Совершенно неинтересно

Фокалорс де Фонтейн раздражает. Словно поставив себе это как цель, она совершенно не вписывается в нормы приличия, которые действуют в «Доме Очага». Здесь принято подолгу сидеть за карточным столом, здесь много пьют, не глядя ни в счёт, ни в пустые бокалы, здесь проигрывают крупные суммы и сюда мечтают попасть. И, разумеется, на владелицу этого места смотрят с уважительным страхом, когда она соизволит появиться в зале, а это происходит довольно редко. Фокалорс не является на условленную встречу в казино, чтобы прийти в совершенно другой день. Отказывается садиться за покерный стол, отказывается выпить в баре, пока Арлекино не нальёт ей из личных запасов. Фокалорс приходит в одном из своих дорогих платьев, дразняще-открытых, словно она всеми силами пытается соблазнить Арлекино; и каждый раз отказывает в ответ на прямой вопрос. – Ты и сама знаешь, – тянет Фокалорс, закатывая глаза, словно Арлекино ей смертельно надоела. – Это будет неинтересно нам обеим. Арлекино готова поспорить. Фокалорс де Фонтейн красива. Арлекино готова это признавать как очевидную вещь. Фокалорс красива, когда только появляется на пороге и притягивает к себе как мужские, так и женские взгляды. Фокалорс красива, когда сидит за барной стойкой с бокалом в руках, тонкими пальчиками качая его за ножку. Фокалорс красива, и умело пользуется своей красотой – её платья обтягивают точёную фигуру, её волосы аккуратно уложены, а лицо умело тронуто макияжем. Фокалорс красива совсем иначе, когда они сидят с Арлекино в приватном зале для переговоров; или когда Арлекино впускает её в свою крошечную каморку, оборудованную под жилое помещение. Там Фокалорс полулежит в кресле – в дорогом кожаном или слегка потрёпанном – курит, стряхивая пепел прямо на пол и пьёт из горла ледяное вино. Там Фокалорс иногда заводит разговор про своё кино, или про светские новости; жалуется на критику в Интернете или передразнивает очередных смельчаков, явившихся к ней на кастинг. Арлекино не интересны эти разговоры – но Фокалорс запрокидывает голову, открывая тонкую бледную шею, хрипло смеётся, в её обычно безразличных синих глазах мелькают хоть какие-то эмоции. В такие моменты Фокалорс совершенно наплевать, что она должна Арлекино кучу денег, что она беззаботно сидит с одной из самых опасных людей Фонтейна и убеждена, что ей интересны её проблемы. Арлекино не интересны эти разговоры. Но Фокалорс де Фонтейн, пожалуй, ей интересна. *** – А ты зачастила, пташка, – тянет Арлекино в один из вечеров, заметив Фокалорс за барной стойкой. – Второй раз за неделю. У кого-то появились лишние деньги? Вечер воскресенья в «Доме Очага» – обычно не самое шумное время, однако сегодня здесь достаточно народу. Арлекино выходит в зал как гостья, не сменяя своих крупье, которые за два жарких вечера порядочно устали развлекать публику, не вставая за бар – просто так, чтобы выпить бокал любимого коньяка и поглазеть на пришедших. Она совершенно не ожидает встретить Фокалорс де Фонтейн, которая словно бы и не видит в этом визите ничего особенного. Как ни странно, Арлекино это злит. У них договорённость на одну встречу в неделю, просто чтобы она знала, что её должница ещё на виду и не собирается обмануть её и сбежать. Одна встреча в неделю, не меньше, но и не больше – так какого чёрта? Фокалорс бросает на неё короткий пренебрежительный взгляд. Арлекино усмехается, подзывая бармена, но Фокалорс только качает головой в ответ на невысказанный вопрос. – Мне стало скучно, – Фокалорс дёргает плечиком, которое не скрывает ткань платья. Сегодня она в тёмно-синем, открытые плечи, длинные перчатки, вырез на бедре, глубокое декольте; ей чертовски подходит этот образ. – Правда, кажется, я ошиблась адресом. В прошлый раз выпивка была лучше, а компания – приятнее. В прошлый раз Арлекино сама стояла за стойкой – не для того, чтобы порадовать Фокалорс, разумеется, нет; просто выдался особый случай. В прошлый раз Фокалорс де Фонтейн была здесь не одна, притащила какого-то очередного богатея, которому непременно пришлось залиться по глаза, чтобы согласиться спонсировать её новый фильм. – Тогда, может, сядешь за стол? – Арлекино качает бокал в руке, глядя, как перекатываются льдинки от одной стенки к другой. – Отработаешь долг. Фокалорс морщится, по её лицу пробегают некрасивые трещинки-морщинки, чтобы немедленно разгладиться. В такие моменты она напоминает Арлекино фарфоровую куколку, которую совсем немного тронули время и патина. В такие моменты хочется разбить этот хрупкий фарфор. – Лучше налей мне чего-нибудь сама, – небрежно бросает она, награждая бармена презрительным взглядом. – Может, и вечер станет поинтереснее. Арлекино усмехается и уже было открывает рот – чтобы объяснить этой пташке, где её место, и на кого можно раскрывать рот в «Доме Очага», а кого лучше побояться. Но, не успев даже выдохнуть, отпускает бармена взмахом руки и медленно, плавно встаёт со своего места. Любой, кто знает её чуть лучше, чем Фокалорс де Фонтейн, остерегался бы этой мягкости и осторожности движений; но Фокалорс только победно улыбается и опирает голову на руку. Арлекино редко стоит за баром – разве что в особых случаях – но за годы работы она неплохо научилась разбираться в коктейлях. К тому же, Фокалорс наверняка нацелилась на её личный запас, который Арлекино от широкой души просто записывает в счёт долга. Уже за стойкой, медленно смешивая для Фокалорс её любимый коктейль, Арлекино думает, что её никто не просил нарываться. Что она пожелала интересный вечер. Арлекино думает, что злится на Фокалорс, а ещё думает, что это хороший повод наконец-то дать этой злости выход. Арлекино не привыкла раздумывать слишком долго, и уж тем более не привыкла искать себе оправданий. Фокалорс рассеянно следит за её действиями, но всё-таки отворачивается, привлечённая каким-то громким спором за покерным столом. Арлекино коротким и почти незаметным движением высыпает в бокал пакетик с «Глазом Бога», новым наркотиком, который ей в прошлый раз «подарил» Панталоне. Всё происходит быстро и бесшумно, именно так, как Арлекино и привыкла работать. И если её рука и чуть дрожит, когда она толкает бокал в сторону Фокалорс – то разве что от любопытства. Себе Арлекино тоже наливает ещё одну порцию, обменявшись долгим взглядом с барменом. Разумеется, он недоволен, что та встала на его место; разумеется, он заметил, для чего именно – но он молчит и принимается за свою работу. Арлекино же возвращается на место и садится лицом к залу, разглядывая сегодняшних гостей. – За счёт заведения, – бросает она, когда Фокалорс подносит бокал к губам. На секунду она замирает, и это её последний шанс понять хоть что-то – но после этого улыбается и делает глоток. Арлекино салютует ей своим бокалом. – Надо бы мне почаще приходить просто так. Фокалорс допивает свой бокал медленно, преступно медленно – но Арлекино никуда и не торопится, разглядывая в приглушённом свете суконно-зелёный лоск своего казино. Смех Фокалорс звучит чуть громче, а движения становятся всё более раскованными, пока она с удивлением не понимает, что едва может пошевелить рукой. – Арлекино, – тянет она, практически заваливаясь на владелицу казино. Она горячая, у неё горячее дыхание и невнятная, спутанная речь; она выглядит так, словно чертовски перебрала сейчас, и даже этого не осознаёт. Арлекино успевает отнять у неё бокал, в котором осталось ещё несколько глотков, прежде, чем бокал полетит на пол. – М-м-м… что за… – Кажется, кому-то уже хватит, – невозмутимо парирует Арлекино, подхватывая Фокалорс на плечо. Она словно бы ничего не весит, и даже не пытается сопротивляться. Со стороны это выглядит как вполне обычная картина для этого места, просто очередная дамочка перебрала и её стоит побыстрее увести из зала; а даже если кто-то и заподозрит неладное – кто здесь скажет Арлекино хоть слово? Фокалорс, ещё пытаясь что-то говорить, висит у Арлекино на плече, прижавшись всем телом. Арлекино не тратит время на то, чтобы добраться до своей каморки и отпереть дверь – просто затаскивает Фокалорс в одну из переговорных; так, наверное, будет проще, так будет гораздо правильнее и легче. – Что ты делаешь? – Фокалорс смеётся, пьяно, глупо; она почти не может двигаться, когда Арлекино скидывает её на кресло. Даже сейчас она умудряется выглядеть как-то неуместно – в полумраке её бледная кожа почти светится, контрастируя с тёмным платьем и чёрной кожей кресла. Даже сейчас она удивительно красива – то, как она раскинулась, расставив ноги, вцепившись непослушными руками в подлокотники. – Арлекино, что за… Она не успевает договорить – Арлекино упирается коленом в кресло между её ног, перехватывает за руки и прижимается губами к шее. Она безошибочно находит бьющуюся жилку, ту самую, что пульсировала, когда Фокалорс злилась и швырялась бокалами, ту самую, что показывала её раздражение, ту, что колотится и сейчас, потому что сейчас её сердцебиение уж точно должно быть далеко от нормального. Арлекино медленно оттягивает кожу зубами, впивается, чтобы точно оставить яркий след. Фокалорс пытается сопротивляться, но это сложно, когда руки и ноги почти тебе не подчиняются. Она может выдать только сдавленный нервный смешок, переходящий в протестующий стон, пока Арлекино медленно покрывает её шею укусами. На белой коже красные пятна проступают почти сразу, отчётливые и ясные, похожие на кровоподтёки. Фокалорс запрокидывает голову, невольно подставляясь под прикосновения сухих губ Арлекино. – Перестань, – хрипло шепчет она, пытаясь поймать взгляд Арлекино. – Остановись… Что… Руки Арлекино, сжимающие её запястья, отпускают хватку – теперь они скользят по её телу, пока ещё по ткани платья. Фокалорс бы и рада вырваться, залепить пощёчину, закончить эту игру так же быстро, как она началась – но её тело почти не слушается, а мысли путаются. Арлекино для неё превращается в размытое пятно, её руки, кажется, повсюду. На бёдрах, бесстыдно задирая платье, на плечах, оставляя между укусов ещё и царапины, в волосах, растрёпывая идеальную причёску. Образ Арлекино размывается и смешивается с полумраком комнаты, проникая, кажется под кожу и в лёгкие – Фокалорс буквально задыхается от неё. Она умудряется как-то поднять руку и попробовать толкнуть Арлекино – всё тело ведёт, и она просто падает ей в руки. Арлекино смеётся, вжимая её в спинку кресла, не прекращая покрывать требовательными поцелуями каждую открытую часть её тела. В момент, когда их губы встречаются, Фокалорс мотает головой, пытаясь вырваться ещё раз, но Арлекино кусает её за нижнюю губу; яростный поцелуй выходит скомканным и злым, и Фокалорс рада, когда может глотнуть немного воздуха. Против здравого смысла Фокалорс чувствует, что её тело реагирует на прикосновения Арлекино. Она запрокидывает голову, подставляя шею и ключицы под губы, она тянется к её рукам, когда они касаются не в том месте, она стонет, вместо того, чтобы выдохнуть проклятие. Чёрт, она буквально плавится в этих горячих руках, или, может, всему виной алкоголь и то, что Арлекино в него подмешала. Может быть, из-за него всё плывёт перед глазами, может быть, из-за него темнота кажется такой осязаемой, у темноты голос Арлекино и руки Арлекино, и хочется в ней утонуть… – Ах! – Фокалорс вздрагивает, когда Арлекино легко, но довольно чувствительно шлёпает её ладонью по бедру. Все чувства кажутся обострёнными и яркими, боль быстро переходит в жжение, но вот оно расплывается по всему телу, мешая и без того затруднённому дыханию. – Не спи, пташка, – шепчет Арлекино ей на ухо, и её голос тоже имеет цвет и форму – он кажется Фокалорс кроваво-красным, растекающимся по этой темноте. – Ты здесь не за этим. Ладони Арлекино, проходящиеся короткими шлепками по её бёдрам, наполняют тело Фокалорс ещё большим жаром. Она уже почти не сопротивляется, изредка мотая головой, чтобы попробовать отпихнуть от себя Арлекино – но толку от этого нет. Арлекино запускает руки под платье, безжалостно добираясь до кожи, сжимая, царапая ногтями, заставляя Фокалорс сдавленно стонать. Она закрывает глаза, представляя, что это кто угодно, только не Арлекино – так можно не осуждать себя за это удовольствие. Арлекино задирает ей платье до самой шеи – это оказывается сделать поразительно несложно – расстёгивает лифчик и на секунду отстраняется, любуясь Фокалорс сейчас. В ней осталось так мало от красивой куклы в дорогой обёртке – она запрокидывает голову, жмурит глаза; помада на губах размазалась, а красные следы покрывают белую кожу. Арлекино впервые видит её по-настоящему растрёпанной, несовершенной, впервые, наверное, видит её уязвимой и сломанной. Она успевает за это поплатиться – пока она любуется, проводя ногтями по рёбрам Фокалорс, та поднимает руку и пытается залепить Арлекино пощёчину. Удар выходит откровенно слабым и смазанным, но Арлекино успевает ухватить зубами её перчатку и стягивает её, укусив Фокалорс за палец. За это Фокалорс получает ещё один шлепок по бедру, уже более ощутимый. – Будь хорошей девочкой, – Арлекино запускает руку в волосы Фокалорс и сжимает, заставляя ту вскрикнуть. – Смотри на меня. Она тянет за волосы, пока Фокалорс не открывает глаза. Арлекино смотрит в них – сейчас глаза Фокалорс почти чёрные, с расширенным зрачком, с лихорадочным блеском, который она даже не пытается спрятать. За это положена награда, и Арлекино сжимает небольшую аккуратную грудь в ладонях, пальцами едва касаясь твёрдых сосков. Фокалорс закусывает губу, но всё равно вскрикивает и тянется навстречу. Если бы это был кто-то другой, если бы это было не так – Фокалорс могла бы не прятать своё удовольствие. Ей почти физически стыдно за то, что её тело так отзывается, что она сама подаётся бёдрами навстречу, когда Арлекино стягивает с неё трусики, что она не может сдержать стон, когда Арлекино проходится губами по внутренней стороне бедра. Фокалорс не в силах даже сжать ноги – ей бы этого не хотелось – не в силах даже впиться ногтями в спину и плечи Арлекино. Та, полностью одетая, собранная, выглядит удивительно контрастно рядом с ней, и Фокалорс прекрасно это понимает. Арлекино выдают только блестящие глаза и сбившееся дыхание, которое Фокалорс чувствует на своей коже так, словно оно оставляет ожоги. Пальцы Арлекино скользят ниже, проходятся между ног, касаются промежности – Фокалорс чувствует каждое прикосновение. Арлекино раскрывает мягкие складки, надавливает большим пальцем на клитор, чтобы тут же убрать руку. Фокалорс тихо хнычет, пытаясь податься навстречу; Фокалорс злится сама на себя за это возбуждение, которое даже не может контролировать. Внутри она почти сухая, и Арлекино не собирается причинять ей боль просто так. Вместо этого она вытягивает руку и проталкивает пальцы в рот Фокалорс, заставляя её сначала раскрыть губы, а после и захватить пальцы целиком. Слюна кажется вязкой, а Фокалорс не упускает случая укусить Арлекино, за что получает ещё несколько ударов. Только когда Фокалорс начинает кашлять и давиться, Арлекино отнимает руку. Теперь она её не щадит – вводит сразу два пальца, наблюдая за тем, как Фокалорс выгибается в спине и слабо скребёт пальцами по кожаной обивке. Она толкается медленно, привыкая к узкой, горячей тесноте, нащупывая чувствительные точки, которые заставляют Фокалорс стонать уже совершенно неприкрыто. Она чувствует, как к её мокрым пальцам примешивается уже и влага самой Фокалорс, этого должно быть достаточно, чтобы доставить ей удовольствие, так тесно смешанное со стыдом. Фокалорс де Фонтейн даже сейчас красива – Арлекино смотрит на неё, в задранном платье, всю растрёпанную, почти неузнаваемую; смотрит, как она кусает губы, как по её щекам размазалась слюна и помада, как её глаза, всё ещё прикованные к Арлекино, заполняются чернотой и дымкой. Арлекино даже сейчас странно притягательна – Фокалорс никогда бы не позволила ей такого просто так, но сейчас она насаживается на неё, подаваясь бёдрами навстречу, покорно облизывает пальцы, когда Арлекино перестаёт хватать смазки и вздрагивает, когда Арлекино находит особенно чувствительные места. Сейчас, с раздвинутыми ногами, под женщиной, которую Фокалорс ненавидела так, что это было больше всего похоже на любовь, она думает – как она могла до такого опуститься. Фокалорс невольно думает о Фурине, которая слишком много не знает о своей сестрёнке, которая продолжает хранить в голове какой-то чистый, светлый образ из детства. Вот уж кому не стоило бы знать, что она под какой-то наркотой всем телом умоляет Арлекино трахать её пальцами, что она уже не может сдерживать стоны и постыдное, отвратительное удовольствие. Как вообще её жизнь до такого докатилась. Арлекино ускоряет темп, безжалостно вжимая Фокалорс в спинку кресла. Когда её большой палец снова касается клитора, Фокалорс почти кричит, стараясь задавить в себе хотя бы слишком громкий, слишком явный стон удовольствия. Арлекино находит почти все её чувствительные точки, прекрасно чувствует темп и Фокалорс не остаётся ничего, кроме как раствориться, позволить своему телу наконец-то получить то, что ему так нужно. Арлекино не тянет и не дразнит её – быстрые и сильные движения пальцев по клитору сменяются теми же пальцами внутри, во рту, и снова внутри. Фокалорс теряет счёт времени, прежде чем её тело пробивает дрожь. Она дрожит вся, от кончиков пальцев до плеч, она выгибает спину и кричит, зажмурив глаза, на которых выступают слёзы. Ей было хорошо. Она просто не сможет этого отрицать, как не сможет потом и смотреть Арлекино в глаза; даже своему отражению она не сможет смотреть в глаза. Но сейчас она об этом не думает. Сейчас её тело окутывает истома, голова кружится, и она проваливается не то в сон, не то в обморок, так и оставшись в кресле с разведёнными ногами, уронив голову на грудь. Арлекино садится на пол, достаёт из кармана пачку сигарет и молча закуривает, глядя на Фокалорс, которая снова похожа на куклу. Только теперь – изломанную, испорченную, потерявшую всю свою привлекательность. Арлекино не собирается искать себе оправданий – она лишь получила то, что хотела. Но, глядя на дым, повисающий в воздухе, она с неудовольствием думает, что Фокалорс была права. Теперь это совершенно не интересно.