Миллион лет

      Эграссель почувствовал его присутствие задолго до своего пробуждения.       Не мог не ощутить, и причина была не только в том, что существование Эграсселя уже долгие миллионы лет было неразрывно связано с жизнью и смертью в Архее. Нет, даже будучи в полном стазисе и изматывающем Искру коматозе, не способный очнуться и избавиться от сдавливающих оков отца, ослабленный и истощённый, он отличил бы эту энергию от тысячи, сотни тысяч других. Тёплая, как весеннее солнце, и ласковая, как его же нежные лучи, она мягко обволакивала истерзанную бесконечными годами душу Эграсселя, окутывала в родных объятиях так, словно была здесь всегда. Так, словно не находилась за пределами печати, далеко-далеко от самого Эграсселя – эта энергия была насыщенна невероятной силой и мощью, но мужчина знал, что шли они от доброго сердца, полного любви.       Даже через забытьё Эграссель всем своим существом моментально потянулся к этой энергии, как только она снова появилась в Архее. Её самой и её обладателя так долго не было рядом с ним, так давно не было в этом мире... Эграссель все годы своего заточения точно не жил и вряд ли существовал – он просто был, погружённый в вечный сон, вечные страдания; забывший о том, что его тело когда-то было способно чувствовать, а разум – верить в его возвращение, поддерживаемый лишь воспоминаниями о былом. Тьма печати и души его отца стала его тюрьмой, окружая его непроглядной чернотой и не оставляя попыток просочиться в само нутро, пропитать насквозь его отравой, выданной за благословение и родительскую любовь. Как будто в таком виде она нужна была Эграсселю... Как бы он её ни жаждал получить от отца, миллионы лет заточения не могли не убедить в том, что чужой, некогда великий разум уже давно был искажён злыми амбициями и ужасающими в своей жестокости идеями, проросшие сорняками во всё то, что когда-то было благодетелью, шипами истерзавшие их родной мир.       Если бы только Эграссель понял это раньше и смог отпустить... Отголоски таких мыслей не раз и не десять посещали его, будучи единственными визитёрами его заключения во тьме. Как и их неутешительный вывод о том, что история не терпит сослагательных наклонений, а мироздание едва выдерживает временные откаты. Эграссель допустил ошибку столь огромную, что она принесла боль не только ему, но всем уроженцам Архея, превратилась в угрозу для всей Вселенной, а главное – разлучила его с существом, которое действительно отдавало всю свою любовь не только Эграсселю, но всем, кто в ней нуждался. С невероятным человеком, лучшим представителем своей расы, чьё сердце было полным этого нежного чувства и было готово разделить его со всей бесконечностью миров; смертным, что больше всех заслуживал силы Света и меньше всего – такого предательства и исхода событий. Это была ошибка, за которую сам Эграссель расплачивался одиночеством и страхом за будущее мироздания; минута слабости, что превратилась в миллионы лет нескончаемой боли сожалений.       Но теперь он был здесь... Действительно здесь. Не далеко за пределами печати, но прямо в ней. Эграссель чувствовал его тёплое присутствие, даже если не до конца осознавал. Это было первое столь яркое ощущение за долгое, бесконечно долгое время, и Эграссель ластился к его энергии, как измученный зверь к нежному прикосновению; как росток, пробивающийся через жёсткий, тёмный слой земли к солнцу. Его непоколебимая воля в сочетании с магией Её крови напитывали Эграсселя новыми силами, давали вспомнить былое могущество: с каждой новой секундой он крепнул рядом с его Искрой, чьё мерцательное сияние насыщало Светом и вытравляло многовековую тьму; закалялся в её лучах, что мягко соединялись в причудливых узорах с его собственной Искрой. К Эграсселю медленно возвращалось всё то, что высасывалось из него тысячелетиями, а вместе с тем и сознание, ощущение тела, органы чувств: уши стали улавливать целые слова, слова стали складываться в фразы, диалог посторонних; тепло и одновременно холод скинта отдавались приятным покалыванием в руках, но сами конечности отдавали тянущим онемением из-за вековой обездвиженности. Эграссель давно забыл, что значит не быть постоянно истощённым, но теперь вспоминал, что такое наполненное силами естество. Он чувствовал себя так, словно очень долго и очень хорошо спал. Так, как когда-то было в детстве: сразу после маминого обеда, когда он убегал в лес под уютно-прохладную тень старой развесистой нессамельды и сладко дремал в её укрытии. Так, как когда-то было в лучшие годы его жизни: когда он после долгого изнурительного дня ложился в кровать вместе с любимым существом и просыпался рядом с ним же, как они лежали в обнимку, позволяя себе немного полениться и расслабиться. Впервые за долгое время Эграссель ощущал себя по-настоящему хорошо, и это было только благодаря единственному невозможному человеку.       Но как будто когда-то было по-другому. Эграссель всегда чувствовал себя спокойнее рядом с ним, нежели будучи вдали от него: это был его собственный маленький мирок, как нематериальное карманное измерение, в котором были только два существа. Только на этот раз «вдали» было действительно далёким и слишком долгим, чтобы Эграссель мог вытерпеть хотя бы ещё секунду разлуки: он был так близко к нему, что хотелось бездумно, с яростным отчаянием вырваться из оков скинта и власти отца, броситься в сторону его энергии, сжать в объятиях, прикоснуться ладонями к лицу и губами к губам; остаться рядом навсегда, сплести сияние их Искр в знакомый витиеватый орнамент и забыть обо всём, что произошло, происходит и будет происходить.       – Эграссель... – собственное имя на чужих-родных устах звучит неожиданно, но отзывается нежностью в сердце до тянущей, тоскливой боли. Он так давно не слышал этот голос, что вовсе забыл, как он звучит: его мягкий тембр, юношеский тенор, несмотря на возраст. Может, он был раньше другим? Может, этот голос был ещё юнее и моложе? Эграссель плохо помнит: многовековая тьма всегда пыталась выесть до пустых дыр в памяти многие мелочи и целые фрагменты, сцены из прошлого, а он ей всегда давал достойный отпор, сражаясь за единственное, что у него осталось в заточении – к сожалению, не всегда удачно. Голос был первой вещью, что он проиграл темноте, но Эграссель сразу же понял: если он продолжит терять эти воспоминания, то в конце он потеряет себя. А он не хотел утратить не Свет Её силы, но свет его жизни: потому постоянно вспоминал о синеве глаз и вьющихся волосах, о белёсых шрамах на теле от сражений и умелых руках, что могли смастерить что угодно; вновь и вновь собирал один и тот же портрет, заново смешивал краски. Днях и ночах, проведённых вместе, общих идеях, мыслях, планах, желаниях. Верил в то, что однажды их пути вновь пересекутся, что они смогут восстановить и возобновить всё, что осталось позади и было разрушено, и эта вера, робкая, но отчаянная надежда вела его сквозь миллионы лет ожидания.       Ресницы Эграсселя вздрагивают. Так близко... Всё это было так близко. Он наконец был так близко. Эграсселю лишь стоило открыть глаза и убедиться в том, что это более не сон. Стоило лишь окончательно пробудиться.       Его щеки касается рука. Мягкое, аккуратное прикосновение сначала подушечками пальцев, а потом целой тёплой ладонью... Эграссель льнёт к ней, узнавая в этом жесте прошлое, что осталось за стеной миллиона лет. Его ресницы снова вздрагивают: он медленно открывает глаза, сперва не различая окружающих цветов и очертаний предметов, но сероватое пятно быстро разбивается на чёрно-голубые квадраты клеток шарфа на стройной шее, и от этого материализовавшегося прямо перед ним воспоминания сердце бьётся быстрее, отдаваясь в ушах Эграсселя глухим стуком. Он так же медленно, немного заторможенно от сна поднимает взгляд, выше, выше, выше... Пока его глаза не встречает знакомое ночное небо чужих очей, поблёскивающее синевой в свете скинта.       – Лололошка...       Его милый, невозможный человек. Такой изменившийся, и в то же время не изменившийся вовсе. Со своей любовью к клетчатым шарфам, очкам и голубому цвету; руками, что могли дарить ласку и одновременно отнимать жизнь; добрым сострадательным сердцем в рукаве, чья искренность освещала целые миры. Эграссель всматривается в чужие черты лица и не может ими насытиться: не может оторвать взгляд от отпечатка усталости на них, едва заметных за тонированными линзами тёмных кругов под глазами, искусаных в нервах губ и отросших вихров русых волос. Всё это так разнится со свежим, открытым лицом из расплывчатых воспоминаний, но всё ещё так дорого сердцу, что оно трепещет в груди Эграсселя новорождённым птенцом и заливается робким щебетанием-стуком примерно так же.       Миллионы лет... Между ними были миллионы лет и безграничность Вселенной, без возможности помочь друг другу и спасти, без вероятности узнать о чужом состоянии и текущих делах. Миллион лет и безграничность Вселенной отделяли их от тех бессонных ночей, когда Эграссель и Лололошка, великие первые, наблюдали за звёздами и они отражались в их глазах, когда они строили планы и им казалось, что перед ними вся вечность и бесконечность, прошлое, настоящее и будущее. Как они передавали Свет и несли его в чужие жизни, как они наслаждались возможностью просвещать и помогать нуждающимся – желание, объединившее их сердца и души. Как они вместе работали над всеми своими проектами, как дурачились во время их выполнения и радостно улыбались друг другу, а после задыхались от поцелуев и тонули в объятиях. У них было всё, и они умели ценить приобретённое, приумножать его и делиться со всей Вселенной – их парная работа была величайшим искусством и достижением в Архее. Злился ли Лололошка, что Эграссель разрушил всё это одним неверным решением? Ненавидел ли? Хотел ли действительно помочь? Мог ли измениться за миллион лет настолько, что Эграссель не узнал бы более его, а ещё страшнее – не узнал бы его любви вновь, единственного, что вело Эграсселя путеводной звездой в беспроглядной тьме...       Лололошка отвечает молчаливым жестом: прислоняется своим лбом ко лбу Эграсселя, закрывая глаза и прерывисто дыша. Он изо всех сил старается не плакать, Эграссель это явственно чувствует: его слёзы отзываются горечью в собственном горле, и он также опускает взгляд, разделяя дыхание со своим человеком, позволяя этой секундной слабости соединить их сердца вновь. Оба в конце концов не сдерживаются: Лололошка глухо всхлипывает, Эграссель – поджимает губы, ощущая, как по щекам проходится мокрая дорожка. Было больно, больнее, чем когда-либо: они совершили слишком много ошибок в попытке сделать лучше, но в итоге потеряв друг друга и всё, чего они совместно достигли. Это ясное осознание било сильнее, чем Эграссель предполагал: оно змеёй скручивало внутренности в напряжении, отравляло тревогой перед грядущим. Но в то же время... В чудном контрасте с этой болью ему было так радостно, впервые так светло на душе и легко на сердце: рядом с Лололошкой не могло быть иначе. С его невозможным человеком, что даже будучи эхом воспоминаний дарил надежду и веру, поддерживал и наставлял. С его невозможным человеком, что наконец-то был рядом с Эграсселем, касался его так нежно, делился чувствами так свободно, словно и не было никакого миллиона лет – этого огромного разрыва почти в вечность. Спустя столько времени они наконец были по-настоящему рядом друг с другом и у друг друга.       Возможно, теперь, когда они смогли преодолеть бесконечность, они могли бы и найти способ остановить Отца. Обязаны были – Вселенная всегда давала им сложнейшие вызовы, проверяя их Свет на прочность и силу, а Эграссель не собирался повторять одну и ту же ошибку вновь, даже если придётся совершить невозможное.        Впрочем, спустя миллион лет рядом с ним снова был Лололошка – единственное, что было невозможным в своей непоколебимости идти до победного конца на просторах всей Вселенной.       Единственное, что по-настоящему теперь имело значение в данный момент.