I'll worship like a dog

В кружку чего-то остывшего с каменного потолка капает. У воды вкус солоноватый, будто в землю рыдали. В условиях их реальности это даже кажется возможным. Он уходил уже и на север, и к западу шлялся по лисьим тропам. Нога человека тут не ступала, но то и дело наткнешься то на петлю на ветке, то на разодранный кожаный сапог. Трупов нет, запах гнили есть. И по ночам на границе сна и реальности кричат. Он на это уже внимания не обращает, это мозг развлекается моралью, отдаёт дань традициям. Он научился договариваться с совестью ещё когда решил, что готов ставить на человеческие жизни ценники. Сейчас это пригождалось часто. Собаке нахуй совесть не сдалась, если так подумать. Панз сам себя клыками дерëт за такие сравнения, но сколько их с языка не скусывай — вертятся. Так что он топит их горьковатым и остывшим чем-то из кружки. Что-то — это не совсем чай, но ещё и не кофе, почти зелье, потому что кружит голову. Или это от спертого воздуха? На зуб попадает ягода клюквы, у неё кислые кишки. Панз чутка устал мечтать об уродливом глобусе с дорогим качественным пойлом. У него такой есть в основном доме: в черте центра, забитый бутылками с алкоголем такой давней выдержки, что они годились бы ему в отцы. Ему правда больше нравятся открытые полки из какой-нибудь пахучей ели, но Шлат как-то уверял, что все богачи держат именно уродливый глобус. А Панз своим доходам хочет соответствовать. По этому сейчас сидит в пещере с кружкой хрен пойми чего и дышит копотью от керосиновой лампы. Та кашляет на каменный потолок чёрными пятнами, как туберкулезница. Панз смотрит с раздражением, но терпит. Потому что работа не волк. Волк — это он. Одомашненный. Даже с ошейником. Он помнит день, когда увидел Дрима в первый раз. Известные имена всегда привлекали. У известных имён водились деньги и страх пачкать руки. Правда Дрим в этом вопросе был особенным: это Панз понял быстро. Он крови не боялся, был богат до неприличия, по тем меркам как минимум, но жил попутным ветром и внешне походил больше на ядовитый плющ, чем на человека. Панз не понял тогда, откуда эта мысль взялась, но для себя решил как-то на периферии сознания, что Дрима с людьми равнять нельзя. — слышал, ты хорошо управляешься с холодным оружием. Выдержанное равнодушие, но если прислушаться — нетерпеливое. Панз подметил это, а ещё то, как этот не-человек притоптывал ногой и скреб ногтем кожаную обмотку на рукояти меча. Весь, как струна натянутая, может лопнуть, а если тронуть неосторожно — рассечь кожу как тёплое масло. — за правильную плату я хорошо управляюсь с чем угодно. Дрим ему улыбнулся — тогда маска ещё позволяла это видеть. Она казалась очень лёгкой, явно не для защиты делалась, и Панза слегка раздражала. Этими пятнами зелёного от травы по краю и нелепым детским будто бы рисунком особенно. — В таком случае, — из изумрудных пол плаща Дрим достал мешочек и швырнул ему. Очень небрежно. Это в голове Панза никак не вязалось с его содержимым. От блеска камней и золота в глазах зарябило. — Добро пожаловать в армию Великого СМП. Дрим ему всё ещё улыбался. Тонкими губами и маской разом. Панза эта улыбка раздражала. А потом он увидел на ней кровь и всё как-то сразу встало на свои места. Тогда с совестью ещё приходилось договариваться. До войны с Ламанбургом он бегал по мелким заказам, и хотя убийства в его работе не были редкостью, никогда ещё их не было так тошнотворно много в одном месте. Дрим сказал сразу: мужчины, женщины или дети — им, его армии, должно быть всё равно. Их цель — центр, главные мятежники, жизни других его не интересуют. И добавил с какой-то удивительно правдоподобной человечностью: — малыми жертвами. Мы же не животные. Новая капля падает теперь уже на лоб, стекает медленно по спинке носа, огибая губу, солёным шипением оседает в свежей ссадине на подбородке. Панз вычёсывает её из недельной щетины, под ногтями у него колкая волчья шерсть. Думает отстранённо, что это похоже на ту пытку, где капают на темечко, пока под черепушкой на заведётся парочка не своих голосов. Вещи собирает медленно, чтобы закончить только к утру и выйти с первыми лучами, всё равно смысла прятаться под покровом ночи в этот раз не будет, даже наоборот. Маршрут специально проложен вдоль мелких поселений. Кто-нибудь да заметит. Главное, чтобы новость дошла до Томми. От лампы мало толку, её свет подрагивает, словно и ему в каменных стенах холодно. Тень тоже получается дрожащая, и от того, как сильно это отличается от решительной недвижимости её хозяина — словно чужая. У Панза с собой вещей по-минимуму: сменное тряпьё, зелья, оружие. Глаза. Зелёные. Холодные. Их он укутывает в льняной платок, но холод Энда чувствуется всё так же отчётливо, для него материи будто бы и нет вовсе. По стене бежит вибрация от скрежета лап и костей. Под ногами рычат. Нечисть прячется от света глубже в пещеры, Панз затягивает лямки походного рюкзака, готовый выйти ей на смену. Первая осада была самой сложной, хотя бы потому, что тогда у жителей Ламанбурга ещё хватало боевого духа сражаться. В стенах пахло куревом и самогонкой: и от воздуха, и от людей. Они вроде как хотели умирать без страха и боли, так по крайней мере сказал Сапнап. Он в бой тоже выперся пьяный, да только с десяток земледельцев с вилами всё равно не ровня и одному упитому в хлам войну с зачарованным мечом. На его коже человеческая кровь запекалась, и уже через пол часа в окраине города сладковатый дым марихуаны сменился на вонь палёной плоти. Панз отвлекался на вес золота в кармане. Осаде к третьей необходимость в этом отпала совсем. А после заката Дрим, проходясь мимо рядов палаток и костров, передавал ему новые свёртки и мешочки, Панз уже даже не смотрел на содержимое, просто прятал, пока сверху нависала покровительственная улыбка. Панз был одним из немногих, кто не опускался до кражи. Их войско выносило из города всё, что имело хоть какую-то цену, но его это мало интересовало. Он предпочитал следовать указаниям, в них говорилось только про захват центра. На поле битвы это было ему путеводной звездой. Дрим не мог об этом знать, но каким-то образом всё равно знал и поощрял послушание исправными подачками. Не работодатель и не командир даже. Дрессировщик. Биомы сменяются один за другим стремительно, тропы прячутся, найдёт только знающий или зверь, у которых это в крови. Панз по ним полукрадётся по привычке, а потому до выложенных деревом дорог окраин Великого СМП доходит уже в ночи. На коне было бы быстрее, но Панз их не заводит. Да и вообще любых питомцев не заводит из-за образа жизни и принципов одновременно. Желание вслушиваться в каждый шелест вокруг пересиливает желание добраться побыстрее до безопасности стен и завалиться в ванну с кипятком. Здесь монстров почти нет, слишком уж много освещения, но и ему держаться теней сложнее. Мог бы уже и дойти, как человек, но Дрим сказал: не рушь образ, не вызывай подозрения, и значит Панз будет до самого дома ползти волком. Внутрь вваливается, не включая свет, хищные глаза привычны к темноте. Ванную комнату находит по ощущению холода и сырости, греет воду на магме, она едва горит рыжеватым. Этого достаточно, чтобы прищурясь различать написанные вручную этикетки на баночках мыл и благовоний. Втирает в кожу пену с резким ароматом мускуса и табака. Пару раз засыпает прямо в обволакивающем тепле воды. Кровать впитала холод неотапливаемого дома по самые позвонки пружинок матраса. Под одеялом даже более зябко, чем без него, но Панз упрямо кутается с головой и засыпает хоть с дрожью, но быстро — под свист ветра на чердаке в качестве колыбельной. В их лагере нормально спать было решительно невозможно. От соседних палаток вечно чем-то да пахло, храпел каждый второй, и хотя Ламанбург стоял в теплом биоме, после заката от земли холодило так, что тонкие спальники не спасали абсолютно. Панз отрубался днём в перерывах между нападениями и общими приёмами пищи, а ночью застывал статуей у костра. Он неплохо поладил с Сапнапом, но абсолютно не сошёлся с Джорджем, а те слишком много времени проводили вместе, так что наёмник не лез. Да и не за разговоры ему платили. В редкие ночи, когда Сап позволял себе не сторожить вечно сонного товарища, как золотую корову, они неплохо убивали время беседами ни о чем, а днём, когда кому-то приспичивало устроить тренировку — упрямо выбирали друг друга. Это бы даже походило на дружбу, не будь Панзу так оглушительно всё равно на отсутствие Сапнапа рядом в другое время. Панзу не нравилось спать, доверяя свою спину неопытным полудуркам, которых выгоняли на ночные дозоры, они явно сны видели чётче, чем разведчиков Ламанбурга, а на войне любая оплошность может стоить ему жизни. Видимо поэтому он оставался на дозоры сам. Видимо поэтому он единственный заметил странную тенденцию Дрима уходить из лагеря. Это не его дело. Не его. Мозг упрямо держался за эту мысль, но не верил в неё абсолютно. В этом проблема — любопытство, оно было, есть и будет неотъемлемой частью его сущности, но сейчас оно было лишним. Дрим никогда не поднимал оружие на союзников, но слежку за ним парень всё равно приравнял к самоубийству. Он видел, как Дрим управляется с топором, когда нужно. Панз в битве был быстрым и чётким, бил сразу насмерть. Дрим в битве игрался. Это было страшнее. Он жался к земле и вслушивался в каждый шелест. Трава сухая, резала кожу, но высовываться из зарослей опасно. Ему всё мерещилось белое в гуще листвы, светлячки казались глазами, стрекотание цикад — звоном металла о пластины брони. Это глупо конечно, он видел, что Дрим уходил налегке, но верить образу беззащитности не получалось. Дрим и без брони внушал… Страх, да, но не только его. Уважение. Трепет. Доверие. Панза рядом с ним не грызло под позвоночником от желания спрятать спину и шею. Он боялся его: не-человека, сотканного из ядовитого плюща и стали, но боялся так, как боятся смерти — его пугал концепт. Его пугала неизвестность под маской. Предсказуемость и логика его стратегий с хаотичностью их исполнений. Нет смысла бояться смерти, пока она не посмотрит тебе в глаза. Не было смысла бояться Дрима, пока ты хранил ему верность. Панз в своём недошпионаже измены не видел, да только не его глазам решать. А потому страх смотрел на него, мерещась в светлячках. Пригибал к холоду земли ниже. В лесу Дрим был человеком ещё меньше. Тени облепляли его руки и ноги, мазали движения, делая их угловатыми, а под ногами трава за ним не приминалась совсем. Панз нашёл его по шепоту, который всегда оседает со светом на землю, когда умирают. Дрим как раз протирал клинок от зеленоватой маслянистости крови монстров, насвистывал в такт завыванию энергии забранных жизней. Ему в спину дышал эндермен, а Дрим как будто и не переживал совсем, что без брони его такая тварь может прикончить за секунду, затихал только, когда чудовище ворковало откуда-то из груди, а потом снова свистел и вталкивал лезвие в глазницы и под нижнюю челюсть с мерзким хрустом. Сливался с зелёным листвы, и с коричневым стволов, и с рябью ветра сразу. Панз почти не дышал, даже когда в лёгких стало болезненно жарко. Хотелось поднять глаза выше, туда, где в темноте мелькали белое маски и лиловое чудовищных глаз, но смотрел двум не-людям в ноги. Сейчас родилась мысль, что если Дриму посмотреть в спину, он тоже почувствует и тоже захочет убить. Там вопрос только в том, кто из этих двух опасностей настигнет его раньше. Панзу не хотелось проверять, но и уйти теперь бы не получилось. Он не знал, сколько лежал так, но от земли морозь начала пробираться под униформу к рёбрам. От слабого дыхания голова кружилась — это делало Дрима ещё плавнее, картинка теряла связь с реальностью, свист и рокот энда убаюкивали. Странное ощущение безопасности, когда вокруг всё только и ждёт, чтобы убить. Так наверное себя чувствуют, когда засыпают при гипотермии. Панз редко позволял себе вот так вот — просто быть. До него и шипение дошло не сразу — уже когда реагировать было поздно. Да и не смог бы он среагировать, даже если бы и успевал. Почуял только, что вместе с шипением сверху стало жарко, хотел откатиться, но тело затекло и отказалось, а потому он только зажмурился. Сейчас тварь рванет, и спина превратится в один сплошной ожоговый пузырь… За перегородкой век произошло слишком много сразу: вместо ожидаемого взрыва над головой свистнуло, и в траву упал не огонь, а крошка пепла с каплями светящейся жизни. Эндермен, почуяв опасность, залился пенистым рыком, но тоже не напал. Застыл рядом, а сквозь его ужасающий скрежет пробивался только краткий выкрик Дрима, похожий на слова в общем, но не имеющий смысла. А кроме этих звуков всё словно встало. Эндермен всё ещё рычал, когда он открыл глаза, смотря только в землю, но с места не двигался, и только пространство рядом с ним рябило как от огня, но разило холодом. Капля слюны упала на землю рядом, в борозду от гнутого когтя, и запенилась, мешая слизь с черноземом. — а мне казалось, ты не дурак, — обратился знакомый голос чуть издалека. Его плохо было слышно за маской и рыком энда. За стуком сердца. Кому, как не Панзу знать, как быстро теряются заветные три жизни. Дрим чуть склонился, чтоб посмотреть ему в лицо, оперся на деревянный лук, тот прогнулся под его весом. Спину оставил открытой всему живому, что ползает в темноте. Снова засвистел и начал разговоры перешептываниями, Панзу в его усталости и панике мерещилось, что лес отвечает. И рык над головой притих, стал терпимее будто. — отморозил себе небось всё, что можно, а? — он даже не сразу понял, что речь опять стала человеческой. Дрим, благо, не ждал ответа, встал и похлопал по ноге. Два чётких хлопка. Панз их узнал сразу. В лагере они так подзывали для подкармливания сбежавших из города одичалых собак. И зубы свело, как от кислого — до боли. — ну, ползи сюда, — заворковал теперь ласковее, совсем как со зверем. Панз в периферии уловил протянутую ладонь. — этого не бойся, не тронет, пока я здесь. И словно понимая, тварь энда отступила, роняя по пути ещё несколько едких капель. Дышать правда легче не стало. Дрим свистел все время, пока он волочил к его ногам онемевшее от холода и неподвижности тело, и только в конце шепнул не по ситуации смешливо: — не тех боишься. Панз, хватаясь за руку, не спешащую помогать подняться, это понимал и сам. Он расспрашивал кротко, выронив только предупреждающее — «предателей я люблю больше, чем лжецов». Панз не врал потому, что врать было не о чем, и всё упрямо смотрел в точки на маске, словно те могли прочитать искренность. И видимо могли, потому что с одобрительным кивком человек-ядовитый плющ наконец-то помог ему встать. Панз плохо помнит как они шли к лагерю, но помнит тихое обещание — Дрим не держит секретов от союзников. И уже на кромке леса — приглашение. В дрессировке это бы назвали позитивным подкреплением. И ворочаясь в постели он чувствует запах росы в отсыревшей подушке, давление одеяла на потную спину превращается в тяжесть чужого позвоночника и его колючие уколы между лопаток. Дрим, утягивающий глубоко в лес. Дрим, лезущий в драки с тварями, потому что они нападают, не боясь ранить. Дрим, который находит его в странствиях по мелким заказам задолго после окончания осады, словно у него глаза в берёзовых стволах. Дрим, тренирующийся с ним. Дрим, тренирующийся против него. Дрим, которому Панз ломает ногу после его шутки про «взял меч в руки раньше, чем научился ходить». Потому что знает, что у того с собой вечно откуда-то неиссякаемый запас лечебных зелий, но больше потому что знает, что не-человек под маской сочтёт это смешным. Дрим, смеющийся пока ему вправляют кости, гадающий по листьям ромашки в луже собственной крови. — цветок говорит, что мы проиграем в войне, — тянет под маской задумчиво в его сне и Панз уже знает, что он прав. — ты не выглядишь расстроенным. Ему не отвечают долго, и к этому он привык. К большинству повадок уже привык на самом деле. — Шлат платит нам за защиту, а не победу, Панзи, мне плевать на исход. Ты ведь понимаешь, а? Как наёмник наёмника? К тому же, — и снова пауза. Она Панзу снится часто. Не сам разговор, а вот эта давящая тишина, — есть часть оплаты, которую я хотел бы разделить именно с тобой. Тишина — это Дрим ждёт, когда ему подставят шею, чтобы защелкнуть ошейник. Формальность на самом деле, Панз и без него никуда не уйдёт. Без Дрима в лесах не хватает шёпота. — со мной? Почему не с Джорджем или Сапнапом? И Дрим посмеивается с земли, подгребает под себя полусросшиеся ноги и садится ближе. Аккуратно вкладывает ему в пустую ладонь смятый стебелёк ромашки с одной сердцевинкой. И опять так серьёзно, слишком серьёзно шепчет: –цветок нагадал, что ты подходишь. Защелкивается застёжка ошейника. Панз даже во сне не может сказать ему нет. Он спит паршиво, но не может выгнать себя из кровати до самого обеда. С непривычки от мягкого матраса ломит спину — он почти готов скатиться досыпать на пол. И свет лезет сквозь веки, как муха, ищущая в трупе место помягче для своих личинок. Ему дом кажется клеткой, и он ходит по комнатам, как зверь в зоопарке: туда-обратно, хватаясь за всё, но ничего толком не делая. Сжигает жалкую попытку сделать завтрак. Проливает воду для мытья пола и просто закидывает лужу дорогущими белыми полотенцами ручной работы. Разбивает винный бокал и режется об осколки. Успокоение приносит только чирканье заветных слов на найденных где-то в шкафах спальни листах бумаги. Снова и снова — пока стены не пойдут рябью шёпота. Он теперь даже узнаёт отдельные слова — те, что Дрим любит больше всего и больше всего использует сам. Особенно одно, похожее ужасно на свист. Верность в переводе. Панз присвистывает на пробу и магия отвечает — не так покорно, никогда она не ответит никому так покорно, как Дриму, но ему и не нужно. Хватает и малого отклика, подтверждения, что он всё делает правильно. Только после него он может с уверенностью сжечь листы и слушать, как шёпот прячется в щели и забирает с собой тепло. Спокойствия хватает ненадолго, но это короткое облегчение — как от ломки — предпочтительнее, чем ничего. После него даже получается убраться и поесть. Настроить свет, чтобы в округе узнали, что дом снова обитаем. Чем раньше — тем лучше. Он тут не вынесет больше недели. И тут же закусывает себе язык до крови и проворачивает в голове: «ты не можешь рассчитывать на вечность, если тебе не хватит терпения на пару месяцев». Это Дрим ему говорил уже без маски, и голос запомнился из-за этого более чётким и громким. Панз от этого голоса опять сбегает в вечно приветливый воняющий мертвечиной шёпот. На второй день по скрежету на чердаке обнаруживается кошка с выводком еще слепых котят. Тощая скотина с тазовыми костями, выпирающими даже через шерсть. Она смотрит на него из дальнего угла — из перевёрнутого сундука со всяким тряпьем, и удивительно спокойно даёт к себе подойти. Здесь есть немного света от фонарей с нетухнущим голубым огнём Незера — достаточно, чтобы не лезла всякая нечисть. Холодное свечение придаёт её глазам странную почти человеческую выразительность. Это злит. И то, как она довольно мурчит, тянется к рукам сама, точно домашняя. Панз не гладит, просто оставляет руку, пока та трётся о пальцы чёрным как смоль пятном на левой щеке. Злит. — мне нельзя иметь питомцев, знаешь? И она мявчит в ответ. Прикусывает указательный. Игривая такая. Панз думает, что ей бы не помешала миска корма. И нормальное отапливаемое помещение. Лежанка у камина в гостиной. В ночь на третий день с чердака нет ни звука. Да и не услышать их, даже если бы и были. Шёпот лезет ближе, ложится на колени и грудь, давит, как сонный паралич. От него так холодно, что приходится принести второе одеяло. Панз видит в оконных стёклах фиолетовые пятна и уже знает, что на пороге утром найдёт выжженные в древесине кляксы слюны. А может и в доме тоже — там, где потолки достаточно высокие, и придётся прятать всё ковролином. Её, их — хватило только на зачарование крохотного складного ножика — самое слабое. Но руна получилась красивой. С прямыми линиями под правильным углом, у Панза тяжёлая рука, поэтому обычно все руны им высекает Дрим, на эту он угробил пол дня. Зачарование — верность. Такое на клинках не работает, да и жертв ему нужно намного больше. Но как хорошо его свет ложится под подушечку пальца, Панзу кажется — греет. Он сжимает нож в ладони — сложенный он там помещается полностью — и протягивает голодной темноте. Шёпот ползёт следом. Ластится к рукам. Прикусывает указательный. Успокаивает. Панзу не нужно успокоение прямо сейчас, но он всё равно принимает. И следующие ночи спит, наконец-то чувствуя себя дома. Тварей энда приходится отгонять уговорами. Он плохо знает язык, но они понимают, и пятен фиолетового становится меньше. Хоть и к шёпоту они всё равно льнут, ищут родную бездну в чужих мирах. А днём Панз отколупывает от деревянного глобуса пахучую смолу и тянет коньяк в кресле снаружи. Улыбается во все 32 жителям центра. Ходит к церкви Святого Прайма, у которой по указам Эрета золотые вставки на сводах полируют чуть ли не ежедневно — так, что блики от них оставляют ожоги, молится вполголоса и мешая слова молитвы с языками богов, куда более жестоких. Панз чувствует себя невозможно полноценным, когда своему богу клянётся в верности. Его бог, по крайней мере, слышит. Его бог — отзывчивое и не проявляющее к человеку никакой любви. Прайм обещает счастье богатства и стабильности. Леди Смерти Кристин в губы своих ангелов вкладывает обещание об успокоении души. Бог кровопролития не обещает ничего и сам бы сжёг свою церковь, посмей смертный её возвести: эту опухоль из куполов и витражного стекла. Но все же есть благословение в его любви к жертвам и звону колоколов. Бог Панза обещает вечность. А потом грудью-клеткой для не совсем уже живого сердца прижимается к спине и рассказывает, что вечность — это больше, чем человек способен впитать, не сойдя с ума. И Панз положит к его ногам империи и самого себя, если придется. Через полторы недели приходит Томми. Панз узнает об этом заранее, одна из тварей Энда, держащих в страхе ближайшие деревни, потому что не боятся света и приходят даже днём, смотрит ему выше макушки и булькающим кислотой рычанием говорит: «⌇⏃☊⍀⟟⎎⟟☊⟟⏃⌰☌⍜⌰⎅» — жертвенное золото. Мясо жрет прямо с рук в качестве платы, на коже оставляя ожог, который приходится привычно прятать под полуперчатку. И в голубых, как небо…нет, как океанские глубины, как злые волны, пенистые, словно кислая слюна тварей Энда, голубых, как ляписовая пыль, как-то, что у призраков течет по артериям вместо крови, в его голубых, как боль, глазах мечется решимость. Но Панз не за нее хватается, когда, пересиливая привычку, смотрит прямо в зрачки и радужку. Он хватается за менее заметное, но, если знать, где искать, такое очевидное — за страх. Томми, их жертвенное золото, боится. Потому что недавно Дрим оставил ему приглашение на самоубийство, и потому что Панз может отказать, если ему не хватит платы. И Томми невдомёк, конечно, что он и есть плата. Что с каждым его словом в уже не-человеке, в человеке, сотканном из повилики, триумф втекает в злость, и все уже давно богами решено за них: и ценность жизней, и исходы продаж. Но сегодня он — не воин и не волк, для Томми он актёр. Опирается на дверной косяк, вскидывает бровь, улыбается без излишней приветливости и может только надеяться, что от него не пахнет вороньими перьями потустороннего. — это всё? — в сундуке, который Томми поставил так нервозно, словно в нем было что-то запрещённое, несколько блоков золота, два стака изумрудов и чуть меньше одного — алмазов. В этот момент — в момент уязвимости, Иннит и правда очень похож на ребёнка, не спасают ни рост, ни обточившиеся скулы. — хах, ну, Биг П, Биг П — блять это…это звучит как Биг пенис, да? Чёрт. Но это же хорошо по идее? Да, точно. Биг П это круто. Мне ж можно тебя так звать, а? — и не дожидаясь ответа, прыгучий и взвинченный, причитает дальше, — ты только скажи сколько надо, я доберу, у меня есть ещё пара дней и- — Томми, — зовёт аккуратно, но когда лепет не прекращается, приходится повторять твёрже. Не криком, но громко и монотонно, так, чтобы в каждой букве был вес. Иннит затыкается мгновенно, словно статуя застывая. Потому что Дрим — превосходный дрессировщик, его команды с тобой остаются даже не до самой смерти, а навсегда. Панзу ли не знать. Он говорит — «этого достаточно», а складной нож в кармане почти обжигает. Он говорит — «добери алмазов до стака и мы квиты» — Томми кивает как болванчик и чуть ли не светится и снова громкий, так что от него тянет закрыть уши. На самом деле он бы захлопнул дверь перед этим наглым ребенком после первых же слов о сделке. Он сказал бы, что нет таких денег, за которые продается его собачья верность. Ночью приходится уйти в лес, где в рычании и ряби воздуха лиловые огни носят спокойствие. Два часа пешего хода в одну сторону, все ради шёпота, обволакивающего, как шёлк или бархат. Два часа пешего хода обратно, чтобы завалиться в кровать, но так и не уснуть. Их с Дримом «база» одной частью заполняла каверну скалы, а второй уходила в ее глубь почти до бедрока, и в этом подземном отростке она плохо отапливалась и освещалась лишь там, где это требовалось для их работы. Они и не пытались делать это место домом, даже наоборот. Это был центр их смысла, склад, место для отдыха, но не дом. В любой момент они могли уйти и обосноваться где нибудь ещё, лишь бы хватало карманного пространства инвентаря, чтобы унести наиболее важные вещи. Да и это тоже условно, ведь реликвия, определившая их, давно уже хранилась только в памяти, не имея физических носителей. Панза поставили охотником. Каждые пару недель он уходил, а потом в деревнях за три дня пути к востоку вдруг начинали пропадать люди. Или к югу. Или к западу. Твари Энда приносили эти вести на своем рычащем языке, точили об каменные полы изогнутые когти, пока Дрим заряжал жемчужинами «стазис-камеру», чтобы пса с добычей вернуть обратно не-домой. Людей расталкивали по маленьким комнаткам, кормили с раздатчиков. Экспериментировали. Дрим ходил по лабиринтам катакомб так же, как он ходил по лесам–быстрый, плавный, сливающийся со стенами. Когда наскучивало, тянул в Нижний мир — искать ингредиенты для зелий и торговаться с местными. Их язык он тоже знал, пусть и не изъяснялся на нем столь же свободно, как на языке бездны Энда. Пиглины к нему всегда были будто бы терпимее — сбивали цены, давали более качественный товар, то, что обычно не предлагали чужакам из верхнего мира совсем. — такого тебе в наших поселениях не продадут, Панзи, — и с гордостью протягивал потрёпанную книгу зачара на огнестойкость или целый мешок Эндр-жемчуга. А дальше — снова на базу, и снова из деревень пропадают люди. Рука зарывается ему в волосы, гладит там, где блонд перетекает в пепел седины — место поцелуя Лимба. Потому что и на себе экспериментируют тоже. Панз даже не чувствует страха, когда осознанно отдает Дриму все свои три жизни.

ДоВЕРие

ВЕРность

И в какой то момент, возвращаясь с очередной охоты, он застаёт в комнатах не привычную белёсость маски, а лицо. Дрим это никак не комментирует, не оправдывается тоже. Просто смотрит впервые глаза в глаза и когда говорит — голос не рикошетит от керамики и не глушится. У Дрима под маской не человек. Там — нос, широкий и прикрытый сверху выпуклым шрамом, там выпирающие кости скул, глаза цвета хвои и будто бы светящиеся по краю бездны зрачков, там тонкие и удивительно изящные губы. Под маской Дрима есть человеческие черты, но человека там нет. И Панз влюблен в это до беспамятства. Наверное нет ничего удивительного в том, что первая просьба, прозвучавшая без фильтра маски — это привести для экспериментов ребёнка. Блондина с голубыми глазами. Наверное нет ничего удивительного в том, что Панз согласился без секунды раздумий. И в комнатах звуки плача не прекращались. Первого найденыша Дрим выбелил до полной седины бесконечными воскрешениями. Второго довел до самоубийства и вырвал обратно в жизнь. Панз не перечил. Просто непременно, если доводилось в охоте найти подходящую жертву, тащил в дом к ногам хозяина. Дрим при нем маску не носил теперь совсем, дал заучить каждый изгиб костей и каждое несовершенство кожи. Благоговение — чувство, испытываемое человеком к Богу и собакой к человеку, а Панза определяли оба варианта. Он плохо спит все дни. Томми донёс алмазы и назначил дату отбытия. Все в черте центра неспокойные. У церкви Прайма змеи очередей, люди царапают себе кривые знаки чар на броню, шепот селится под крышами, хоть и совсем тихий, но он его ни с чем не спутает. Звеня незеритовыми пластинами, к его дверям забредает Туббо. Он всегда Панзу казался более умным из их с Томми дуэта, и словно в подтверждение барашек просит сделать ему зачар. Панз, конечно, может соврать, что ничего не смыслит в чаровании, и что всё его добро куплено в странствиях по поселениям. Но вместо этого говорит: — тебе нечем мне заплатить. Вытянутыми линиями зрачков Туббо смотрит сразу на Панза и себе за спину. Переминается на копытах. — мне не броню, — говорит будто пристыженно, — и не оружие, их я сам могу. — и что тогда? С неохотой отрывая вещь от груди, Туббо протягивает ему…компас на нитке. Он сломан, корпус небрежно спаян из кусочков, стрелка не движется. Поддавшись догадке, Панз поворачивает вещь, и да, с торца смотрит полустертая гравировка. «твой Томми» Панз отдает вещь обратно, с отвращением обтирает об штаны руку, пока барашек суетливо прячет вещь под рубашку. — и что ты собираешься с этим делать? — амулет. Я… я бы хотел зачаровать его на удачу — и прежде чем Панз успевает вставить слово, трясет рогатой головой и торопливо блеет, — не работает на амулетах, знаю. Это не для дела. Мне так просто будет спокойнее. Но я плохо знаю этот символ и никогда амулеты не чаровал, а у тебя уже есть такой, вот я и подумал… Дрим в полушаге, ждал терпеливо, пока Панз осмотрит со всех сторон — цепочку и корпус из не встречающегося здесь золота Нижнего мира, вставку из редчайшего глубокорудного изумруда благородного оттенка зелени, какой видишь только в жемчуге Энда. Лиловый отблеск на металле — свет зачарования. — это не что-то сентиментальное, если потеряешь, просто сделаю новый. Он для защиты. Мне так будет спокойнее. Кожа чувствовала рельеф символов. Они мягким теплом щекотали, когда Панз подставлял шею и себя позволял в золото заковать. Зачарований несколько, и трепет рождался под ребрами, когда он прикидывал сколько жертв нужно было этой безделушке скормить, чтобы в мелкие совсем руны заложить столько силы. «Защита» — в таком формате дающая мало сама по себе, но усиливающая этот эффект на броне. «Починка» — излюбленный зачар Дрима. Тонкий, сложный, и даже ему не всегда дающийся с первого раза. Он приближает к вечности, является их негласным божественным знаменем. И наконец что-то…незнакомое. Панз всматривался в линии, а Дрим будто только того и ждал. — я не узнаю символ. Кивнул, змеёй проскользил ещё ближе, теперь между ними не полшага, а почти ничего, и перехватил диск амулета пальцами-паучьими лапками. — не узнаешь, потому что такого символа нет. Не было, если точнее. Я сам его сделал во время наших экспериментов. Сердце не стало биться быстрее, на лице не дёрнулось ни мышцы, но внутри — глубже органов и клеток — Панз в очередной раз умер. — что он значит? — я назвал его «печать души». — и снова в глаза своим зелёным светом и в сердце ядовитым плющом. Держал за цепочку, оголяя зубы. — Вещь с этими чарами после смерти последует за тобой в Лимб. Будто шептал, — «ты и там от меня никуда не денешься». И это угроза по своей сути. Но Панз …Панз чуть подался вперёд, соприкасаясь с не-человеком лбами. Глаза прикрыл, в шёпоте, ставшем таким же необходимым, как воздух, вылавливал звуки рокота размеренного сердечного ритма. Для Панза эта угроза — обещание вечности. Почти взаимность, а «почти» ему более, чем достаточно. И вместо благодарности он сказал только: — не потеряю. И губами, сухими, как пергамент, коснулся виска, где остро ощущался едва заметно сбитый пульс. Это не было необходимостью, и если бы не позволяли — Панз бы не посягал на святыню совсем. Но ему позволяли. Позитивное подкрепление. Пришлось закрыть глаза, медленно впустить в лёгкие какого-то хрена все ещё нужный воздух. — коровы у тебя есть? Не знаю даже, — знает, — штук 12 должно хватить, наверное. Туббо, кажется, дышать перестает. — есть. Даже …14 есть. Я всех приведу, — и хвост у него бьет прямо по броне, как в барабан, — чтобы наверняка! Только об оплате- — забудь. Считай это моим добровольным вкладом в общее дело. — По легенде он Дрима предал. Легенде надо подыгрывать. — веди их вечером к концу дороги, чарку тоже захвати, не потащу свою. И Прайма ради, ни слова Томми, он мне плешь проест. Дрим говорил — большинство богов не милосердны, но любят в милосердие играть. Не было причин ему не верить. Панз играет, когда топит в шёпоте поляну, зарезает коров, точит символы поверх старой гравировки. Они получаются и близко не такие красивые, как на ноже, но лиловый свет от них растекается и прикусывает пальцы. Туббо рассыпается в благодарностях, но когда принимает амулет — ощутимо дрожит. Наверное, шепот его пугает и, наверное, на поляне холодно, да только Панз не чувствует ничего, кроме спокойствия. И сразу проще становится, а мысли о будущем не пугают. Он Дрима дождется. Ожидание — это ведь тоже мера вечности. Дрим лежал, ногами упершись в монолитный подоконник. Окно не наружу, а в застеклённую камеру, откуда меньше часа назад они вытаскивали тело. Оно тут же — у него под головой — уже окоченевшее и задубевшее, с кожей, отливающей синим. Не пахнущее ещё, но определенно уже разлагающееся, потому что все, что селится в теле при жизни, вся эта полезная микрофлора, перестает отличать хозяина от пищи, как только смерть забирает у него возможность защищаться. Сегодня Панз уйдет в очередную деревню, но никто из нее не пропадет. Он возьмёт мелкий заказ, а потом двинется в сторону замка. И по пути туда возьмёт ещё несколько заказов, обязательно что нибудь простое — мелкую кражу или разборку с разбойниками, или отлов волков, от которых у фермера редеет стадо. С пола рядом мычали мелодию. Эксперименты закончены, в комнатах подвала никого нет, и звук получился совсем чистый. Дрим так пел долго, ядовитый плющ его голоса обвивался тяжёлыми оковами вокруг сознания. Панз старался запомнить ощущение этих лоз и мозолистых рук, почёсывающих загривок. Мелодия впала в паузу. В тишине подвальных лабиринтов было слышно, как на верхних этажах, выходящих окнами в торец горы, из плохо закрытого крана капала вода. — хочешь, переспим? Рука из волос не пропала, даже темп не поменялся. Панз вздрогнул и извернулся, но так, чтобы не скинуть чужую ладонь. В поле зрения попадал только кусочек лица — полумесяц улыбки, старый выпуклый шрам на спинке носа, глаза, смотрящие мимо. Разговор был вопросом времени, потому что своих чувств Панз не скрывал. Если можно было это назвать чувствами. Является ли любовью то, что не тревожит сердце? Можно ли любить того, кто в твоих глаза больше, чем ты сам, и абстрактнее, чем сама любовь? Можно ли для любви к божественному использовать то же самое простое двусложное слово, что и для любви к человеку? Он не знает. Ему и не нужно знать. — а о других формах привязанности ты не слышал? Дрим каркнул смехом, звучащим так, словно от него должно болезненно драть горло. — неа, — ответил просто, со словами из рта полился дым. Панз ощутил на языке сладкий привкус, — за верность ведь тоже чем-то платят, знаешь? Всем что-то нужно. И тебе тоже, а я ведь надолго сяду, Панзи, так что лучше говори сейчас. У нас есть пару часов. Или — твой бог готов пару часов отвечать на молитвы. Рука так и продолжала гладить. В ней, как в щупальце осьминога, видимо был свой личный мозг, абстрагирующийся от слов. Панз подставил ей левое ухо лёгким наклоном головы. Задумался, что у такого можно попросить, и ответ получился глупый — все, что угодно. У Дрима было всё, и этим всем он готов был делиться. С ним. Потому что ромашка когда-то сказала, что он подходит. Вот так бывает — твоя жизнь для божества стоит не больше, чем полевой цветок. — расскажи мне, как выглядит твой лимб. Чуть потянул пряди, и вместе они прислушивались к звуку капель наверху. И всё-таки немного от дома здесь есть. Даже в экспериментальных подвалах, где умирало больше, чем жило. — насколько тебе важно знать? Панз посмотрел в глаза. Сначала ему — в зелёные, а потом телу на полу — в белые и липкие на вид. Подумал о том, что Дрим головой лежал на окоченелом теле. О том, как от них разит смертью. О седине, слишком выбивающейся на фоне детского ещё округлого лица. О том, что у него тоже под краской отпечаток Лимба. О том, что его Лимб разрастается деревьями, идущими во все стороны бесконечно и лишенными шёпота, так что только за амулет держаться и выть. О том, что Дрим так и не смог описать ему свой. — не важно. Снова молчание. Снова капли. — я могу тебя поцеловать, если хочешь. Молчание. Капли. Панз замотал головой и полностью развернулся к не-человеку. Склонился, и перед глазами у него лиц было двое: одно с зелёными радужками, одетое в мелкие шрамы и хитрый прищур, а второе — детское и выцветающее на глазах. И жизнь Панза, она чуть ценнее, чем жизнь этого ребенка, который провинился лишь тем, что родился с конкретным цветом волос, но все ещё не ценнее жизни полевого цветка, поэтому он льнул к руке и большего не хотел. — просто не останавливайся, — в ответ хмыкнули тихо, чуть оттягивая волосы там, где под краской прятались седые пряди, — этого хватит.

***

Фиолетовая рябь портала. Голоса десятков людей, которых сюда привело повышенное чувство справедливости. Сапнап, хлопающий его по плечу, говорящий, что он правильно поступил, что присоединился к ним. И это все — спектакль, где участников много, а актеров только два. Небо жарит солнцем, небу невдомёк, что сегодня играют трагедию. Его руки прижимают Дрима к полу, помогают спаивать запястья наручниками, ведут по общественным местам Нижнего мира к Пандоре. При обыске в инвентаре Дрима не должно обнаружиться ничего, но каким-то образом во внутреннем кармане плаща смотритель тюрьмы находит маленький складной нож. Металл холодный, к руке почти примерзает, и, как синяк, по нему растекается лиловый свет одного единственного зачарования. Бесполезного, потому что на клинках оно не работает.

Верность