Излом(ан)ный

Их предупреждали, что впереди Излом, время катастроф, бед и бесконечных войн, лязга шпаг, пороха, изодранных мундиров и разливающейся бурой крови. Их предупреждали сказания и баллады Дидериха, хроники сражений и народная молва, шелестом проносящая сквозь времена слова старых заговоров и клятв. Не предупреждали только об одном: переступишь Излом, пронесёшь его на своих плечах — станешь изломанным сам, блёклой тенью себя прежнего. Потому что теперь за тобой стоит не только гарнизон королевской охраны, северные эдельвейсы и вереск пригорий, но и пресловутый шар судеб и странные сны, а в бокал «слёз» проливается что-то прозрачное и солёное, чему ты давно забыл название. Олень перескакивает через валежник с гордой осанкой, его взор устремлён вперёд и нет сомнений в пути. Предвещает погоню и рвётся к доблести и славе, только есть ли к чему рваться? Лионель закатывает рукав и безразлично смотрит на исколотую руку, на которой почти нет живого места, череда продольных надрезов где обагрилась корками, где и вовсе неровной линией пропечаталась на коже. Рукоять кинжала согревается от ладони, пока он ведёт лезвием по коже правой руки. Сперва слабо, едва царапая, затем — надавливая, чтобы из пореза брызнули красные капли. Боль придёт не сразу: капли разбухнут и покатятся по руке, и только тогда пульсация и резь станут достаточно сильными. Только тогда он с удовлетворением улыбнётся: если ещё чувствует боль, значит, есть куда двигаться. Значит, он пока не высечен изо льда, которого здесь, на севере, так много, что он хрустит под ногами и неизменно сопровождает топот копыт. Значит, ему есть на что надеяться. Сначала он не сомневался, что кровь — это ключ, который позволит всё исправить. Обрывки песен и поэм где-то в задворках памяти шептали: кровь помнит, кровь знает, никогда ей не клянись и не проливай почём зря. Ли всегда считал себя умнее и догадливее остальных, и как только разрозненные слова сложились в ясную картину, он решился на первый порез, хирургически точный, выдававший в нём третью шпагу Талига. Если умеешь пускать кровь другим, сможешь и себе, конечно, — только она ничего не изменила. Если бы это помогло, если бы только это что-то исправило, он готов бы был утопить весь Талиг в крови — своей, чужой, «дурной» и бурлящей, только его догадки где-то пошли не так. Маяк не разгорелся, а дама с троп выходцев подтвердила следом: нет Алвы в мире живых, только ты и твоя кровь, пролитая напрасно. Он поверил, конечно, — потайные тропы Излома и охладевшие были честнее, чем целый Талиг. Но завороженным взглядом смотреть, как после лезвия на бледной коже оживают красные узоры, кривиться от боли и чувствовать себя живым — это слабость, которую он не может задавить, это отголоски мёртвых надежд, что однажды Росио вернётся к ним. Даже если он сам не добредёт до маяка, даже если из рук вытечет всё что можно, даже если бокал выпадет из его рук, разобьётся на осколки и обагрит всё «дурной кровью», которая никогда не нравилась ему на вкус. Талигу не нужны изломанные — только его первый маршал, за которого не жалко всё отдать.