Мотылек

— Ты как мотылек, который летит на свет фонаря. Дыхание Фауста обожгло ухо, и Бродяга проглотил всхлип, когда тот привстал. Пальцы незрячего товарища комкали ткань его майки, и тот плавно поднимался-опускался на его члене, который входил внутрь почти без всякого сопротивления. Тишину в темной комнате с тесной койкой разрезало редкое хлюпанье и хрипловатый шепот Фауста, что-то из разряда той хрени, которую он нес каждый раз как появлялся в толпе других членов группировки. Сейчас же его слова чуть отличались, и если обычно они вызывали раздражение, то сейчас задевали в Бродяге что-то, что заставляло его пыхтеть усиленнее, сжимать талию сильнее и хотеть услышать больше. — Тянешься ко мне. Боишься обжечься, но не можешь противиться. Бродяга нахмурился и прижался лбом к груди Фауста, приоткрыл рот и широко лизнул языком солоноватую кожу, задев им темные короткие волоски — тот стянул с себя футболку еще в самом начале. — Хочешь больше. Фауст трахался умело. Бродяга не спрашивал, откуда такие познания, и без того был доволен. Фауст позволял раздвигать свои ягодицы мозолистыми ладонями, почти никак не реагировал на шлепки, ерзал и двигал тазом так, что Бродяга против своей воли начинал стонать прямо как в каком-нибудь дешевом порно на старых дисках, которые толкали торговцы среди вольных сталкеров. Он буквально превращался в лужу или зомбированного, которому жизненно необходимо было толкаться глубже, облизывать, гладить и сжимать. Может, Фауст и прав. В какой-то степени. В подобные моменты уединения Бродяга почти чувствовал, как его, словно мотылька, тянуло к нему. К его сильному, но не лишенному капли изящества телу, длинным пальцам с короткими ногтями, к темным волосам с прядями седины и глазам. Белым, невидящим, которые смотрели на Бродягу в моменты оргазма так пристально, будто их обладатель на самом деле был зрячим; тянуло к мышцам спины, шрамам на ней, к крепкой груди и некрупным соскам, мягким ягодицам с рубцами от прыщей. Бродяга обычно — да и сейчас — любил их сминать, оглаживать податливые мышцы входа кончиками пальцев и отмечать, с какой легкостью внутрь, туда, где жарко и в меру узко, входил скользкий от смазки толстый член. Так хорошо и приятно, пускай и не очень удобно, потому что сидя, зато так, с Фаустом на коленях, удавалось проникать больше, до самого основания. Фауст провел руками по лицу Бродяги, дыша через рот. Он коснулся ладонями его скул, нижней челюсти, прошелся по вискам с короткими колючими волосами там и приподнял его голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — И даже если фонарь погаснет, ты будешь искать его. Ты не сможешь без его света, — сказал он, моргнув. Ресницы и веки на миг прикрыли его глаза, он двинул тазом, и Бродяга ахнул, крупно вздрогнув. Его тело словно пронзило молнией. Или поразило какой-то неведомой аномалией, которая заставила его кончить сразу после услышанных только что слов. Бурно, много, словно подростка, который только сейчас открыл для себя секс: Бродяга застонал, когда сильный оргазм подступил, и перед глазами поплыло. Он заметил ухмылку Фауста, который не прекращал двигаться, заметил хитрый прищур и морщины в уголках рта, и это словно подстегнуло его организм излиться больше, наполнить кишку спермой, чтобы потом выйти и, загнанно дыша, завороженно наблюдать за тем, как она вытекает. — Но тебе это не грозит.