Бубенцы

– И-эх, залётныя-а! Шевели-и-ись! Ефим звонко щёлкнул кнутом, подгоняя пару гнедых лошадей, и послушные кобылки Искра да Ласточка не от хлёсткого удара, а от одного пугающего звука прибавили ход. Слышу звон бубенцов издалёка, Это тройки знакомый разбег. А вокруг расстелился широко Белым саваном искристый снег, – мурлыкал себе под нос Гришка, для него всё это белое раздолье казалось в диковинку, прежде выбирался малец из родной деревни Жуковки только с тятей на ярмарку по весне и по осени, а зимой, студёной да вьюжной, путешествовал он впервые. Мамка вздыхала, отпуская: озябнет чадушко! Чуть ли не бабьим платком пуховым порывалась шею сына обвить, да тятя не позволил, рявкнул этак грозно: «Младенец тебе он, что ли!» И впрямь по возрасту взрослый мужик, другие в девятнадцать-то лет уже и обженятся, и детишками обзаведутся, но Гришка в сторону девок деревенских даже не поглядывал. «Небось, городскую кралю себе высмотрел на картинках в журнальчике том», – похохатывал над младшим сыном тятя. Гришка краснел и журнал с чёрно-белыми иллюстрациями под перину прятал. Не на изображения барышень в кружевах с тонкими талиями он засматривался – другое привлекало его, волновало ночами, приходя в горячечных снах. Полуголые атлеты-циркачи с широкими плечами и так тщательно тонким пером прорисованными художником напряжёнными мышцами рук и ног будили его воображение. В его фантазиях оживали они все: силач жонглировал пудовой гирею, велосипедист останавливал мыском ноги в крепком ботинке крутящееся колесо, а укротитель с кнутом в руках принимал такие грозные позы, что Гришка себя дорисовывал покорно распластавшимся перед ним вместо дрессированного львёнка. Аж дрожь брала! Только вот давно уж Гришка в картинки те на засалившихся от частых просмотров страницах не заглядывал и в город удрать, чтоб отправиться кочевать с цирком-шапито, не порывался. Родители вздохнули да перекрестились, решив, что перебесился младшенький. Делом занялся, за ум взялся, поступив в подмастерья к печнику Даниле. Гришка никому, конечно, не говорил, что не столько печное ремесло заинтересовало его, сколько сам чудаковатый мастер, живший бобылём на дальнем краю Жуковки. Поселился он здесь не так давно, поскитавшись по миру да вернувшись, отстроивши ветхий родительский дом. Вот уж на кого девки заглядывались, проходя мимо с вёдрами воды из родника да с корзинами лесных ягод! Широкоплеч, высок, статен был Данила, да и лицом пригож – белозуб, голубоглаз. Только ни в один двор, где были девицы на выданье, не торопился он засылать сватов; ни к одной молодой вдовушке гостевать не ходил. А Гришка сам принялся к новому соседу шастать. Занесёт пяток яиц, кринку молока – дескать, мамка велела угостить. И всё норовил то за руку ухватить, то плечом прижаться – невзначай якобы. Данила поначалу сторонился, а вскоре и не выдержал. Правильно ведь угадал Гришка, не зря печник девок избегал, с парнями любиться ему было на роду написано. Оттого в своё время и ушёл бродяжничать. А потом вернулся – будто нашептал ему кто неведомый, что повзрослел здесь за те годы такой вот Гришка, судьба его неминучая. Поцелуи Данилины такие сладкие были, что позабыть готов был Гришка обо всём на свете. А как начал Данила его на всё пущие непотребства подбивать, так парень поначалу заартачился. Боязно сделалось. Этакий уж у горячего печника «инструмент», небось не войдёт без боли, куда ему хочется. Но сумел Данилушка уболтать Гришку да изысканными городскими ласками так разнежить, что тот вскоре о боли забыл. Распалился, стал сам насаживаться да подмахивать, постанывать да просить ещё. Да и они, разумеется, не только миловались дни да ночи напролёт. Жизнь деревенская – она вся у людей на виду, надолго-то наедине не останешься, урывать приходилось сладкие минутки. А вот мастерству своему печному Данила толкового парнишку выучил. Всей Жуковке они вдвоём русские печки подправили,а Ефиму Золотову в новой избе модную «голландку» сложили. Ефим в счёт части оплаты и вызвался мастеров-печников по окрестным деревням да сёлам возить. По тёплому времени года в телегу гнедых кобылушек своих запрягал, а как снегу поднасыпало – так и в сани. – Залётны-я, н-но-о! Беги живей! А ты, малой, – укорил он Гришку, – больно уж тоскливую песню затянул. Эк тебя занесло – про саван. Нехорошо это – к ночи покойницкое убранство поминать. – Да ведь из песни слова не выкинешь! – обиженно взвился Гришка. – И не про покойников поётся вовсе, а про снег, эвона как красиво раскинулся. А бубенцы под дугой звенят – вот тебе и веселье. Ты бы, Ефим, своим лошадкам бубенцов-то приладил. – Ни к чему это, – хмуро проговорил Ефим. А Данила тихо хохотнул Гришке на ухо: – У тебя-то самого бубенцы – как, не звенят от мороза? Небось заледенели. Сняв рукавицу, полез он Гришке под полу шубейки, протиснулся в портки под завязку – «бубенцы» проверить. У Гришки аж вздыбилось всё от такой нежданной ласки. И перед Ефимом неловко, если обернётся тот да заметит. Стыдно... а от стыда-то ещё жарче делается. – Братцы! – вдруг воскликнул Ефим. – Мстится мне, что вы струмент свой у Глафирушки в избе забыли. – Что ты брешешь! – расхохотался Данила. – У Гришки вот инструмент на месте, никуда не делся, как раз проверяю. Да и мой при мне, отлично я его чувствую. Гришка стыдливо рассмеялся крепкой шутке. – Тьфу, охальники! – обругал Ефим обоих, мастера с подмастерьем. – Я ведь не болтаю, проверьте, сундучок с печницкими вашими прибамбасами в санях ли. – Ох ты ж! – расстроился, осмотревшись, Данила. –И впрямь не захватили. Ой, Гришка, раззява ты, я ж тебе устрою! Поворачивай, Ефим, обратно в Ивантеевку. Тем более, смотри-ка, похоже метель начинается. Дороги уж не видать. Не хотелось бы в бескрайних полях заплутать. Надо было сразу соглашаться, когда Глафирушка ночевать оставляла. – Так думали – засветло вернёмся, – виновато протянул Гришка. – Мамке ведь обещал. – А каково мамке твоей будет, бестолочь, ежели ты в сугробе сгинешь или волкам на ужин достанешься? – припугнул Данила. – Поворачивай, Ефим, не раздумывай! – Придётся, придётся к Глафирушке нагрянуть, – проговорил Ефим, делая вид, что весьма озадачен такой перспективою. Однако про себя он уже ухмылялся довольно, как тот кот, для которого ещё не кончилась Масленица. ...Вернулись в Ивантеевку довольно быстро, будто и недалеко уехали. Словно и впрямь не желавший расставаться с бойкой вдовушкой Ефим не гнал вперёд, а лишь круги по заснеженному полю накручивал. Гришка грешным делом подумал – а не сам ли Ефим и «струмент» из саней в последний момент выкинул. Гришка ведь не такой уж и раззява: помнит, что всё собрал, что надо. В избе уж не чадило, как спервоначалу, до проделанной ими работы. Наоборот, пахло приятно – свежей выпечкой. – Как знала, что вернётесь! – всплеснула полными белыми руками Глафирушка. – Вот, блинов затеяла. Садитесь-ка за стол. Сразу приняться за блины никак не вышло, прежде Ефим распряг да обиходил лошадей, устроил им ночлег в пустовавшей конюшне. Хозяйка, накинув на плечи оренбургскую пуховую шаль, метнулась показать ему, где взять овёс и сено, и что-то они вдвоём подзадержались – вероятно, нужного сена отыскать долго не могли, непростое ведь это дело. Печники также времени не теряли: Данила осмотрел ещё раз плоды своих и Гришкиных сегодняшних трудов – да и прижал своего подмастерье к тёплому белёному боку занимавшей почти всю горницу печи, поцеловал его в приоткрывшиеся навстречу ему губы жарко, жадно и требовательно, а рукою меж тем довершил ласки, начатые ещё в санях, на морозе. Гришка всё косился в сторону закрытой двери – опасался, что застанут их. Но как только стараниями Данилы расслабился, так и излился ему в руку. Данила ветхой тряпицей его обтёр, чтобы не испачкать исподнего, а затем свои портки приспустил и рукою легонько надавил Гришке на затылок, принуждая опуститься на колени, чтобы тот доставил ему ответное наслаждение.Гришка с привычным удовольствием причмокнул губами, облизнув весомый Данилин «инструмент». Попытался пропустить в глотку на всю немалую длину, да не сдюжил, закашлялся, брызнули слёзы из глаз. – Полегче, Гринюшка, – шепнул Данила. – Делай, как умеешь, не насилуй себя. И Гришка принялся «полегче» – посасывать потихонечку, выписывать языком узоры да надрачивать смоченной слюной ладонью. Данила приложил свою руку к Гришкиной и излился в ту же тряпицу, которая испачкана была уже Гришкиным семенем. И стоило только Гришке подумать, что их с Данилой семя смешалось в одно, как жар прихлынул к его щекам, и он вновь испытал возбуждение. – Экой ты ненасытный, радость моя, – пробормотал Данила так, что и не поймёшь: не то с похвальбой, не то с укоризною. Меж тем Ефим с Глафирушкой вернулись в избу довольные, раскрасневшиеся – видать, и у них всё сладилось. Глафирушка выставила к подостывшим блинам разных закусок: и сдобренной постным маслом квашеной капусты, и подмёрзшей до сласти клюквы, и нарезанного тоненько розоватого на просвет сала. Подавала Ефимушке лучшие куски, макала ему блины в миску со сметаной да со своих рук кормила дорогого гостя. Гришка с Данилой вовсе и не расстроились, что им хозяйкиного внимания мало досталось, они друг дружкой были дюже заняты. Засиделись вчетвером за столом глубоко за полночь.За стенами избы мела метель и завывало что-то: не то ветер, не то голодные злые волки, которым не достались запоздалые путешественники и их лошади. Было здесь тепло и уютно. Глафирушка ещё и самовар согрела, чай на ароматных травах разлила по четырём фарфоровым чашкам, как в богатом доме. Нечасто, видать эти чашки на свет Божий доставались, лишь по особому случаю. Данила добавил в чай ягоды клюквы да раздавил ложкой. Гришка хлебнул: кисло – страсть, а вкусно! – Пробовал я в городе с чаем заморский фрукт лимон, – похвалился Данила. – Всем хорош, чертяка, а всё же не чета здешней клюкве, у неё-то кислинка особая. И на Гришку посмотрел этак с прищуром, с хитрецой. Тот сразу и подумал: да ведь это вовсе не об ягодах он! ...Долго вели разговоры за чаем, да пора и честь знать. Угомонились, наконец, спать улеглись: Ефим к Глафирушке под бочок, а Данила с Гришкой в обнимку на печи задремали. А поутру вьюга-метель стихла, и отправились они восвояси, более уж ничего не забыв да ещё и прихватив в подарок от доброй хозяюшки гостинцев с собою. – Вот возьму и женюсь на Глафирушке! – рассуждал Ефим. – Не всем же на девках невинных жениться, надо кому-то и на вдовушках. А Глафирушка – ух, хороша, кровь с молоком, да и блины у неё, и сало – м-мм-м!.. Зашлю сватов – а там торопиться не будем, глядишь, после Пасхи батюшка нас и обвенчает. Гришка жался к крепкому плечу Данилы и вздыхал с завистью. Хорошо Ефиму с Глафирой! А их-то с Данилой ни один поп венчать не станет, ещё и анафеме предаст как нечестивцев, ежели узнает. Так и придётся им тайком любиться, от людей скрываючись. Мы, мол, мастер с подмастерьем или друзья-приятели, ничего более. Эх, настали бы такие вольные времена, чтоб ничего не бояться, ни от кого не прятаться! Да где там... А всё равно – рядом Данила, вот Гришке и радость. Катят они в санях потихонечку. Нет праздничных бубенцов на упряжи Ефимовых лошадок, да Гришке всё равно как будто тихий звон в зимнем воздухе слышится: то ли от мороза, то ли от собственного головокружительного счастья.