прижалась к щеке, жадно поглощая тепло, подрагивая от нахлынувших эмоций. Слишком. Сликом много, слишком тепло, слишком трепетно, слишком близко, слишком далеко... Волнительный, благовенный и безнадёжный шёпот издался из его уст, наполняя небольшое пространство вокруг большим, чем глухой тишиной.

— Тошенька...

— Почему?

— Почему все именно так?

Душа кричит, рвётся, надувает грудную клетку притесняя лёгкие, душит, сколько бы не глоталось воздуха. Тихий, безнадёжный всхлип печальной тоски и вздох безмерной, пылкой любви. Укрощённая душа налегла тяжелым грузом.

— Тошенька... Антоша...

— Ты такой хорошенький... Как медвежонок.

Горькая улыбка расплылась на его лице. Ближе. Ещё ближе. Нужно так близко, как возможно. Дыхание перемешалось в единое месиво, теплое, жаркое, душное, приятное... и слишком близкое. Нулевое расстояние губ. Как же медвежонок крепко спит. Быстро-быстро, невинно, легко и невесомо, словно и не было. Мягкие губы укололись другими, сухими и закусанными, дрожащими в надежде, что это не последняя их встреча. Прощаясь, его губы опалили вздохом напоследок и отдалились. Вздох, тихий смешок наполнил теплотой горечь в улыбке.

— Тошка-картошка. Капитошка...

Утро.