Loose lips sink ships

За окном раскинулось во всей красе живописное полотно ночи. Из порта — не слишком далекого — доносились стук и грохот, приглушенный гомон пьянчуг. Где для людей благопристойных начиналось время отдыха, для бедняков только открывали свои двери похабные заведения, затягивали песни уличные попрошайки. Прибрежный город оживал в ожидании легких денег. Особенно остро то ощущалось сейчас, когда Королевские корабли, спустя долгие месяцы на воде, наконец пришвартовались в родных доках — и крики звучали громче, и зазывалы горланили веселей. Лорд Беккет едва не потерял счет часам за бюрократией. С того самого момента как закат догорел дотла и удалось, наконец, поставить крайнюю роспись на отгрузку, он дал себе отдых, отнюдь не грациозно утопая в мягкой обивке кресла. Вездесущая липкая жара не спадала даже с заходом солнца, но почему-то именно сейчас как никогда хотелось оказаться у камина. Англия не шла ни в какое сравнение с ярким, экзотичным колоритом чужбины. Зато как ни одно другое место наполняла душу полузабытым теплом, словно господним благословением. И если это — край света, то несчастный Лондон — его центр. Хорошая метафора: воскресные службы в маленькой церквушке посреди бескрайних полей мрачного Альбиона, где золотой свет креста был похож на маяк для заблудших душ. И словно тот крест — чужой и холодный, острием возвышающийся к небу — осуждающий лик британской Короны, во главе необъятной туманной вселенной, нес свою неотрывную, молчаливую вахту. Наблюдал. Лорд не был религиозным человеком. Не сейчас, после всех грехов, что пришлось взять на душу — бесчисленных и непростительных. Верил он только в то, что можно увидеть и посчитать — что-то, обладающие для всех единой ценностью; что-то, что приближает любого к божественному статусу, даруя право вершить судьбы, поощрять и карать. К тому же, прагматизм не позволил бы ему тратить бесценное время у молитвенника, а опыт — поверить в то, что молитва будет услышана. Тот самый, что формирует личность, но также служит причиной ее разложения. И пусть судьба человека — вечно существовать где-то между, благодаря выдержке можно добиться шаткого мира, где быть заложником пиратов — значит приобрести цель, а быть заложником воспоминаний — значит заиметь дурной характер и привычку коротать вечера в не слишком гордом одиночестве. Но выдержка не вечна, как и любая другая маска, надетая в спешке. Иногда в борьбе с собой, как показывала практика, стоило уметь одерживать поражение. И не только в борьбе с собой. Может, то было лицемерно: находясь на пьедестале палача из раза в раз «сдаваться», но не нести за это наказания. Таковы порядки суши: «не виновен, пока не доказано обратное». Лорд Беккет, многое смыслящий в искусстве партнерских отношений, прекрасно понимал, что лицемерия не существует, есть только выгода и окна возможностей. Но он не тешил себя надеждами, оставив наивное спокойствие в прошлом — кто угодно, обладающий достаточным уровнем внимательности и таким же — особым — складом ума, был бы в состоянии использовать увиденное в своих целях. Потому как третий закон работает в обе стороны: уметь принимать поражение нужно всем, особенно в игре с достойным противником. Отмечая поздний час, Беккет меланхолично скинул с себя парик. Не аккуратно — на пол. Пропуская пятерню через коротко стриженные волосы, он с облегчением вздохнул. Влажный ветер из приоткрытого окна так и норовил задуть последние свечи. Он же гнал армаду чернильных туч вдоль по горизонту. Где-то вдали послышалась громкая ругань и встревоженное лошадиное ржание. То была мирная ночь, но опустошающая. В извечном хаосе тяжело разобрать, где заканчивается перенасыщение и начинается апатия. В сущности, обе эмоции выглядят одинаково — накатывают волнами мигрени, заставляют задумываться о сентиментальной нелепице. О прошлом, будущем, но никогда о настоящем. «А если бы все сложилось иначе?». Все же, иногда жизнь делится на «до» и «после» не так трагично, как описывают в книгах. Все случается в рамках одного дня: один и тот же человек живет две параллельные друг другу, совершенно противоположные жизни. Чаще всего, это не более чем результат безупречной рабочей этики, но в отдельных случаях причиной становятся обязанности, идущие вразрез с личностью. В другом мире, немного более благосклонном, Лорд Беккет мог бы и вовсе не занимать свой пост. Неразрывная цепь трагедий и неудач не наделила бы желанием превзойти ожидания каждого, кто когда-либо испытывал сомнения и точно не породила бы ненасытную пустоту внутри, жаждущую мести. Может, каким-то из грез суждено было стать явью «если бы». Может, покой не был бы настолько далеким. «Если бы». Но то — пустое. Потому как вскоре о покое останется только мечтать: утро принесет безграничный поток разнаряженного уполномоченного народа на любой сорт; вести о прогрессах, регрессах, эксцессах и многих других «-эссах». И… Джеймса. Признаться, то было в каком-то смысле ожидаемо: в общине, образованной солдафонами, мало кто умел поддержать удовлетворительную беседу. Мореплаватель, не удивительно, испытывал тот же интеллектуальный голод. Выросший в близости к высшему обществу, он любил отстраненные разговоры об искусстве и политике так же, как пинту под пошлые выкрики пьяных матросов. С этого все началось, говоря коротко. Вдаваясь в подробности, вдруг оказывалось, что у Адмирала был… типаж: своенравные, местами грубые, острые, сложные люди. Для человека, так рьяно читающего проповеди о нравственности и чести, его вкусы сходились на мужчинах и женщинах, их совсем не разделяющих. Ему жизненно необходимо было иметь при себе того, кто из раза в раз будет создавать его моральному компасу конкуренцию. Иногда Лорду казалось, что Адмирал испытывает особое извращенное наслаждение истязая себя дилеммами. Так или иначе, Беккет редко отказывал себе, в том числе в простых человеческих вещах — хорошей компании, например. К сожалению, их дружественные встречи неотвратимо свелись к самосаботажу. Не на долго, естественно — пока то позволяют приличия; пока нет нужды обзаводиться наследниками. Слишком многое было поставлено на кон. Дже… Адмирал Джеймс Норрингтон, в конце концов, — уважаемый военный, вхожий в круги знати. Его идеальная репутация говорила сама за себя: благодушный, честный, верный, ведомый исключительно чувством долга, скромный, ответственный. Но упрямый как старый баран и настолько же бесшабашный. Про таких еще говорят «вижу цель — не вижу препятствий». Другое дело, что цели у Адмирала всегда были особые, подкрепленные каким-то личным кодексом чести, не поддающимся логическому объяснению, за что не редко приходилось оправдываться перед вышестоящими инстанциями. Траектория мысли — как на ладони, а вот понять и прочувствовать — извольте. Различия менталитетов, кажется: они часто спорили о причинно-следственных связях, о морали. В свое время Джеймса задевало хладнокровие. Он, бросающийся в омут с головой, никак не мог смириться с отстраненностью. На лице Лорда появилось нечто вроде раздражения, быстро исчезнув. Губы сложились в тонкую линию. Если бы хоть одна душа узнала, ничто бы не повлияло на неизбежную трагедию. Мысль, сама по себе неприятная, отягощалась своей осязаемостью. У стен есть глаза, уши. Пресечь лобызания под корень сейчас, и ни одна судьба не переломиться на виселице: выбор между минутными желаниями и долгосрочной перспективой. Ведь иначе… Джеймс, непременно, был бы казнен. Забылись бы и его подвиги, беспрекословная служба Короне — в глазах широкой общественности он превратился бы не более чем в извращенного, омерзительного содомита. О своей участи — скорее всего, не многим отличной — задумываться приходилось чаще. Даже просчитывая возможные риски на десять шагов вперед, авантюра оставалась необдуманной, неоправданной. Но выбор легче не становился. Беккет, осушив полный бокал до дна, устало сжал пальцами переносицу. Руки сами собой потянулись к шейному платку, к плотной ткани камзола, стягивая вдруг ставшие слишком тесными одежды. Благо, в таком непристойном виде его могло застать только отражение. Слуги, по настоянию закончившие с обязанностями раньше срока, наверняка занимали себя малочисленными развлечениями, что мог предложить этот пресловутый Порт-Роял. Или не они закончили раньше, а он — позже. Поди разбери. Но. Возможно, в запретной составляющей связи и крылся неисправимый романтизм, присущий каждому моряку. Складывалась красивая, будоражащая картина: благоверный появляется раз в год, горячо целует в сухие губы и на следующее же утро прощально машет рукой с начищенной палубы. Знающий, что ему есть куда вернуться. И то, с поцелуями может выйти накладка. Но укол страха, подогревающий интерес — вот он, никуда не делся. Внезапно с улицы раздался тихий стук. Следом за ним — еще один. В глубине одного из залов часы пробили полночь, когда Лорд настороженно выглянул на почти не освещенный задний двор. Едва различимая среди буйной растительности знакомая фигура теснилась в тени раскидистой пальмы. Беккет в недоумении нахмурился, прислонившись к оконной раме. Помяни черта. Адмирала он ожидал только утром — оправившегося от путешествия; на пару часов и исключительно по вопросам координации. Чистой воды ребячество. Вопиющая наглость, полное отсутствие инстинкта самосохранения. Вот он — ярчайший пример греховной связи. Камушки в окно, ни больше ни меньше. Дьявол даже в дверь парадного входа постучать побоялся. Жаль только на мансарду не влез — теряет хватку. Беккет хотел было проигнорировать незваного гостя, но не нашел в себе сил. Вовремя вспомнил, что Адмирал привлечет гораздо больше внимания стоя снаружи, под дождем, словно мокрая собака, чем если окажется внутри. Вино и в правду попалось хорошее, поставщики не соврали.

***

Просторные коридоры в темноте стали почти что необъятными. Границы пространства стирались с наступлением ночи, придавая предметам причудливые, гротескные формы. Человек ли то в дальнем углу, притаившийся Бог знает зачем или всего лишь сгустившаяся тень от книжного шкафа? Мать — царствие небесное — пока еще прибывала в сознании, любила читать совсем не подобающие Леди бульварные книжонки. В ее глазах появлялся этот живой, совсем редкий, хитрый блеск, пока она декларировала написанное вслух. Шепотом, конечно — Отец легко выходил из себя, выпорол бы обоих до костей. В них — этих книжонках — главные героини, облаченные в ночные сорочки, с придыханием открывали кровавые тайны Графов с томным взглядом и покрытым мраком прошлым. Вооруженные одним только канделябром, они, превозмогая себя, встречались с первобытным ужасом лицом к лицу. Оглядываясь назад, начинало казаться, что Мать писала сама, разделяя с пером и клочком бумаги то, что не смогла бы сказать никому, кроме несмышленого ребенка, слишком юного, чтобы по-настоящему понять. Но как бы то ни было: без канделябра, одетый почти что только в сорочку, Лорд Беккет шел на встречу своему религиозному страху. Коснувшись металлической ручки, он почти передумал. Вес положения ощущался едва ли ни физически, словно удавка. — Вы не заблудились? Казармы, помниться, в другой стороне — дверь, приоткрывшись, негромко скрипнула. Адмирал огляделся и в момент оказался у порога, на почтительном расстоянии. Выглядел, насколько можно было судить в сумерках, неважно: то ли строгая форма сидела неаккуратно, то ли в глазах таилось чуть больше усталости. — Лорд Беккет — он, скованно улыбнувшись, пропустил формальное приветствие в угоду простому кивку — Мои люди празднуют швартовку в кабаке, и я подумал… Совсем близко истошно завопила скрытая темнотой тропическая птица. Ни одно животное на территории злосчастной Англии не могло бы так беззастенчиво обозначать свое существование. Верно, даже среди зверей находились культурные различия. И безрассудство собеседника, к сожалению, было ничем иным, кроме ассимиляции. Беккет чуть не закатил глаза, но вовремя сдержался. — Ну же, просветите меня. Адмирал в момент собрался и расправил плечи, но то явно было напускное — халтурное представление для возможных зрителей. В голосе отобразилось подобие цели: — Подумал, что стоит начать планирование курса заранее. В последнее время воды не спокойные, бури… — Джеймс не стал продолжать, отводя взгляд куда-то в сторону — Мне… удалиться? — Оставайтесь, раз пришли — коротко ответил Беккет, придерживая дверь. Джеймс молча прошел внутрь, с опаской оглядевшись у самого порога. Плечи его немного расслабились, но на лице все так же лежала тень беспокойства. Сейчас, на расстоянии ладони, Беккет заметил, что форма и правда сидит криво: неаккуратно застегнутые пуговицы жилета и полу расстегнутая рубаха привлекали внимание своей неряшливостью. Как будто их обладатель ни то собирался впопыхах, ни то только проснулся. В просторной служебной кухне повисла невыносимая, томительная пауза. Адмирал не знал куда себя деть. — Я не отвлекаю? Прошу простить, мне казалось, Вас должны были предупредить и… — он вновь осекся, рассматривая носы ботинок. — Прекратите, — мягко прервал его Беккет, аккуратно прикоснувшись к плечу — Что с Вами? Он тяжело вздохнул: — Кажется, успел отвыкнуть от твёрдой земли под ногами — Адмирал наконец нашел силы встретится с ним каким-то причудливым взглядом. Часть тревоги как по команде отступила, сменяясь эмоцией гораздо более… умеренной. Вместо словесного укола, Беккет занял себя чужим гардеробом: непослушными руками принялся одну за одной поправлять раздражающие пуговицы. — И только? Уверяю, еще будет время освоится. Сейчас Вы нужны Короне на суше. — Короне? — беззлобно усмехнулся Джеймс, наклоня голову набок. Беккет замешкался. Совсем близко — за стеной — послышались быстрые шаги и звон ключей; кто-то прошуршал подолом платья. Оба настороженно обернулись в сторону двери, но звуки быстро удалились. Адмирал выдохнул, почти не заметив, что задерживал дыхание. Глубокие тени все так же устрашающе смыкались вокруг, но Беккет апатично подавил очередной приступ паранойи. — Конечно. Не мне ведь. — не отнимая руки от чужой груди прохладным тоном выдал он. Ладони Лорда мягко накрыли сверху другие — крупные, сухие. С красивыми, длинными пальцами. В узком окне у самого потолка мелькнул вышедший из-за туч месяц и свет его, как настоящий предатель, подсветил мужественную фигуру Норрингтона так… Так, что воображение услужливо нарисовало образ качающейся петли. — Вот оно что, — тепло отозвался Адмирал — Все гадал, почему так редко получаю поручения лично. А, оказывается, Вы всего лишь хотите от меня избавится. Беккет хмыкнул: — Избавишься от Вас, как же. Все окна мне перебьете. Джеймс сконфуженно потупил взгляд. Удача развращала любого, и Норрингтон совсем не являлся исключением. Что если бы его заметила охрана? Или, еще лучше — сердобольный слуга? Но то была вся его натура — делать так, как считаешь нужным, а не так, как должен. При этом подставляя под угрозу каждого. К слову, о долге. Как скоро экипаж корабля заметит пропажу? Месяц снова скрылся в пасмурном небе, когда Адмирал опустил трагедию — видно сделал какие-то свои выводы — прищурился и заговорщически прошептал: — Если придется — перебью. С Вас не убудет. — Даже так? Учтите, — рабочим тоном начал Беккет — Я могу и передумать. Пешие прогулки полезны для здоровья. Джеймс явно развлекался от души: — Ваше гостеприимство не знает границ, Лорд Беккет. Скажите только: сколько окон в особняке? Не хочу почем зря растрачивать камни. — Понятия не имею. Считайте сами, раз нечем заняться. За стеной снова послышались шаги, на этот раз сопровождаемые приглушенными голосами. Беккет тяжело вздохнул, но с места не сдвинулся. Джеймс — благослови Господь его душу — отстранился на дозволенное приличиями расстояние сам.

***

Шли по коридору молча, осматриваясь — тишину нарушал только стук двух пар каблуков. Лица с картин — чужих и своих, но одинаково не имеющих ценности — смотрели с плохо скрытым осуждением. Богатый дом, предоставленный Компанией, сам по себе был чужим: слишком пустым, слишком безличным, больше напоминающим кукольный. Собирательный образ того, как выглядит жизнь при благословении Короны. Не более, чем формальность. За широкими окнами погода испортилась: небо, усланное тяжелыми тучами, грозилось разразиться ливнем в любую минуту; порывы ветра склоняли кроны пальм. Джеймс ступал на шаг позади, по обыкновению стройно: словно и правда, несмотря на поздний час, лишь ожидал новых указаний. Лорд не мог видеть его лица, но знал, что оно выражало крайнюю степень напускной серьезности, а во взгляде велась внутренняя борьба. В этом они были похожи, когда дело касалось чего-то… личного. В прошлом редко доводилось видеться таким образом. Самая опасная ложь, в которую способен поверить человек — неосмотрительность ближнего. Адмирал не был глуп, но любил испытывать судьбу. Ему, по роду службы, везло почти не сталкиваться с интригами, плетущимися мелкой знатью. Какие интриги могут быть в открытом море? Криль, по счастью, мало понимал в сплетнях, а сами моряки, как правило, предпочитали не высовываться. Путь по особняку отдаленно напоминал дорогу на казнь, щелчок ключа — взведение курка. Свечи не освещали покои полностью, их было едва достаточно для того, чтобы писать не щурясь; на аккуратном столике все так же красовались недопитый бокал и фигурный графин. Прикрыв за собой дверь, Норрингтон наконец поправил воротник рубахи. Возможно, желая расстегнуть ее полностью, но останавливаясь по одному ему ведомой причине. Кажется, что-то о приличиях. Затем, с плохо скрываемой неуверенностью, снял верх и бережно сложив, повесил на спинку второго — пустующего — кресла. С опозданием Беккет отметил, что действительно рад видеть Адмирала именно сейчас, насколько того позволяло навязчивое чувство тревоги: мысль о камине теперь казалась далекой. Так, скорее всего, оправдывались все когда-либо совершавшиеся преступления. Адмирал легко, с явным наслаждением, принял из рук Лорда второй бокал. И взгляд его действительно был наполнен неизвестным противоречием; но вместе с тем таким щемящим, нежным, что на миг подумалось, будто вот он — кошмар, воплощенный в реальность. — Если вы действительно хотели обсудить курс, Адмирал, то Вам стоило дождаться утра. — Лорд занял свое кресло, жестом приглашая Джеймса присоединиться — Мое приемное время, к сожалению, подошло к концу. Сейчас я могу предложить Вам только сочувствие. В их первую встречу не Адмирал, но Командор Джеймс Норрингтон обладал, за неимением иного выражения, аурой вечного ученика и вел себя соответствующе. Было в нем что-то беспокойное; неуверенное, несмотря на титул, но без должной внимательности и кровожадности незаметное. Он, казалось, был всего лишь актером, которому досталась роль Комардора, доблестного мужа. Его решения, на первый взгляд диктуемые честью, были ничем иным как наивной попыткой вжиться в героя. Такое часто случается с отпрысками великих деятелей — недостижимый идеал существует в лице родителя, становясь за сим еще более недостижимым. С течением времени Джеймсу все же удалось частично избавиться от оков ожиданий: здесь, посреди роскоши и игр, грандиозней чем жизнь, он был… уместен. Пусть мягкость — напрасно принимаемая за слабость — никогда его не покидала, в выправке прибавилось стали. Пусть бушующие эмоции так и не нашли покоя, он наконец поладил с сушей. Отцовский мундир вдруг пришелся впору. Иногда Лорд вспоминал об «этом» человеке с горечью: робость, все же, не переставала быть по-своему трогательной. — Однако Вы согласились меня принять. К тому же, обсудить — понятие растяжимое, в равной степени указывающее как на распоряжение, так и на дружескую беседу. И как показывает практика, Лорд Беккет, — он сделал пробный глоток и одобрительно хмыкнул, пряча странную ироничную ухмылку за бортиком бокала — В нашем случае одно невозможно без другого. Так ведь? Джеймс — немного печальный — колко, но простодушно улыбался, пока на далеком берегу бушевали в смятении волны. Доброта давалась ему без боя. И, возможно, только из желания отплатить тем же, Беккет не стал задавать вопросы, заметив, как сразу же после он выпил вино залпом. То, однако, не отменяло зреющий разговор. Ветер завывал, словно раненое животное. — Вы — желанный гость в моем доме вне зависимости от конечной цели визита. Но Вам действительно стоит быть более… пунктуальным. — Лорд неопределенно махнул рукой в сторону балконной двери — Такая самодеятельность… Я бы послал за Вами с первыми лучами солнца. — В следующий раз обязательно запишусь на встречу, Лорд Беккет. Где-то между сальным бюрократом и вдовой, требующей компенсации, полагаю. Или Вы желаете видеть меня только в обществе свидетелей? — Адмирал прищурился, расслабляя ровные плечи — В таком случае, моя команда будет рада совершить парадное шествие до дверей Вашего кабинета. Беккет поморщился, прикладывая ладонь ко лбу, живо представляя хаос, на который способны только мореходы. — Из Вас вышел бы славный оратор, зря растрачиваете талант — пробормотал он, заново наполняя свой бокал. — У меня всего лишь был хороший учитель. — Напоминаю, что он так же пытался обучить Вас здравомыслию. Бесплотно, видимо, если Вы так рьяно жертвуете своей — Лорд многозначительно посмотрел на него поджав губы — безопасностью. Сперва Адмирал задумчиво отвел взгляд, будто досконально изучая узор обивки на кресле, затем обреченно вздохнул, опираясь локтями на колени. Игра света и тени сделала его похожим на статую мыслителя — непоколебимым в своем желании объять необъятное, но потерянным между началом конца и концом начала. В случае Джеймса, по мнению Беккета, затишье всегда означало только одну вещь — он вновь выбрал свой собственный курс, нацелившись совершить очередную глупость. Было видно, что его внутренняя борьба достигла своего апогея и нечто слишком человечное, чтобы давать тому имя, пересилило желание сохранить мир. — Скажите, — начал он удрученно, но твердо — Вас действительно удовлетворяет нынешнее положение вещей или то говорит страх? К Вашему сведению, я был предельно осмотрителен: двинулся в сумраке, по-ирландски. Поверьте, ни одна живая душа не знает где я и с кем. Мои люди так увлечены заслуженным весельем, что только Король собственной персоной смог бы приказать им остановится. — Джеймс потер висок и, наконец находя в себе смелость, отнял взгляд от пола — Да и что с того, что кто-то узнает? Конкретно в этом прецеденте нет ничего незаконного — я нахожусь на Вашей службе и в мои обязанности входит информирование. Не стоит делать из меня бездумного слепца, ведомого юношеским безрассудством. Или, на худой конец, признайте, что Вы испытываете особое наслаждение от одиночества, от затворничества — и я незамедлительно покину Вас. Адмирал смотрел на Лорда с вызовом. Так, что сомнений в серьезности намерений не оставалось. Его ладони были сцеплены друг с другом, брови нахмурены. Весь он будто сделался тяжелее, весомей. Беккет на минуту задумался, прикрывая глаза и давая волю воображению. Городские сплетни, иной раз доходящие до его собственных ушей; красная форма посреди безграничной, но далеко не безлюдной пустоты, несомненно привлекающая внимание; потерянно слоняющиеся по холмистой местности похмельные мужчины; и, что немаловажно, свод уставов. Неужели Джеймс не видел, как люди тонут в штиль, затянутые на дно отбойным течением, незаметным с берега? Неужели не слышал о хрупких бабочках, приносящих на своих легких крыльях ураган? Одно слово обладало властью разрушить и без того шаткую, заново найденную репутацию. До первой кляузы, до первой помарки. Когда молчание затянулось, Лорд Беккет, сдержавший из неоткуда родившийся гнев, небрежно отставил бокал. Хрусталь капризно взвизгнул. — Верить в существование удовлетворения наивно, — снисходительно начал он, стараясь не встречаться взглядом с Адмиралом — Согласно социальному контракту, мы обременены долгом пред собой, Короной; теми, кто находиться под нашим покровительством: детьми, женами. Мы вынуждены следовать, пусть и не слишком точно, своду правил, что эта обязанность диктует, если хотим добиться любых мало-мальски значимых целей. Потому никто не имеет истиной свободы желаний, если они идут вразрез с общественными ожиданиями. Представьте на минуту, что Ваша жизнь — не более чем шахматная доска. Вы не знаете иного и даже не слышали о, скажем, поле для шашек. Вам близки только шахматы. Ваши навыки игры не имеют значения, ровно как цвет фигур или общая адекватность Ваших ходов. Потому как вне зависимости от результата, Вы все равно играете в шахматы; Вы все равно используете доску, даже если не знаете, как ходит ладья. Эта доска — ваша константа, вокруг которой Вы и продумываете стратегии. Понимаете, о чем я говорю, Джеймс? Долг для меня — поле, не оковы. Наши реалии таковы, что единственное на что еще можно повлиять, будучи связанным базовыми правилами игры — это наследие; то, в каком состоянии Вы оставите доску тем, кто придет после Вас. И оно — его суть — напрямую зависит от событий настоящего, от решений, от ходов. Мой отец дал себе волю и утопил и без того скудную репутацию имени на дне бутылки, за что я расплачиваюсь по сей день. Каждый человек делает выбор, и я выбираю довольствоваться меньшим, исключая… Определенные риски. В том нет Вашей вины, Джеймс, но Вы не можете обвинять меня в трусости. Я советую Вам задуматься о будущем, своем и чужом. Грянул гром. Его густое эхо прокатилось по побережью словно пушечный залп. Оба мужчины затаили дыхание. Следом за первым раскатом последовала трещина-молния следующего, расколовшая небеса; разбившая вдребезги браваду. И снова Беккета посетило дежавю: эти споры стали горькой, но нерушимой неизбежностью. Эхом предыдущих терзаний. Джеймс, вне поля зрения, тяжело вздохнул. Лорд физически ощущал его внимание. Комната вновь погрузилась в полумрак, когда Адмирал заговорил: — …У границы Британских вод мы встретились лицом к лицу с ужасной бурей. Я видел такое много, слишком много раз: дерево, что рассыпается в щепки под натиском стихии; флотилии, бесследно пожираемые волнами. Вам доводилось когда-нибудь испытывать настоящее смирение, Лорд Беккет? Осознать в полной мере свою незначительность и принять неизбежное? Вы можете сколько угодно рассуждать о наследии, но природе нет до него дела: она бесцеремонно берет свое и нет закона выше, чем ее мимолетный каприз. По ее воле я мог бы расстаться с жизнью, так и не почувствовав твердость материка под ногами и только по ее милости в шторм мы потеряли не команду, а всего лишь уверенность в завтрашнем дне. Вы знаете о чем я подумал сегодня, сойдя на берег? О том же, о чем тысячи раз «до»: не мог поверить своей удаче. Я думал, что не вернусь и останусь погребенным на дне. Я думал о том, как несказанно рад сохранить жизни своих людей; что сумел, будто Харон, провести их через реку Стикс — на обратный берег, куда не суждено попасть мертвым. Мне удалось восполнить свой долг перед командой, перед собой и перед Богом. Это — мой выбор, потому как только через соединение со своей смертностью мы способны разумно подходить к жизни, к расставлению приоритетов. Если умирать, то не во лжи, от старости, а за то, во что действительно веришь, за правду. Именно поэтому, вопреки всему, я имею радость разделять с Вами вечер. Беккет замер, едва теряясь в услышанном, но, переборов себя, неуверенно накрыл горячую ладонь Адмирала своей. Слова покинули его, на их место пришла скупая пустота и неуместная жалость. Ему вдруг открылось, как на ладони: миры, в которых они существуют; земли, которые меряют шагами — несовместимы, ведь прикасаясь к Джеймсу, он прикасался к холодной глади кривого зеркала. — Я… Сожалею. — О чем? — Обо всем. Джеймс промолчал, завороженно разглядывая чужие подрагивающие ресницы. Затем безрадостно улыбнулся, вновь выпрямляя спину, не предпринимая попыток отнять ладонь. Напротив — робко переплел пальцы. — Что ж, в таком случае Вы выполнили часть обещанного: предоставили сожаления. — Сочувствие и сожаление — не одно и то же. — Разве? Вы прекрасно понимаете, о чем я. Лорд едва нахмурился: — Нет, Джеймс. Порой я совсем Вас не понимаю и не знаю, хочу ли. — Тогда, ни в этом ли суть божественного проклятья? До конца дней говорить об одних и тех же вещах на разных языках, безуспешно пытаясь разобрать друг друга? Вы делаете выбор, строя свою Вавилонскую башню, Лорд Беккет. «Имя» может обернуться против Вас, точно так же как его отсутствие. Риск потерь — тех или иных — присутствует всегда, Вам ли не знать. Вопрос лишь в том, что конкретно Вы готовы потерять. — Меня никогда не привлекала эта притча — в отличие от многих, она… Совсем мне не близка; оставляет за собой некую недосказанность. Нимрод был наказан за грехи деда, обрекшего свой род на рабское существование по своей прихоти, а самого Нимрода на невозможность полностью раскрыть свой лидерский потенциал? В очередной раз история предполагает уместность наказания детей за грехи отцов; в очередной раз гордым предлагают смирение. Но разве не прямой запрет породил в Нимроде желание доказать свою важность? Какова вероятность того, что не знай он об участи своего рода — о своей участи, кажущейся несправедливым наказанием — Вавилонская башня не была бы построена? Стал бы Нимрод добиваться власти, если бы она была достижима? К тому же: любой, кто ответственен за чужие жизни, может по праву считаться слугой — рабом — народа. Нет участи более рабской и неблагодарной, чем сохранять покой масс. Или виной трагедии был отказ от принятия своих достижений как результат опыта, а не дара божьего? Культивирование самодостаточности, сплоченности единым делом? Гордыня? Но если потоп оставил в живых только праведных, разумно предположить, что в столпотворении не было греховного умысла — с тем же успехом оно могло быть данью, подобной католическим соборам. И что же? Богу пришелся не по нраву дар? До наших дней дошло ничтожно мало контекста и исходя из того, что мы имеем… Падение Вавилона остается показателем жестокости создателя, а не проявлением человеческого упадка. Уроком, сравнимым по полезности лишь с избиением провинившегося пса. — Нимрод проявил эгоизм, противореча воле Бога, а Вы забываете, что смирение было его важнейшим уроком — испытанием — с которым он не справился. Как никто зная о последствиях, он выбрал путь, ведущий к неизбежной каре для него самого и всех, кто решит последовать. Если Нимроду хотелось процветания — почему же он пошел против своих людей, становясь причиной раскола? Стоил ли незначительный шанс построить великую империю, оставаясь незамеченным творцом, таких рисков? Вы ищите мотивы и оправдания, но важны ли они, когда нам известен исход? Если Библия говорит, что Вавилон был уничтожен из-за тщеславия, то это факт. В конце концов, писание — свод законов, учений, изложенный метафорами. А закон гласит: «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Так? — Вы противоречите себе, Джеймс. Склоняете к разрешению вынужденной фрустрации, но в тот же момент уличаете в эгоизме. Продолжая аналогию: я повинуюсь воле Господа и выбираю… Стараюсь выбирать своих людей. Мои действия направленны на предотвращение трагедии, а не на ее приближение. Именно этого я и жду от Вас: осторожности. Джеймс замер, лицо его сталось непроницаемым то ли от обилия чувств, то ли от их отсутствия. Затем глубоко вздохнул — точно навьючил на плечи мешки — и совсем честно произнес: — Мне Вас не хватало. — Поверьте, чувства взаимны. — Лорд вернул голосу преувеличено профессиональный тон — Вы так и не затронули тему курса. — Что ж, это легко исправить. Джеймс отставил бокал, скованно прошелестев что-то о тоске по хорошему алкоголю, родных берегах — речи тех мореходов, что через время станут проклинать сушу — и выдержав паузу пустился в разъяснения. В уголках его глаз собрались тонкие линии морщинок, лицо — иссушенное солнцем и лихим морским ветром — приобрело здоровый румянец. За дискуссиями он, едва замечая ход времени, становился похож на проповедника своей невозмутимой уверенностью. Пламя причудливо играло на высоких стенах, теплое и живое, окутывая предметы золотистым, потусторонним сиянием. Беккет почти не слушал — только наблюдал. Запоминал снова и снова то воодушевленное выражение, что так редко видел воочию. — …мы едва успели пополнить провизию. Нас, видите ли, очень выручило торговое судно — после бури мы сошли с курса, но благодаря им смогли вовремя настроить навигацию. Смешно, но я в первый раз за десяток лет использовал французский. Они, знаете, совсем не говорят по-английски, эти странные люди. Логистика, конечно, не слишком подвела, но в случае таких же непредвиденных обстоятельств… — продолжая тираду утомленно улыбнулся Адмирал, вздыхая полной грудью — Недалеко он предпоследней инстанции следовало бы сдела- Фраза осталась незаконченной — Беккет порывисто, нетерпеливо, притянул его к себе за грудки и поцеловал так напористо и жадно, как хотелось слишком долго. Возможно, он страстно желал, чтобы Адмирал оттолкнул его, избавляя обоих от греха. Но горячие ладони Джеймса моментально обхватили его лицо, прерывистое дыхание обожгло. Он ответил на поцелуй с истинной жестокостью — с нежностью, положенной только любимым женам, совсем невесомо прикасаясь к его волосам, заводя непослушные пряди за ухо. Соленый морской дух пропитал форму Норрингтона насквозь и точно клеймил его кожу. Руки Лорда, сжимающие ткань, едва заметно подрагивали, и, если порыв предательского ветра заставил прижаться теснее, вставая на носки — что ж. Погода в южных краях своенравна. — Я уже начал думать, что Вы никогда не решитесь. — Помолчите, ради Бога, или я передумаю. Человек — существо истинно грешное, вынужденное противостоять животной натуре, возвращая себе утраченное благословение Рая через лишения и смирение. Но если человек создан по образу и подобию Бога, значит ли это, что сам Бог — истинно грешен? Если Бог — вездесущ; есть безграничная любовь, то, может, именно его руками переплетаются линии судеб, обрываемые палачами? А может все гораздо проще — нет шутника лучше жизни; нет шутки лучше, чем Смерть. У Смерти, должно быть, голубые глаза. Потрескавшиеся от солнца губы. И этого вполне достаточно, чтобы идти с ней рука об руку. Проклиная Джеймса, грубо стянувшего с него рубаху, Беккет поддался порыву и принялся за завязки на чужих бриджах. Человек, этот невероятный человек напротив, рвано выдохнул в губы. Ресницы его подрагивали и тени, заостряющие черты мужественного лица, ложились так, что на ум приходили католические иконы. Милосердный, как сам Бог, прекрасный как Дьявол искуситель. Джеймс, как-то случалось, смотрел на него по-другому. Завороженно, удовлетворённо. Так, как никто не смотрел раньше. На секунду Беккету показалось, что внутри него шевельнулось в истеричном, трепетном испуге что-то похожее. Настоящий праведный ужас. Пальцы слушались плохо — горячие ладони Адмирала с силой сжимали талию, словно корсет. В поиске опоры, они едва осознанно отошли на пару шагов назад — Лорд уперся коленями в подлокотник кресла и чуть не потерял равновесие, чудом удержавшись. Джеймс сдавленно засмеялся, путаясь в своих ногах, и смех был подобен раскату грома. Так разбиваются о скалы корабли, так хохочет лезвие гильотины. На какой-то миг они были всего лишь людьми и никем больше. Вновь вспомнилось: обретая одно, неизбежно теряешь другое. И если жизнь — плата за возможность наконец получить заслуженное вознаграждение за тяжелый труд, забравший десятилетия; за то, что каждый косой взгляд, каждая снисходительная улыбка больше не будет нести веса; за настоящий покой… Адмирал — глупый, наивный человек — крепко обнял его, почти забывая о начавшихся было прелюдиях. Никакой похоти — близость, что под час бывает хуже любых признаний. Его грудь неровно вздымалась. Все еще сотрясаемый смехом, он, казалось, был совсем пьян. — Вы действительно не можете передо мной устоять? — еле слышно пробормотал Джеймс, утыкаясь носом в изгиб его шеи. Момент погиб, утягивая за собой странную атмосферу. Беккет тяжело вздохнул, забирая назад все сопливые бредни, пришедшие на ум, находя частицу здравомыслия. Перспектива сию же секунду выставить Норрингтона за дверь — желательно, за балконную; ливень все-таки разошелся — показалась привлекательной. Вместо этого он обреченно похлопал его по спине, не в силах успокоить сердце. — Когда в следующий раз будете задаваться вопросом, — голос предательски дрогнул — хочу ли я от Вас избавиться, мой дорогой Адмирал, — не гадайте.