Вой иритилльских собак

Анри из Асторы грезил воем иритилльских собак, ледяным лунным светом и крупинками снега на истертых мощеных улочках. Грезил лязгающей поступью серебряных рыцарей на посту у ворот замка Анор Лондо и гулом подъемника с мраморными ступенями. Для Анри не существовало ничего кроме их цели – отъевшегося клирика, возомнившего себя богом и чудом еще не сгинувшего в складках теряющего рассудок мира. Гораций молчал в ответ. По своей извечной привычке, стараясь не выдавать себя бессильным жалким хрипом, он молчал и только внимательно смотрел в ответ из шлема давнишнего врага, смотрел словно запертый – в собственном отказывающем теле. Его время утекало быстрее, чем Пламя гасло в Горниле, но Анри будто не замечал. Всё смазывалось в памяти. Извилистые коридоры, отдающие изгарью и петрикором во рту; гулкий стук шагов и тяжелый пыльный воздух – и оживали перед ними испуганные детские лица, скалились дьяконы, укутавшие раздавшиеся телеса в священные мантии. Мрачная тишина звенела колокольчиками, гудела глубинным хором и полнилась словами проклятий. Несводимое клеймо, что вплавилось в изнанку зудящего нутра четверть века назад, снова горело в груди. Тишина обманывала их уши даже у костра в старой часовне, когда Анри привалился спиной к плечу Горация и пытался спать. Когда еще не грезил воем иритилльских собак. Это было разделено меж ними поровну: страх и боль утраты, ненависть и надежда, тлевшие углями под ребрами. Гораций следовал за Анри, когда они миновали зал за залом, оставляя старые ковры мокрыми от чужой крови. Всё было одновременно знакомо и неизвестно, всё было как во сне, зыбко и неустойчиво, с привкусом влажной смолы на губах от эха глубинных чар. Они уже не были теми беззащитными детьми, что отданы жертвами ненасытному. Гораций напоминал себе об этом, поднимая щит и сжимая алебарду. Он напоминал об этом и Анри, не в силах сказать словами, но показывая взглядом. Они уже не были детьми. Но когда они прошли этот кошмар до конца, гроб оказался пуст. Может, это и был тот миг, когда Анри начал грезить воем иритилльских собак? ...Мимо руин и болот, мимо раскрашенных проклятием лиц и рычания злобных тварей они держали свой путь в столицу. Всё смазывалось в памяти: мшистые кочки, горки праха вокруг витых мечей, пыль бессчетных дорог и троп куда-то всё ниже и ниже к недрам земли. Дни слиплись в мечущемся разуме в одно сплошное... что именно, Гораций силился назвать, но не мог и беспомощно перебирал невнятные слова теперь еще и внутренним голосом. А Анри грезил воем иритилльских собак. Он говорил и не мог остановиться: об их цели и их пути, так, словно это было единственное, что его интересовало. Единственное, что держало его на поверхности. Гораций молчал. По своей извечной привычке, стараясь не выдавать себя бессильным жалким хрипом, он молчал и только внимательно смотрел в ответ, не соглашаясь и не опровергая. Не в силах уже понять до конца, почему Анри грезит воем иритилльских собак. Молчание – всё, что он мог дать взамен. — ...Это Гораций, мой друг и спутник. Он... не очень разговорчив, но не осуждай его. Гораций с подозрением относился к чужакам, но другие негорящие расчищали им путь, и жаловаться было бы греховно. Одни сменялись другими вместе с течением дней, а стук шагов по разбитым каменным тропам незаметно перетек в чавканье грязи и плеск зацветшей воды под ногами. Гораций по обыкновению молчал. Анри всё так же грезил воем иритилльских собак. Его голос полнился надеждой и ожиданием. Гораций смотрел вдаль, сложив на груди руки, слушал его и пытался удержать в голове их цель. Мутные темные образы, тяжелеющие глыбами под ребрами, и крохотный огонек надежды. Анри из Асторы. Всё остальное незаметно для Горация истончилось и поблекло, словно вытесненное из гудящего разума за ненадобностью. ...Но иногда – в самые непримечательные дни, сквозь запах крови и грязи, сквозь душную вонь разлагающейся оболочки мира и напитанной проклятием земли, – рваная память вновь резонировала со словами, точно пробуждаясь от тусклого бесформенного сна в тусклую же полуявь, в которой дрожали зыбкие образы. Они встретились на мосту. Соединял ли тот мост леса́ со скалами или, быть может, только два крыла древнего собора, в котором пахло пылью, обманом и страданием? Теперь было не упомнить: обрывки терялись, истлевая по краям, и туман полотном застилал дорогу обратно. Гораций не мог воссоздать в голове образ мест, откуда он пришел. Зачем? И куда теперь? Разве у него была цель? ...Чужая фигура сверкнула в колеблющейся серости светом в конце тоннеля, и Гораций прорвался сквозь дымку, чтобы только услышать слова. «Я Анри из Асторы». Остальное смазалось и расплылось, как расплывались счастливые лица семьи в памяти до этого. Гораций ощущал внутри себя тупую, впеченную ржавчиной боль потери и животный ужас от чьего-то чужого обмана, от невыразимой жестокости, которую не мог даже представить. Но откуда это было? Фрагменты терялись, истончаясь и ускользая, а оставшиеся – были ли они заблуждением? Выдумкой? Отчаянной попыткой выстроить потерянное заново? Даже если через страх и боль? Всё исчезало перед глазами. «Я Анри из Асторы». Анри из Асторы. Теперь Гораций помнил это имя лучше, чем имя того, за чьей душой они шли. ...Анри грезил воем иритилльских собак. Гораций слушал – о том, сколько они прошли, куда идут и зачем они здесь; о том, что дальше их ждут болота, леса и катакомбы. Что только затем – вой иритилльских собак и крупинки ледяных снежинок под серебряным лунным светом. Что там всё и закончится. Гораций молчал и сжимал древко алебарды. Кто он был, спутник? Друг? Или теперь всего лишь безмолвный страж, без которого Анри думает, что не справится? Голос был якорем. Гораций слушал, и вокруг клубились серые тени – наползали на края взора с периферии, словно это прорези в его шлеме ежились в размер щёлок. Где он находился? Почему Анри грезил воем иритилльских собак? И где это – Иритилл? Всё смазалось, скомкалось, потускнело. — Я с тобой, Гораций, — вместе с тяжестью руки на плече, и стук металла о металл разнесся по самым глубинам подсознания нестерпимой резью в ушах. Неловкий и старательный, такой же как всегда, Анри прижался лбом к его лбу. — Я с тобой. Вместе мы справимся. Справимся с чем? Гораций замычал в ответ, силясь сказать, прорваться сквозь завесу, заставить фантомный язык шевелиться во рту. Но даже тело не слушалось; тело было – озеро патоки, сладкой и тянущейся, как в далеком детстве, когда над головой ясно светило солнце, а ветер был ласков в волосах. Когда пахло не тем и не так, а замшелые щербатые камни под ногами еще были подобием мостовой. Когда в глубине души не шевелился тяжелый пласт беспокойства. Когда сны не были кошмарами. Когда Анри не грезил воем иритилльских собак. Хотя, быть может, раньше Анри не существовало вовсе? Быть может, его породила цель, о которой Гораций ничего теперь не помнил? Зачем они шли в Иритилл? Это было важно, невероятно важно, словно вся жизнь, положенная во имя цели. Долг? Возмездие? Кому и за что? Неужели за это горькое чувство внутри? — Я с тобой, хорошо? Всегда. Из горла исторгся глухой покладистый хрип. «С тобой». «Вместе». «Всегда». Это было то, что он еще помнил. То, что тускнело медленнее других. То, что он был должен хранить в груди теплящимся светом, рассеивающим тьму. ...Негорящая не пахла как нежить, не несла этот тонкий сладковатый запах темной метки. Гораций с подозрением относился к чужакам, но они расчищали путь... Гораций с подозрением относился... Негорящая шагнула к нему – внимательный взгляд синих глаз был мягким в его ответном расфокусированном взоре. Странное чувство. Гораций протянул ей что-то... что-то такое же синее в его памяти, застывшее бесформенной восковой фигурой без предназначения и даже лица. От негорящей не пахло проклятием – сладко, как патока. Она несла холодный дух угасшего костра, углей, поспешно залитых водой. Ее взгляд был прям и ясен, а лицо – чисто и открыто. На края взора наползали тени. Потом Анри грезил воем иритилльских собак. Тяжелая сырость катакомб душила. Гораций прикрывал Анри плечом, пронзая картусского мечника копьецом навершия алебарды. Слышал гул ударов по щиту и свист лезвий, уносимых эхом куда-то к недрам земли. Мать рассказывала ему о последнем из присносущих драконов, схоронившемся от битвы за Эру Огня, о бесхвостом чудище, обитающем в замершем во времени мире из серых деревьев, черной воды и сумеречно-бирюзовой выси. Воздух там чистый и разреженный, вода озера – холоднее льда, а ее глубины чернее ночи. Золистый песок – словно толченый жемчуг, палевый и блестящий. Там тихо и пустынно, точно на грани между жизнью и смертью. Или, быть может, там и вовсе не существует ни жизни, ни смерти. Ни света, ни тьмы. Может, это осколок того мира, в котором жили драконы? Гораций мечтал увидеть этот мир. Не потому ли он пришел сюда? Или он просто следовал за Анри, чтобы оказаться здесь? Здесь – где именно? И что дальше? Перед глазами клубилась тьма. Анри грезил воем иритилльских собак. Гораций слушал его голос, не в силах различить слова. Каков он, Иритилл? И имеет ли это значение? Куда Гораций в самом деле бежал, когда напоролся, будто грудью на пику, на твердую неуверенность и острую мягкость чужого голоса под шлемом? «Я Анри из Асторы». В этих словах словно была вся его жизнь. Всё рассыпа́лось перед внутренним взором, внешний же покрылся размытыми пятнами. Анри грезил воем иритилльских собак. Гораций старательно отделял звуки окружения от глухого шума в ушах. Голос Анри, втиснувшего свое плечо в его. Успокаивающий треск костра и шорох костяных останков где-то за поворотом. Всё расползлось перед мутными глазами тягучей серью, и в плывущей темной каше пещеры утонули привычные образы. «Рассудок», — вдруг родилось в глубинах ускользающего разума. Может, голосом матери с самого дна души Горация, а может, голосом Анри извне, но пустое слово обернулось мыслью, зыбким осознанием. Гораций почти потерял рассудок. Судьба полого, такого же, как сотни тысяч до и, наверное, еще столько же дальше, настигла его. ...Анри грезил воем иритилльских собак. Гораций слушал его голос – мягкий благословенный гул, отчаянно теплый под ребрами, – в глубине души моля, чтобы он не прекращался, чтобы не замолкал ни на мгновение, ведь тогда всё будет кончено. Ведь тогда... Гораций приподнялся, когда тьма перекрыла его взор плотным облаком, а голос Анри сменился тихим дыханием. Непослушная рука нащупала чужую свернутую у костра фигуру, обвела крыло асторского наплечника, скользнула к защитному бортику и за него, к шее. Дыхание Анри во сне было ровным и спокойным – Гораций ощущал его всем сердцем, каждой крохой истонченного разума. Их души резонировали. Быть может, не в последний раз? «Да осветит пламя твой путь». ...Нетвердо шагая вперед – лишь только по наитию, – и натыкаясь, слепой, на стены, Гораций не без труда нашел рычаг. Решетка. Нужно было опустить решетку, отрезать короткий путь. Чтобы Анри не нагнал его, не нашел, не выследил по остывающему следу костей павших врагов. Чтобы не навредить. ...Мать рассказывала ему о последнем из присносущих драконов, схоронившемся где-то в недрах земли, где лишь высокие серые деревья, черная вода и сумеречно-бирюзовая высь. Гораций вдруг понял – словно к его разуму вернулась прежняя кристальная ясность – что хочет встретить свою тьму там, вдали от всего и всех. Там, где ничего и где всё. Там, где если кто и найдет его, то лишь негорящая с чистой синевой честных глаз. Цель... какой была цель его путешествия? Чего он хотел? Грезил ли воем иритилльских собак? Хоть когда-нибудь? Что в самом деле было его путеводным светом? «Я Анри из Асторы». Анри из Асторы. ...Вода Тлеющего озера была зеркальной. Гораций не сразу понял это, бредя по голень в мутной горячей жиже. Всё было не так, как в древней сказке, в которую он наивно верил с самого детства. Всё было так, как до́лжно. Вода отражала саму суть мира, восстающего из пепла раз за разом. Его душу. Прекрасен был тот мир, нутро которого было серыми деревьями, чистой ледяной водой и сумеречно-бирюзовой высью. Гораций хотел его увидеть. И когда из тьмы вынырнул синий взор, приземляющий его до маленького ребенка, целую вечность назад игравшего в прятки за синими знаменами в соборе Лазурного Пути, Гораций ждал ее. Негорящую. Ее дух погасшего сырого угля. Его тело ответило само, готовое защищать себя до последней капли крови. Но Гораций больше не был властен над телом. И он принял тьму с благодарной улыбкой на иссыхающих губах. ...Казалось, он слышал это – саму душу мира, живущую под бесчисленным множеством оболочек и слоев, не оскверненную насильно возожженной жизнью. Звон разреженного воздуха, скрип древних деревьев, плеск ледяной воды и торжественность сумеречно-бирюзовой выси. Продолжит ли Анри грезить иритилльскими собаками? Направится ли вперед, туда, где мягко кружатся снежинки и доносится лязг серебряных доспехов? И если да, то... вернется ли, достигнув цели? Кем Гораций был ему, спутником? Другом? Или всего лишь безмолвным стражем, без которого Анри думал, что не справится? Гораций никогда бы уже не узнал. Но знала негорящая, пришедшая к двум могилам в истинной колыбели разрушенного мира. Теперь ее взору был открыт верный путь.