Нимб славы

      Умерла она по щелчку пальца: сначала треснула одна косточка – разломилась внутри на две острые части, – затем голову повело в сторону. Будто опьяненная впечаталась она в дыру проезжей части. На глазах Матвея тело сжималось в маленький глубок и отбрасывало в сторону. Прохожие, равнодушно – так показалось ему – замерев, смотрели, как бездыханное тело доживает свои отведенные на эту жизнь минуты.       Матвей помнил, как мама первая выскочила на дорогу, как осмотрелась по сторонам, в надежде, что на дороге никого нет. Матвей видел ее наполненные приторной гордостью глаза.«Мой сыночек первый раз пошел в школу». Он прокручивал в голове ближайший сценарий этого дня: школа, затем, по словам мамы, кафе, где подают очень вкусное тройное мороженое с кусочками. Выбирай что хочешь: обычный пломбир или розовое с кусочками замороженной клубники, шоколадное или лазурное с листочком освежающей мяты. Потом аттракционы, где он первый раз прокатится на самой страшной горке. Матвей ведь уже маленький взрослый.       Тело скручивается, ноги поджимаются к животу, а из головы вытекает болото крови. Склизкой, вязкой и противной. Радостные глаза устремляют свой взор к спокойному небу. С последним вздохом грузное тело застывает на поверхности. Матвей прибивается ногами к земле: вокруг уже столпились зеваки. Кто трясущимися руками пытается набрать номер скорой, кто-то – с особой жестокостью и злобой – вытаскивает убийцу из автомобиля. Тот, пошатываясь, бредет к трупу. В его глазах свербит, мужчина пытается сфокусироваться на одной точке.       Матвей вспомнил, как какая-то девушка в сиреневом платьице и в голубых балетках подбежала к нему, присела рядом на корточки – как делала это мама в моменты, когда Матвея надо было успокоить – и принялась расспрашивать. Матвей слышал лишь отголоски того, о чем говорит возомнившая о себе спасательница.       – Это твоя мама? У тебя есть телефон? Можешь позвонить кому-нибудь? – она засыпала его вопросами, не давая вымолвить ни слова.       – Да. – Матвей уже смотрел сквозь нее, на мертвое тело.       Девушка попыталась заслонить собой Матвея, чтобы тот не видел, как асфальт продолжает окрашиваться в грязно-бордовый цвет.       – Что да? – Маша попыталась его встряхнуть, привести в чувство.       – Это моя мама.       Маша отпрянула от Матвея, подбежала к телу и захватила коричневую сумочку. Немного порывшись, достала кнопочный телефон. В списке последних вызовов числился какой-то Гена, упорно звонивший несколько раз подряд, мол, куда ты пропала, у меня тут срочный вопрос. Матвей знал Гену, простого мужика с большим пивным пузом и постоянно грязной футболкой. Небритый и нечесаный, он приходил к ним каждую пятницу, и каждую пятницу отец Матвея, такой же заядлый игроман и пьяница, усаживал его на кухне. Прикрыв форточку, доставал из шкафа бутылку дешевой водки, и вместе с ним лакал ее до той стадии, пока не плюхнется на пол или не заснет под бубнеж Гены на столе.       Принятый звонок от подруги. Здесь уже сложнее понять, какая именно подруга пыталась в последний раз услышать живой голос. Матвею было не до этого, чтобы разбираться, кто и зачем звонил его матери.       Усилием пальцев Маша прощелкала книгу номеров до самого конца: ее глаза бегали по строчкам.«Не то. Не то. Да где же?!». Она выругалась. Кому первому звонить? Кому сообщать, что уже взрослая дочка, жена, подруга или коллега по работе распласталась по земле? Маша ткнула в самый неприятный номер.       – Да. – на конце трубки был слышен усталый женский голос.       – Вы мать… – Маша отдернула Матвея. – Мальчик, как зовут маму?       – Аня. – тихо пробормотал Матвей.       – Вы мать Анны? – Маша поднялась с колен и отошла в сторону.       – Да. Что-то случилось? – плавный голос вдруг приобрел нотку тревоги.       – Приезжайте скорее. Улица Мира 5. Гимназия.       Телефон выключился.       – Сиди тихо, никуда не уходи. – Матвей усаживает Тимошу в кресло.       – Насть, можешь за ним присмотреть?       Девушка совершает поворот. Её длинные золотистые волосы, словно солнечные нити, мягко обрамляют лицо, отбрасывая на кожу тёплый золотистый свет. Её глаза, яркие и глубокие, скользят по телу Тимоши, а изящно накрашенные в нежно-розовый оттенок губы слегка приоткрываются.       – Брат что ли? – открывая маленькое зеркальце, говорит Настя.       – Если бы…– Матвей зарывается в сумке, пока Тимоша ножками бьет его по коленкам. – Слушай, у тебя сценарий есть? Я походу дома свой забыл.       Собирались они быстро. Тимоша, вдохновившись игрой, набрал мешок самого необходимого для него, но ненужного для Матвея. Матвей это заметил и, пока Тимоша засовывал свою ножку в упругие ботинки, поставил портфель за шкаф, чтобы Тимоша напрочь забыл про самое необходимое. Ехали они не так быстро, как хотелось бы. Подходящего автобуса пришлось ждать долго. Тимоша прижимался к ноге Матвея, выдувал еле теплый воздух в сжатые кулачки, дабы согреться. К театру шли тоже медленно – ноги проваливались в сугробах.       – Да, возьми в сумке. – взмахом руки показала Настя.       Матвей протиснулся сквозь Тимошу, захватил сумку. Острые белые листы иголками торчали из искусственной кожи. Он схватил отделенный скрепкой экземпляр и сунул его себе под мышку.       – Сиди здесь и наблюдай. Тетя Настя за тобой присмотрит. – Матвей погладил Тимошу по плечу.       – Слышишь. – Настя соскребла свое отражения с зеркальца. – Я еще не настолько старая, что меня можно называть теткой. Матвей выгнулся. Косточки хрустнули.       – Хорошо. – Матвей закатил глаза. – Будешь просто Настей.       – А что мы еще будем делать? Мне скучно сидеть. – Тимоша уже хотел соскочить с кресла, но Матвей подловил его.       Матвей и сам не понимал, насколько безопасно оставлять ребенка без его присмотра.       – Если решишь хоть куда-то идти, то лишишься приза. – грозно сказал Матвей.       – Какого приза?       Двери зала распахиваются. По ковровой дорожке, скатывающейся вниз к сцене, плывет мужская высокая фигура. В его руках запечатанный и толстый почтовый пакет с едва заметной эмблемой. Сам он идет уверенно: широкие рукава рубашки надуваются, создавая иллюзию того, что человек-то на самом деле не тонкий, а увесистый. Пол под ним скрипит, и каждая дощечка жалобно попискивает.       На сцену выезжает кровать – старая, боковая щель которой прикрыта толстым слоем одеяла. Один высокорослый, блондинистый парень, направив свой взгляд на другого и подпирая боковые стенки реквизита, криком ведет его к нужной точке. Парни подкатывают кровать к центру сцены. Мужчина, судорожно упрашивающий Матвея выступить сегодня, огибает первую группу. Высокие и худые девушки с туго завязанным пучком волос и в одинаковой одежде, как и полагается, срываются с места. Их легкая походка едва видна за спинками бордовых кресел. Они плывут, а руки, словно не принадлежащие им, парят на весу.       – Добрый вечер, труппа! – Вячеслав Вениаминович, подобрав концы брюк, влипает в старую кровать. – Сегодня, если, конечно, вы помните, предпоследняя репетиция нашей программы.       – А как тут забыть? – говорит Лена подружкам, поднимаясь по ступенькам на сцену.       – Коллежанка Лесницкая что-то хочет нам всем сказать? – пытаясь разыскать очки, проговаривает Вячеслав.       Вся труппа, образуя полукруг, выстраивается вокруг мастера.       – Сотрудники этого театра любезно разрешили нам проводить у них наши пары. – мастер потирает нос. – Но с одним условием – им нужны зрители.       – Точнее деньги. – язвительно говорит Глеб, почти не запоминающийся, зато каким-то образом востребованный парень.       – И это тоже, господин Денисов. Так вот. – Вячеслав погружает себя за кулисы, цепляет со стола бутылку воды. – У нас остается ровно неделя до первой премьеры.       Он откручивает крышку: бутылка, полностью наполненная, выталкивает водный пузырь, пачкая рубашку мастера. Вячеслав опустошает половину, протирает лоб и продолжает.       – Лесницкая, раз уж вы у нас сегодня разговорчивая, напомните мне, что в итоге мы должны увидеть на сцене.       Аня, делая шаг вперед, осматривает одногруппников. Ее тонкие блондинистые волосы обволакивает сценический свет сверху, он добавляет им еще больше блеска и изящности. Сама она, как и Глеб, хотя вроде бы вещи несовместимые, иногда помалкивала, иногда держалась в стороне с другими девочками, но все равно, когда появлялась возможность выбрать самую горячую, по ее меркам, роль, грызлась, впивалась острыми зубами в костлявые шейки своих одногруппниц. Любила секс, любила страсть и внимание на сцене.       Матвей сразу же понял, что Лена недоброжелательно к нему относится: сторонится его, а в моменты, когда Матвея нет, говорит о нем все то, что ему не принадлежит. Влияние Кирилла, думал Матвей. Пожалуй, это так. Они начали встречаться, когда Кирилл скакал по разным университетам. Его мать – слишком богатенькая женщина, поэтому для сына, а он у нее один, ничего и никогда не жалела.       Матвей делил с Кириллом одну гримерку, когда шли нескончаемые репетиции. Но даже это не помогло ему наладить отношение с ним. Он чувствовал, что Кирилл смещает его, заполоняет все пространство, а Матвею ничего не остается, как просто поедать и проглатывать эту внешнюю, а затем уже и внутреннюю горечь. Не взлюбил Кирилл его сразу, да на то и были причины. Разница в материальном состоянии имела непреодолимую и твердую преграду между парнями, а случай летом в гримерке так и вовсе поставил на эту бетонную стену колючую проволоку. Случай нелепый для Кирилла, после чего Матвей пообещал, что будет молчать.       – В итоге мы получаем смерть. – проговорила Лесницкая.       – Отлично, Анна. А какая это смерть?       – Скорее душевная: девушка убивает своего возлюбленного на глазах мужа. Она, конечно, любит мужа, но та страсть, которая была раньше, прошла. А возлюбленный ей это давал.       – Анна, вы поражаете меня своими знаниями.       Лесницкая встроилась обратно в ряд с одногруппниками. Вячеслав пересмотрел бумажки, плюнув на пальцы, дошел до середины сценария. Его отнюдь, хотя и почти старческие пальцы перебирали море напечатанных слов.       – Подскажите мне, "Возвышение" в конечном итоге мы убираем? Или все-таки финал должен быть закрытым. – не отрываясь от листов проговорил мастер.       – Как по мне, открытые финалы сильнее влияют на зрителя. – вызвавшийся отвечать терся об длинные атласные шторы синего цвета.       – Матвей, вы все-таки смогли. Как бабушка? – ехидно проговорил Вячеслав, но Матвей не ответил, решив пропустить эту тему.       Матвей оглянулся: Тимоша все также сидел в кресле, изучая каждую вещицу в сумке Насти. Он задавал ей все те вопросы, на которые Настя с трудом пыталась найти ответ. Или, может быть, и не хотела отвечать так, как нужно было? Для чего ей сигареты – для Тимоши это была запретная тема, поскольку мать судорожно оберегала его от всего вредного, навеянного модой общества.       – То есть вы считаете, что финальная сцена вовсе и не нужна. – мастер подошел ближе к Матвею.       – Я считаю, что она настолько слаба, что может испортить все видение картины. – Матвей попытался быстро вспомнить, что происходит в конце. – Если она прыгнет со скалы, то зритель не испытает полного удовлетворения, на мой взгляд. А вот если мы поставим ее на эту же скалу и на этом моменте оборвем спектакль, то зритель точно будет потрясен.       – Таким образом, мы получим открытый финал. – заключил Вячеслав. – Но получим ли мы сами удовлетворение? – он прошел мимо толпы и на время замолк. Если он отрежет половину сценария и последует предложению Матвея, то в конечном итоге люди, которые последние несколько недель до премьеры старались и изливались желанием показать себя, просто уйдут с этой роли. – Все согласны с тем, что необходимо убирать последнюю сцену?       Зал окутался и пропитался негодованиями и перешептываниями. Убирать себя никто не хотел, но и не все понимали, что необходимо сказать.«Мастеру же виднее. Мастер, а он же и Вячеслав Вениаминович, отдал театру больше двадцати пяти лет своей жизни».       – Я уверена, – опять вылезла из толпы Лесницкая. – Что это неразумная идея, мастер. Есть куча примеров того, что людям не нравятся открытые финалы. – Аня перевела взгляд на Матвея. – Пойдут негативные отзывы, спекталь, по их мнению, будет не заслуживать своих денег.       – А мне кажется, Анна, вы просто боитесь потерять свою роль. Та, проглотив слюну, немного поколебалась.       – Но я же главная, мне же и умирать в конце.       – Даже главные роли можно спокойно потерять, если давать неправильные ответы мастеру. Матвей предложил хорошую идею, однако ее необходимо доработать.       Матвей заметно покачнулся. За все три года, которые он провел в этом университете, на этой специальности, желая наконец стать актером и получить хоть какую-то главную роль, что бывает только при упорной и высококачественной работе, Матвея ни разу не ставили в пример, не соглашались с его мнением и видением, хотя это часто могло спасти спектакль от плохих рецензий журналистов. И вот сейчас, а может быть уже давно, Матвей заметил, что не все враждебно настроены, не всем он кажется странным и нелепым, ведь кто-то же находит его слова важными и стоящими. И вот сейчас удача как никогда подвернулась. Он скрещивает руки на груди, дабы казаться более уверенным.       – Я предлагаю переписать последнюю часть спектакля. – Вячеслав потирает колючий подбородок. – Девушка окажется на скале, она будет стоять настолько долго, что внимание зрителей еще сильнее сконцентрируется на ней. Вокруг нее столпятся люди, которые есть в сценарии последней сцены. Каждому, конечно, предоставится возможность произнести свои слова. После того, как закончится музыка, красный – Мастер пометил на страницах, что свет должен быть другого оттенка. – свет потухнет, и на этом сцена и закончится. Да, мы получим некоторые негативные отзывы, но товарищи-журналисты, а они еще те критики, – Вячеслав посмеялся. – сочтут это за гениальный исход события. О спектакле будут говорить много и долго, поэтому, я думаю, мы примем правильное решение.       Мастер опустил ручку за ухо, скрутил листы в толстую трубочку. Его взгляд был пронизан жаждой увидеть, что ранее он представил в голове и описал всем на словах. Жажда и никак иначе. Иные бы сказали, что он испытал эстетический оргазм, быть может, это и так.       – На сегодня хватит болтовни. Расходимся по местам и прогоняем первую часть.       Закончили репетировать они, когда театр уже закрывался и все начали расходиться по гримеркам. За все время никто не подошел к Матвею: в перерывах обсуждали, насколько абсурдно он себя повел, предложив иное развитие сюжета. Да и Матвея, которого охватила и облила волна уверенности, теперь съедало обжигающее чувство вины. Отнял чужую роль, не имея даже собственной. Другие были уверены, что сделал он это из-за чувство зависти. Но какая зависть? У него были слова – в самом конце. Простые:«На этом история закончилась».А сценарий нужен был, чтобы просто следить за правильной последовательностью говорящих.       – Григорьев, задержись на пару минут. – Матвей, собирая за всеми реквизит, вдруг столкнулся с Мастером. – Скажи мне, если не трудно, ты учишься уже здесь три года, пыхтишь, постоянно работаешь, а роли не получаешь. Как это у тебя так выходит?       Это был скорее риторический вопрос, на который он и сам знал ответ, но все-таки решил вывести Матвея на этот разговор.       – Не знаю. – поднимая с пола меч, проговорил Матвей. – Вам виднее.       – Определенно, но я ждал, что ты сам мне на него ответишь. – мастер опустился на колени, помогая парню собрать оставшиеся вещи. – Пойми, здесь, как и в будущей профессии, у тебя тоже будут недоброжелатели, но ведь это не причина, почему ты должен сдаваться.       Матвей отрывается от пола, костячки предательски хрустят. Сдаваться он никогда и не собирался, но и доказывать, что лучше других тоже был не в силах. Тот самый замкнутый круг, но выход в любом случае есть, даже если человек его не видит.       – Ты думаешь, что люди здесь наделены каким-то сверх талантом? – мастер подождал ответ, но в лицо прилетело лишь тревожное молчание парня. – Если да, то ты сильно ошибаешься. Вот посмотри хотя бы на Лесницкую: девушка, не спорю, красивая, может взять самые горячие роли, но а талант-то у нее какой? Обычная пустая кукла. Или Кирилл. – при его упоминании Матвей на минуту оживился. – Просто сыночек богатеньких родителей. Его мамка слезно просила продвигать Кирилла, чтобы тот, когда закончит университет, – на этом моменте уголки губ мастера поднялись. – смог сам чего-то добиться. Таланта, я тебе скажу, у него никакого нет, но берет фигурой. Они хорошо даже дополняют друг друга. – здесь Вячеслав имел в виду Анну.       – Ну а я что могу сделать? – Матвей уже хотел побыстрее закончить этот разговор, настолько утомивший его.       – Будь понаглее, вот и все. Больше тебе и не нужно. – мастер хлопнул его по плечу. – А если нужна будет помощь, то ты всегда знаешь, где меня найти.       С последними словами Вячеслав удалился со сцены, а Матвей продолжил смотреть на море кресел, в которые вот-вот сядут жаждущие спектакля зрители. Он смотрел, как Тимоша уже спал, поджав под себя ножки; смотрел, как рядом освещается лицо Насти, листающей новостную ленту в телефоне. Матвей смотрел и понимал, что слова мастера правдивы. Он упускал возможность зарекомендовать себя в первый раз в детстве, в университете отказывался брать на себя сложные роли. Матвей всегда обесценивал себя и не уважал свой труд и талант. Но, может, сейчас действительно время действовать? Действовать, пока еще есть возможность и силы.       Он захлопнул дверь гримерки: маленькая комнатка, рассчитанная на двоих, сегодня была в его распоряжении. Матвей стянул с себя футболку – тонкое тельце осветилось встроенными лампами в зеркале. Он рассмотрел каждый шрам, каждый след, оставленный отцом. Матвей стянул с себя шорты: на левой ляжке выпирал подкожный шрам, когда отец в порыве ярости полоснул Матвея ножом. Ни один момент он не сможет забыть, да и можно ли вообще забыть то, что ранило тебя несколько лет назад? Можно забыть все, попытаться избавиться от мыслей, но каждый раз, натыкаясь на объекты из прошлого, воспоминания буквально поглощают тебя и не выплевывают. А если и выплевывают, то только с противной вязкой жидкостью, от которой не отмоешься.       Вот и сейчас Матвей испытывал похожее чувство. Грязный и никчемный. Мальчик без таланта, сопляк и неудачник. Увидел бы его сейчас отец, его наготу перед зеркалом, то тут же ударил бы Матвея.«Мальчики не должны себя так вести. Ты мужчины, запомни это».       – Помню, папа. Я все помню.       Матвей окунает свое тело в толстовку, волоски на руках становятся дыбом. В гримерке тишина, лишь нервное постукивание внутри лампочек отдается в голове парня. Он закидывает на себя рюкзак, и, опускаясь на пол, чтобы обуть мокрые ботинки, впивается пальцами в только что влетевший конверт из-под двери. Матвей смотрит на него, но тот пуст. Пуст снаружи. Конверт отданный никем, без имени и фамилии, без хоть какого-нибудь обозначительного знака. Матвей открывает его, крафтовая бумага отлипает друг от друга. Внутри блестит помятый листок. Матвей вынимает его.       «Не бойся. Я уверена, что ты справишься. Если нужна будет помощь – пиши». В конце набор букв, разных и вперемежку. Даже при самой удачной смекалки Матвей бы смог восстановить, кто написал это, но сейчас вряд ли смог бы это сделать. Он закинул конверт в рюкзак и вышел из гримерки. В коридоре было пусто.