Fuck!

      — Fuck, нет, Даниил, я больше так не могу! — Оливер с рыком ставит наполовину пустой стакан с кристальной водой, из которого несколько капель выплескиваются на обеденный стол, и акцент англичанина перестает быть смешным, — Нам, кажется, всё-таки не по пути с тобой. Мы не можем договориться даже о простых бытовых вещах, таких как чистая ванна, после того как ты принял душ, и кружки на кухне в раковине, а не на твоем столе, — он механически не глядя срывает с крючка над раковиной белую махровую тряпку и одним движением вытирает капли со стола, после чего так же не глядя складывает ткань в два раза и метко кидает на раковину, и та издает жалкий «хлюп», внося хоть какой-то хаос в безжизненный порядок квартиры, — Какая может идти речь о наших дальнейших отношениях, если в более сложной ситуации мы не сможем прийти к одному решению никогда в жизни? — он рвано вздыхает и переходит к конкретике, облокачиваясь на холодильник спиной и перекрещивая руки на груди, невольно вздрогнув от задетого холодного метала частичкой кожи оголенных плеч, — Неужели так тяжело выполнять пару моих просьб? Мы же обговаривали все это даже перед тем, как съехаться, для меня это важно! — брюнет сидит напротив на высоком барном стуле – мебель в совместную квартиру всю выбирал Оливер – и не смеет поднять голову и посмотреть в глаза партнеру. Ему остается лишь рассматривать незатейливую дырку на собственном недавно купленном носке и ощущать холод, который пробирает сквозь тонкую ткань, не только пятками, стоящими на вылизанном до блеска ламинате, но и всем телом, пока вина поглощает его по мере увеличения децибел в светлой маленькой кухне, — «У нас же не будет в будущем детей, зачем нам большая квартира? А на двоих нам много места и не надо, нам наоборот бы быть поближе друг с другом, да, Да-ань?» — произносит эту фразу Оливер из памяти, преданно заглядывает своими янтарными окулярами в глаза партнеру и переплетает их руки вместе, напрашиваясь на короткий поцелуй прямо посреди торгового зала мебельного.       — Нет, ну... Ну, правда, Дань! Я преодолелthreethousandкилометров ради тебя, а что получаю взамен? — недовольно пыхтя, пытается привлечь к себе внимание Оливер и вывести сожителя хоть на какую-то на реакцию, однако Даниил никогда не поддаётся эмоциям так же просто как Оли, но фраза «ради тебя» все же заставляет его поднять щенячий взгляд. Они молча смотрят друг другу в глаза с минуту или две – один со злобой и ненавистью, второй до боли преданно, с грустью и скорбью, покрепче стиснув зубы – после чего Оливер устало пережимает пальцами переносицу и делает свои выводы, — Okay, I get it. Я уезжаю обратно в Лондон, — он нервно взмахивает головой, отбрасывая светлую челку, упавшую на лоб, и быстрым шагом направляется в спальню.       Даниил молча, как цепной пес, невесомой поступью заходит в комнату и облокачивается на дверной проем, перекрещивая мускулистые руки на груди. Так же молча наблюдает за тем, как Оливер небрежно буквально переваливает свои вещи из платяного шкафа в два кислотно-желтых чемодана, от цвета которых Даня каждый раз морщится, а сейчас вдобавок зачем-то задумывается, что наверняка Оли случайно прихватил и пару его футболок, но не озвучивает это вслух: хочется оставить ему хоть частичку себя. Быть может, так он сможет быть чуточку ближе к нему. Быть может, хотя бы ткань футболки рано или поздно сможет соприкоснуться с кожей Оливера, и тот вспомнит как им было хорошо когда-то, без этих дурацких ссор и драк. Быть может, даже улыбнется, и на его щеках выступят милые ямочки.       Но Даня смотрит пустым взглядом, стараясь не выдавать бурю внутри себя. Англичанин проверяет документы в черном шоппере с ручной вышивкой белыми нитками гладью, поправляет сползшую с плеча лямку, сверяет цифры загранпаспорта с данными на смартфоне, вбитыми в онлайн-билет. Затем что-то сообщает матери по телефону, измеряя шагами расстояние от окна до кровати – английский Даниил так и не выучил, ведь они могли прекрасно общаться и на русском, который Оли на удивление быстро освоил, переехав сюда на учебу по программе обмена в Данином ВУЗе в далекие студенческие. Потом вернулся на родину, но общение с возлюбленным прервать так не смог, как бы ни пытался забыть его, но сдался. Что и понудило его снова купить билет в чужую страну, только в один конец. Если не считать противную привычку Оли вставлять в свою речь слова на родном, можно было бы принять его за коренного жителя Москвы. Даниил же без переводчика всех фраз понять не может – и следует за окончившим телефонный разговор Оливером в прихожую.       Даня гордый, непробиваемый. Он даже не удосуживается помочь щуплому англичанину перенести чемоданы через порожек между комнатами – знает, что Оливеру нельзя поднимать тяжести. Хотя буквально вчера он сломя голову бежал несколько километров без передыха с работы, чтобы встретить любимого с магазина и помочь донести сумки с продуктами домой, ведь надежда на восстановление отношений его не покидает до последнего. Только вот Оли об этом не узнает. Даниил отмечает, что слабое сердце партера даже здесь дает о себе знать: щеки его покрываются красными пятнами, стоит ему поставить сумки на пол прихожей. Но англичанин тоже играет в незнакомцев-знающих-друг-о-друге-все: уже стоит в телесного цвета тренче и поправляет волосы, пытаясь скрыто отдышаться, глотая воздух как можно тише, и смотрится в настенное зеркало, в котором они сталкиваются глазами, и Оливер впервые теряется:       — Ну, что, получается… Пока? — он протягивает ладонь и Даниил, слегка зависнув, крепко пожимает ее, выдерживая это касание дольше, чем положено, ведь какое к черту «положено» рядом с НИМ? Пальцы сожителя абсолютно сухие – не волнуется вовсе. Значит планировал все это давно. Возможно, просто искал повод. Он даже не дает себя обнять на прощание, когда Даня делает рваную попытку приблизиться: путь ему преграждают уперевшиеся в грудь ладони, что отдает больным уколом по чувствам и самолюбию. Даниил виновато опускает голову вниз, закусив до крови губу, чтобы перевести внимание на физическую боль и погасить внутри себя бурю, отвлекаясь на привкус металла, от которого начинает подташнивать. Его взгляд невзначай цепляется за чужие голые лодыжки: Оли опять надел самые короткие носки в доме и однозначно снова замерзнет, но Даня ничего ему не говорит, словно не имеет на это права. Теперь это НЕ ЕГО лодыжки, и не важно, что буквально неделю назад он их любил в спальне до стыдных стонов, заглушенных подушкой, и чувственных засосов. Любил всего Оливера.       — Самолет в пять вечера, подожду пока что в кафе, — уведомляет Оли, даже скорее не с целью донести информацию, а больше по привычке. Открывает дверь своим ключом и вешает его обратно на крючок, обозначая, что в квартиру он возвращаться больше не планирует. Ногти Дани впиваются в кожу ладоней, сжатых в кулаки.       — Напиши, как долетишь, — подает он вдруг голос, охрипший от молчания и пустыни во рту и заглядывает исподлобья глубокими карими куда-то в английскую душу. Оливер делает невнятный жест головой, нервно сглатывает вязкую слюну и выходит из квартиры, захлопнув за собой дверь чересчур громко: пластиковая вешалка из-под его тренча качается и падает на пол, подпрыгивая и подрагивая на нем еще пару секунд. А Дане лишь бы себя на ней не повесить. Он берет еще теплые от недавного прикосновения пальцев ключи и закрывает на один оборот, оставляя их в двери, будто надеясь, что в нее скоро все же постучат и скажут, что весь этот театр был лишним. Он прижимается спиной к толстому шершавому металлу и соскальзывает по нему на пол, прямо на истоптанный коврик, накрывая голову руками и пиная вешалку ногой в дальний угол. В дверь больше не стучат.       Даниил бездумно листает каналы телевизора и вертит в руках помятую с боков пачку сигарет, забытую Оливером на подоконнике спальни – единственное напоминание от том, что здесь когда-то кто-то жил помимо хозяина, который разрешал сожителю все. Позволял единственному недостатку «идеального парня» проявляться прямо в квартире, смотрел на то, как пепел сыплется мимо пятнистой керамической чашки, подаренной на Новый год, на белый шершавый пластиковый подоконник, зная, что его тщательно протрут, не оставив и пылинки: Данечка же не выносит запаха никотина. Но еще он ценил. Ценил моменты, когда мог любоваться тонкими идеальными пальцами с короткострижеными ногтями, меж которых зажата тлеющая сигарета, высунутая в окно. Эти ямочки на щеках, которые проявлялись, когда Оливер замечал, что за ним наблюдают и грустно натягивал улыбку, ведь курит он только в одиночестве, и только когда есть повод. Наверняка перед полетом выкурил парочку около кафе или прямо в аэропорте.       Больно. Кожу вокруг глаз стягивает едва высохшая влага от недавних слёз, а желудок издает требовательное урчание: кроме трёх чашек кофе без сахара, расчетливо зачем-то убранных со стола в раковину, и холодной банки колы из холодильника он сегодня ничего так и не получил. В голову ударяет температура и лезут самые разные мысли по самое горло, но эмоции уже ушли. Сгорели сами и прожгли тело до костей, но их никто не видел. Как будто бы приснилось все – осталась только пустота. Как будто бы не он громил квартиру час назад, разбивал костяшки кулаков в кровь и засаживал занозы необработанного дерева старой гардеробной глубоко под кожу туда, где зарыты чувства, и не он кричал до срыва голоса, остро отражающегося от бетонных стен и блуждающего по кухне, не понимая, почему больше не видит ЕГО, а потом рвал в раковину от поднявшихся от стресса давления и температуры. А стены не простят, не вернут любовь. Остались лишь капельки любви, размазанные меж пальцев, по костяшкам и батареям в виде крови.       Подрагивающий палец останавливается на новостном канале, и Даниил пытается сфокусировать замыленный уставший взгляд на лице дикторши, оценивая, стоит ли выпить таблетку, или еще недостаточно плохо и можно дать организму еще один шанс либо на самостоятельное восстановление, либо на окончательное саморазрушение. Глаза устало прикрываются сами собой под тяжестью припухших век, звуки доходят до ушей как будто бы из-под толщи воды.       «В Берлине продолжаются расследования на месте крушения пассажирского рейса Москва-Лондон 25 ноября в 22:40. В ходе обыска обломков авиакатастрофы выживших пассажиров не найдено. Тела погибших будут отправлены на экспертизу в Москве. Более подробную информацию можете узнать по номеру телефона в бегущей строке или по адресу аэропорта. Приносим соболезнования родственникам и близким погибших. 8-495…»       Даниил морщится от отвращения, выключает надоевшую «коробку с картинками», на покупке которой так же когда-то настоял Оливер, еще и выбрал экран пошире, чтоб можно было фильмы ужасов смотреть как в кино, и откидывается на спинку кровати, слегка ударяясь затылком об оголенное дерево и закрывая руками лицо, и устало вздыхает, зависая на пару минут и разглядывая цветные пятна в темноте, но вдруг вздрагивает и резко садится, захлебываясь воздухом, со свистом выходящим из легких. Осознание приходит внезапно, благодаря мозгу, неустанно обрабатывающему услышанную ранее информацию, и опаляет лицо как огненная пощёчина, которые прописывал Оливер в порыве ссор, а потом слезно извинялся и благодарил, что не получил в ответку. Даниил подрывается и снова включает телевизор, трясущимися руками начинает щелкать каналы, не попадая толком по кнопкам, но ничего нужно там не находит: новости закончились и сейчас там идет какая-то дурацкая комедия, а на других каналах одна сплошная навязчивая реклама.       «Блять, блять, блять» — он вбивает в поисковую строку «гугла» данные рейса, считая в голове примерное время полета, и с ужасом листает шумящую о таком громком событии новостную ленту с приложенными кровавыми видео и фото 18+. Он набирает номер Оли, вызубренный когда-то наизусть, раз, второй, третий – в ответ лишь девушка-диктор оповещает о недоступности абонента. Даня в нетерпении подскакивает и набирает еще несколько раз и начинает метаться по комнате. «Это же не его самолет? Просто схожие цифры в названии рейса и Даня просто что-то перепутал? А Оливер не отвечает, потому что у него включен режим полета, да же?» Итог все тот же, и он видит только один выход – бежать. Бежать туда, где начинались встречи и прощались обиды – в аэропорт.       Он наскоро надевает джинсы и толстовку – о верхней одежде не может идти и речи – ныряет в кроссовки, запихав шнурки по бокам, чтобы не тратить время на их завязывание, и сбегает вниз по лестнице, хватая с обувницы телефон и закрывая дверь на три оборота ключа, но ручку двери вопреки обычаю не дергает: тревожность подождет. Машину Оливер забрал с собой в аэропорт, чтобы ее завтра отогнали по адресу, и Даниил ловит первое попавшееся такси прямо посреди дороги, умоляя водителя гнать как можно быстрее, и обещает ему оплатить все штрафы из своего кошелька – плевать, что придется занимать с кредитки. Сердце в груди отбивает бешенный ритм и набатом отдает в ушах. В глазах двоится. «Нет, нет, нет» — кричит разум. Нет, скорее молит, и Даня пытается успокоить роящиеся в голове мысли и картинки окровавленного тела возлюбленного на фоне разбитого самолета, посредством уравновешивания рваного дыхания, но ничего не помогает. Медленно. Слишком медленно. Хорошо, что он не сам за рулем.       Таксист тормозит напротив аэропорта, и Даниил срывается на бег, наплевав на запрет ортопеда и кинув водителю на бардачок рабочую визитку с номером своего телефона для оплаты штрафов. Он влетает в здание с большими стеклами, чуть не сбив несколько человек, рассеявшихся по залу, и пробивается через столпотворение рыдающих и что-то выкрикивающих вслед людей. Он не сразу осознает, что все эти люди здесь забыли.       — Девушка, девушка! — он буквально кричит в окно регистрации, пытаясь перекричать шум в ушах и свою же одышку, и сотрудница испугано вздрагивает, но сразу включается в работу, — Скажите, что с рейсом, который вылетел в Лондон сегодня в 17 часов?! — голос предательски рвется, — Ну же! Скажите! Пожалуйста, скажите, что... — его перебивает отрицательное покачивание головы, поджатые губы и взгляд полный сожаления:       — Приносим свои соболезнования, по нашим данным рейс потерпел крушение в Берлине в 22:40. Никто не выжил. — Сердце камнем ухает вниз, и тошнота резко подступает к горлу. Даня отшатывается от стойки и еле удерживается на ногах. В глазах снова темнеет, и он словно зомби бредет к свободному красному креслу в зале ожидания и падает в него без сил. Все происходит как в тумане: он невидящим взглядом пялится в пол, слушая адские женские крики, рыдания и тяжелое повисшее в воздухе молчание мужчин, потерявших в этот день смысл жизни. Таких же, как и Даня. Реальность обжигает и пробирает до костей, до скрипа зубов во рту. Он зарывается рукой в короткостриженые волосы и больно сжимает их на затылке, пытаясь сдержать истерику. Он ничего не сделал. НИ-ЧЕ-ГО. Он и пальцем не пошевелил, чтобы остановить Оливера и уберечь его от этой роковой поездки. Он больше не услышит эту милую его речь с английскими вставками и смешным акцентом. Больше не будет выслушивать недовольства о невымытой посуде и смотреть на обижено надутые губки и ямочки на щеках, ведь долго злиться Оли не умел. Ему больше никто не приготовит ужин и не будет ждать с работы. Больше никто не будет стричь его дома машинкой, причитая, что весь пол загадил волосами. Больше некого защищать и «быть мужчиной», больше никто не будет так податливо подаваться навстречу любым его проявлениям ласки, пробивающимся сквозь внешнюю суровость. С губ срывается громкий всхлип, больше похожий на стон, и Даня только сейчас понимает, что по его щекам уже давно льются неудержанные реки соленых слез, от которых даже не становится стыдно. Он просто смотрит на капли на полу и на свои дрожащие колени.       — О-ли…       — Даня? — он ощущает лёгкое касание на плече и резко вскидывает голову. Тело пробивает импульсом страха с головы до ног. Сквозь замыленный слезами взгляд проглядывается знакомый стройный силуэт, и он так и замирает в такой позе: докатился до того, что ОН уже мерещится, — Даня? Что случилось? Ты смотришь так, как будто увидел призрака, — блондин искренне смеется своим бархатным голосом, оголяя белоснежные, слегка кривые, зубы.       — Оли?! Ч-что ты...? — голос срывается на крик. Язык не слушается, будто онемев, и Даниил не может связать и двух слов. Он пытается встать, дотянуться, стиснуть, но все тело словно забыло о том, кто его хозяин, и отказывается исполнять сигналы мозга.       — Дань, я снова поговорил с mother по телефону, она отговорила меня лететь. Да и я, в принципе, погорячился. Ты же знаешь какой я импульсивный, — на чужих глазах появляются морщинки, а губы расплываются в самой нежной в мире улыбке, от которой хочется упасть и заплакать, — Только пришлось задержаться: билеты сдать никак не мог, а потом эти ужасающие новости, ugh... — англичанин вымученно запрокидывает голову, но быстро возвращается к своей речи, — Знаешь, думаю мы справимся со всеми трудностями, а cut off наши отношения, которые мы so long, — он по-детски наивно тянет букву «о», чтобы показать длительность сего события, — Выстраивали с тобой, это… так глупо, — Оливер расплывается в еще большей улыбке и протягивает ладонь, — Поехали домой, — а потом смеется и глупо шутит, — Ты же пустишь меня? Я, кажется, ключи потерял.       Даня тянется к нему, и это движение дается так сложно и отзывается болью во всем уставшем теле, словно он преодолевает тысячу километров, чтобы почувствовать тепло тела Оливера. Он буквально падает в объятия, словно проваливаясь в иной мир глубоко-глубоко, и бессовестно заходится рыданиями уже во всю.       — Что ты, тише, тише, my dear, — Оли нежно поглаживает партнера по голове и утыкается носом в темную макушку, вдыхая родной запах и нашептывая успокаивающие слова, — Я с тобой, все уже позади. Я всегда буду с тобой…       — Молодой человек! Молодой человек, проснитесь! — Даниил, чувствует, как его несильно встряхивают за плечо, и нехотя разлепляет глаза, поднимая тяжелые веки и фокусируя взгляд на стоящем перед ним охраннике, — Вы задремали. Уже поздно, вам пора домой. Вам нужно отдохнуть, — убеждает мужчина, и Даня соглашается, выдыхает и поднимается с сидения, разминая затекшее тело и не ощущая абсолютно никаких эмоций. Только опустошение. Охранник кивает, что-то сказав сам себе, и удаляется в другой конец аэропорта к такому же сидящему на стуле бедолаге. Толпа уже совсем рассосалась, и в аэропорту стало практически идеально тихо.       Он выжат как лимон. Сколько он спал? Даниил бросает беглый взгляд на настенные электронные часы под потолком, сглатывает подступивший к горлу ком и толкает рукой тяжелую дверь с запотевшими стеклами, намерено не застегивает куртку, выходя на морозную улицу, неприятно опаляющую холодом, словно жевательная резинка с ментолом. Под ногами неожиданно обнаруживается белый ковер, тонким слоем покрывший землю в конце осени вопреки прогнозам синоптиков. С неба, тихо кружась, падают редкие мелкие снежинки, и Даня усмехается куда-то вверх, вспоминая, как в любимых глазах всегда начинают блестеть огоньки радости при виде белых хлопьев:       — С первым снегом, Оли. Голос способен издать только шепот, но Даниил уверен, что он был услышан. Он запускает руку в карман, цепляя ткань ноющими костяшками, на которых уже местами образовались корочки и вновь потрескались от движения пальцев, и выбивает из чужой пачки сигарету. Он вынимает расчетливо купленную и брошенную в куртку зажигалку пару месяцев назад, когда начались все эти проблемы в отношениях, на случай если Оли забыл свою дома. Дым врезается в легкие и на высохших губах, неумело зажимающих свою медленную смерть, расползается нервная улыбка.       Даня все еще не переносит никотин. Завтра нужно будет забрать тело из морга.