Сянцы

Много войн род людской породил своею враждой,

И сраженья для маршалов обратились простою игрой:

Поле битвы в глазах их давно уже стало доской,

Пешек, пушек фигурки - всë равно, что воинов строй.

И время для партий не значит совсем ничего.

Жизнь в игре этой рвëтся, как нитка, - легко,

Жертв, потерь в «игре» этой число велико,

Не щадит ведь строй из «фигур» совсем никого.

      — Не торопись, лучше обдумай всë как следует, — склоняя набок голову и прикрывая и без того сощуренные глаза, советует Цзин Юань.       Его поза обманчиво расслабленная: он сидит на футоне, подобрав под себя одну ногу, а другую согнув в колене и облокотившись на неë локтем. Вальяжность и статность скрываются в незначительных действиях генерала: в том, как он в задумчивости прикладывает палец к подборку, в том, с какой медлительностью и небрежностью передвигает по доске фишки. Цзин Юань спокоен — но лишь на первый взгляд.       Дань Хэн понемногу научился угадывать настроение мужчины. Приглядываясь к партиям генерала с его подопечным Янь Цином, можно было достаточно быстро понять, когда именно игра генералу надоедает: когда действия соперника становятся уж слишком предсказуемы, а преимущество неуклонно стоит на его стороне. Тогда Цзин Юань обычно зевает, ленивым взором окидывает всю доску и задумывается об очередной шалости. Именно от скуки генерал ворует с доски фишки — и ему самому развлечение, и юному рыцарю урок. Да, нечестно. Да, все правила летят к чертям, но излюбленное сравнения Цзин Юаня партии сянцы с битвой оправдывает любой нечестный ход — на поле сражение никто о правилах заботиться не будет.       Но с достаточно сильным или хотя бы разумным соперником мужчина ведëт себя по-другому…       Как сейчас. Когда глаза его — пусть и полуприкрытые — сверкают предвкушением и азартом. Когда голос — пусть и сохраняет прежнюю непринуждëнную и ленную интонацию — теряет те хорошо различимые нотки отстранëнности.       Цзинь Юань внимательно наблюдает за соперником, пусть и прикрывается подобной мнимой отчуждëнностью. Он сейчас ещë больше, чем обычно, напоминает кота — кота, притаившегося в засаде и приготовившегося нанести чëтко выверенный единичный удар, как только осознает всю силу своей добычи. И жертве придëтся лишь отчаянно барахтаться, ощущая, как неминуемо и крепко чужие челюсти сжимают шею, а острые клыки впиваются в горло.       Кажется, это даже слишком поэтичное сравнение для Дремлющего Генерала, но достаточно правдивое. Сянцы Цзинь Юань и правда воспринимает, как поле боя, а на поле боя он уж больше напоминает разъярëнного льва.       Дань Хэн тяжело вздыхает, стараясь отмахнуться от всех этих бесполезных рассуждений. Но мысли почему-то никак не собираются вместе, а вся стратегия сводится лишь к простому и банальному «чем меньше фигур на доске, тем легче». А это определëнно точно приведëт к бескомпромиссному и неоспоримому поражению парня.       Цзин Юань владеет доской, умело расставляя фигуры и прикрывая свои тылы. Он смотрит одновременно на каждую отдельную фигуру и на всю доску целиком — ничто не может ускользнуть от его зоркого глаза.       Дань Хэн же в игру эту научился играть лишь совсем недавно — тут же, на Лофу. Сянцы для него до сих пор имели много загадок и тайн, которые познавать получалось только с приобретением опыта во время долгих и сложных партий. Парень уже не путает названия и специфику ходов фигур, но до сих пор плоховато умет владеть ситуацией, даже если она идëт видьядхаре в пользу. Дань Хэн раз за разом выстраивает в ряд пушки и пешки, почему-то забывая передвигать их вперëд, и собственными же фигурами преграждает путь другим своим фишкам. Но упорство и желание совершенствоваться вдвойне компенсировали недостатки стратегии — Дань Хэн поистине умеет удивлять. Если он не руководствуется холодным расчëтом в игре, то старается завладеть ситуацией хотя бы в жизни.       Парень решительно передвигает вперëд одну из пешек, одновременно приоткрывая себе проход через собственную непроходимую стену и при том делая брешь в своей защите — корявой и очень уж простой, но всë же защите.       В ответ он слышит чужую тихую усмешку.       — Ваш ход, генерал, — отрывая взор от разворачивающихся на доске баталий и уверенно заглядывая мужчине в глаза, говорит Дань Хэн. Парень сознательно не разрывает зрительный контакт — уже давно он заметил чужую слабость к собственным глазам — и долгую неощутимую вечность играет с Цзин Юанем в «гляделки».       Решительность и азарт во взоре генерала на некоторое время уступают чему-то более тëплому и мягкому. То ли из-за этого странного, но выразительного чувства, проявившегося в его взгляде, то ли просто из-за снисходительности и благородства мужчина делает столь несвойственный его всегда продуманной и эффективной стратегии «пустой ход», переставляя коня так, что он уже не может съесть ни одну из фигур, пусть и стоит совсем близко ко дворцу Дань Хэна.       Видьядхара ликует — где-то в глубине души, хотя лицо его остаëтся беспристрастным, а взгляд теперь вновь устремлëн к доске. Дань Хэн глубоко вдыхает, и делает ход пушкой, убирая с доски чужую фишку слона и пересекая границу доски. Он явно нацеливается на чужого генералиссимуса, и это оказывается уж слишком очевидно.       Дань Хэн замирает на долгое мгновение, хмуря брови и едва заметно поджимая губы. Цзинь Юань перед своим ходом возвращает юноше пристальный взгляд, и в этом взгляде отчëтливо читается чужая мягкая усмешка. Почти получается — «почти» это главное слово, — но Цзин Юань всë же замечает этот ход и сметает чужую пушку своей колесницей, столь удачно вместившейся в аккурат в брешь в чужой защите.       И одним только этим ходом генерал заканчивает эту продолжительную партию. До сих пор не мешавшие Дань Хэну кони, занявшие, оказывается, столь значительные места, теперь преграждают его маршалу путь к отступлению.       — Шах, господин Дань Хэн, — улыбаясь, шепчет Цзин Юань. На губах его всë та же широкая лукавая улыбка. Золотистые глаза столь же хитро сощурены.       Дань Хэну остаëтся лишь ещë больше нахмуриться под чужим нежным взором и запомнить этот урок, чтобы не оплошать на следующем.