Знак, означающий взаимность.

Дворец гудел, словно растревоженный улей. Повсюду мелькали слуги, аги и калфы, каждый занят своим делом, а тени интриг, кажется, пронизывали даже воздух. В такие дни Кёсем султан чувствовала себя словно на войне — постоянная борьба за власть с собственным сыном, Султаном Мурадом, изматывала её, но она не могла позволить себе сломаться. После очередной бурной ссоры с Мурадом, когда крики сотрясали стены её покоев, Кёсем решила направиться к тому, кто стал её душевным другом, даже если их отношения начинались с презрения и недоверия с её стороны. Кеманкеш Кара Мустафа Паша. Сначала янычар, затем глава корпуса, хранитель покоев, её Кетхюда, а теперь Великий визирь. С момента как Мурад назначил его Кетхюдой, она сначала ненавидела его, видела в нём лишь шпиона сына, костью, брошенной ей в горло,но затем приняла его как душевного друга,близкого человека. Доверять кому либо, в этом дворце было опасно, но Кеманкеш заслужил её уважение. Дойдя до его кабинета, Кёсем постучала, но ответа не последовало. Её тёмные глаза сузились: стоять в ожидании за закрытой дверью было не только унизительно для Валиде султан, но и попросту глупо, поэтому она зашла, дальше не дожидаясь ответа. Кабинет Визиря, как и его характер, был строг и практичен. На массивном дубовом столе лежали свитки, пергаменты, чернильница, а рядом возвышалась стопка неразобранных бумаг. Но его самого в кабинете не было. Кёсем недовольно осмотрелась, её пальцы нетерпеливо барабанили по столу. Паша наверняка был неподалёку — он редко покидал свои обязанности надолго. Кёсем опустилась на резное кресло напротив стола, её взгляд скользнул по кабинету, прежде чем она уставилась на маленькую коробку, стоящую в углу стола. Она была не такой, как остальные предметы — ничем не примечательная, едва заметная среди остальной обстановки. Но почему-то именно она привлекла её внимание. Она долго смотрела на коробку, не решаясь прикоснуться к ней. Что-то в её глубине будоражило её мысли, хотя сама она не могла точно объяснить, почему. Сначала она просто сидела, прислушиваясь к тишине, которая казалась слишком гулкой. Но любопытство победило, взяло верх над ней. Кёсем осторожно встала с кресла, взглянув по сторонам, будто проверяя, не следит ли кто-то. Но в пустом кабинете не было ни звука, кроме её шагов. Она подошла к коробке и, сдерживая волнение, открыла её. Внутри лежали письма — много писем, все разложены аккуратно, словно ожидали своего часа. Она достала их все, переворачивая в руках. Письма от послов, генерал-губернаторов, пашей и улемов — все такие же, как обычно. Они были не более чем деловыми документами, которые не интересовали её. — Ничего интересного, — произнесла она, чувствуя лёгкое разочарование. Однако, когда она уже собиралась сложить письма обратно, её взгляд упал на дно коробки. Там, среди прочего, лежало одно письмо, которое выделялось из всех остальных. Оно было значительно меньше по размеру, и, видимо, поэтому не попало в стопку с остальными. Её пальцы замерли, когда она коснулась его. Это письмо было не таким, как все. Кёсем аккуратно достала его, но что сразу привлекло её внимание, так это отсутствие подписи. Письмо не было подписано, и это было странно. Её пальцы с охотой раскрыли конверт и, как только взгляд Кёсем скользнул по строкам, она ощутила, как её дыхание стало заметно тяжелее. Строки были написаны уверенным, почти торопливым почерком, но каждое слово словно проникало в её душу с болезненной точностью: “Кёсем султан… Имя, которое вот уже несколько лет будоражит мой разум, заставляет моё сердце биться сильнее, а разум перестаёт существовать. Я мог выбрать любую другую девушку страны, передо мной многие извивались, любили меня, желали меня. Но моё сердце выбрало её. Для всех остальных холодная, непоколебимая, жестокая, бесчувственная, но только не для меня. Для меня она всё! Мой мир, мой свет…” Она замерла. Эти слова не были обычными, они были полны эмоций, которые не вписывались в мир, в котором они жили, в мир политики, интриг и властных решений. Но вскоре Кёсем поняла — письмо не завершено. Строки обрывались, не доведённые до конца. Она перевернула его, ожидая продолжения, но ничего не было. Письмо было незавершённое, словно в нём не было цели. Она поняла, что это не послание для неё, а скорее — внутренний монолог. Всё стало на свои места: Это был его способ выразить то, что он не мог признаться в открытом разговоре. Это было его способом разобраться в собственных чувствах. И автор был знаком ей очень хорошо. Он писал о ней, но не для неё. Он был умён и силён, но даже он не мог избежать этой человеческой слабости. Её руки, немного дрожащие, осторожно, сново потянулись к письму. Она сложила его обратно, собираясь вернуть на место, но замерла. Её взгляд вновь упал на строки, написанные на тонком пергаменте. Сердце сжалось в груди. Это был момент, который она не могла объяснить даже самой себе. — Пусть будет так, — прошептала она, решившись на то, чего никогда бы не сделала в иной ситуации. Она взяла письмо и развернула его. Медленно поднесла к губам, оставляя на бумаге лёгкий поцелуй. Помада на её губах давно потеряла свою яркость за долгий день, но след всё же остался — нежный, едва заметный отпечаток, но достаточно явный, чтобы Кеманкеш увидел его. Это был её знак. Знак того, что она прочитала письмо. Знак, который возможно, значил взаимность, а может быть, и нет. Но она не могла удержаться. Что-то в этих строках разбудило в ней забытые чувства. Она медленно сложила письмо по линиям и аккуратно положила его обратно в коробку, возвращая на самое дно. Все остальные письма легли поверх, словно скрывая эту маленькую тайну. Когда всё было на своих местах, Кёсем поднялась. Она уже забыла, зачем пришла сюда. Забыла о ссоре с сыном, о деле, которое привело её в кабинет. Всё это отступило на второй план. Её мысли теперь занимало только одно: что он подумает, когда увидит этот след? Поймёт ли он? Её шаги были почти бесшумными, когда она покидала кабинет. Только теперь она осознала, что сердце всё это время билось быстрее, чем обычно. На следующий день, Кёсем султан вызвала Великого Визиря в сад. Специально. Ведь знала точно, что он взял письмо, увидел её знак. Кёсем стояла у мраморного фонтана, неподвижная, как статуя, лишь ветер играл с тонкой тканью её накидки. В её взгляде не было ни гнева, ни раздражения, как обычно. Только тишина. Кеманкеш подошёл к ней, медленно, каждое его движение было выверенным, словно он заранее обдумал каждую деталь этой встречи. Поклонившись, он задержал взгляд на её лице, но тут же отвёл глаза, как будто боялся встретить то, что могло бы лишить его самообладания. — Кеманкеш, — наконец заговорила она, не отводя взгляда от сада, — как продвигается расследование в Румелии? — Мы нашли виновных в востаний, госпожа. Приказ об их казни уже отдан, — ответил он, совершенно спокойно. Она кивнула, всё ещё не глядя на него. — А в Анатолии? — Мы усилили там гарнизоны, чтобы подавить любые возможные волнения. Но ещё есть слабые места. Она наконец повернула к нему лицо, в её глазах промелькнуло что-то, что он не мог разгадать. — Слабые места нужно укреплять, паша. Иначе они рано или поздно, но точно обернутся против нас. — Разумеется, госпожа, — его голос прозвучал так же уверенно, как всегда, но взгляд чуть заметно смягчился, когда он добавил: — Я никогда не оставлю их без внимания. Кёсем задержала на нём взгляд. — Ты всегда был внимательным, Кеманкеш, — произнесла она чуть тише, почти задумчиво. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ мелькнула тень улыбки. — Иногда внимательность помогает увидеть то, что скрыто на самом дне, на самом низу, госпожа, — тихо произнёс он, добавив к этим словам лишь секунду молчания. Она резко повернулась к фонтану, но тончайший румянец тронул её щеки. Поэтому, она вновь заговорила о делах государства, которые никогда не закончатся. Кёсем была сама себе не рада — как можно было позволить этим чувствам, которые она так долго отрицала, выйти наружу даже в такой скрытой форме? Она знала, что это опасно, знала, что их мир не простит слабостей. Но знала и другое: он понял её знак. Понял и принял. Они оба всё поняли. И оба знали, что никто не скажет об этом ни слова. Только взгляды, только намёки, понятные лишь им двоим, будут связывать их, но возможно, ненадолго.