Коридоры разума

Вымотался я после похода на ЭКГ конкретно, а день еще только начался. Рука сильно болела и опухла, голова гудела, желудок урчал. А я, пока лежал звездой на кровати, мычал, напевая заевшую мелодию из моих аудио. Юрий Владимирович говорил, что нужно медленно и глубоко дышать, чтобы успокоиться, и мои легкие набирали полную грудь воздуха с запахом хлорки и снова возвращали его обратно. Но пришло время выбираться из пещеры, так как большинство людей уже наверняка позавтракали и приняли таблетки. Я осторожно выбрался из палаты. Медсестры кричали, что скоро обход, идите все по палатам, и я направился до лекарственной. Помимо таблеток, мне всучили баночку питьевого йогурта — того самого, с протеинами, — и пожелали поскорее набрать хотя бы килограмм семь. Эта идея мне понравилась. Руку мою снова перевязали, и Очкастая у поста сообщила, что палаты с нашей стороны самые первые в очереди на обход и поторопила меня вернуться к себе. Я был и не против. Однако я вспомнил день поступления в больницу, вспомнил, как меня мучили расспросами, и белых халатов было так много. Врачи старательно пытались ковыряться в моей голове, пусть и не физически, но мне все равно тогда хотелось сбежать от них, спрятаться в тихом укромном месте. И вроде сейчас оно у меня было, но замки на двери в любом случае не висели. Да и если бы я заперся, наверняка бы вызвали охрану или еще кого… Я сел в изножье кровати, снова бухнулся назад и начал в разных местах сверлить взглядом потолок, чтобы увидеть небо. Сейчас надо мной проплывали лишь тяжелые темные облака, и, если бы пошел дождь, то он просочился бы, словно сквозь решето, а после обдал меня прохладной водой. Закрыв глаза, я представил это: свежесть, смывающая весь тот негатив, с которым приходится сталкиваться каждую секунду. До конца расслабиться не получалось, в этот момент все-равно пытались атаковать различные мысли, обвинения, побуждения к действиям, словно я шизофреник. Один психиатр рассказывал, что еще относительно недавно пациентам с ОКР часто ставили этот диагноз, поскольку иногда симптомы могут быть схожи. И даже иногда в наше время. И вот сейчас мои мысли, казалось, звучали, будто голоса, но к счастью я осознавал, что это лишь мое больное воображение. Дверь внезапно открылась, и я резко сел. В палату ворвалось именно семь врачей, и я немного осадил свое беспокойство. Но не на долго. — Так, — начала женщина, которая принимала меня здесь в первый день в отделении. Она держала в руках планшет с кучей листов. Как и все остальные. — Евгений Несмиян? — перелистнула один. — Да, — ответил я, мельком окинув взглядом остальных. — Я — Елена Сергеевна. Заведующая отделением. Мы с вами уже виделись. Как самочувствие? — Как обычно, — пожал плечами и заметил знакомый образ — Юрия Владимировича. Снова стал глубже дышать. — Адаптировался? — вновь задала вопрос женщина. Ну, то есть, Елена Сергеевна. — Не очень. И дальше как понеслось, что я в итоге почувствовал себя подопытной крысой. — Тебе надо чаще выходить из палаты, — начала давать мне нотации. — Мне передали, что тебя толком не видно, не слышно. — А зачем выходить? — не уловил я. — Пока ты тут сидишь, мы не узнаем, как ты. Только с твоих слов, — строго ответила заведующая, а меня аж в пот бросило. — Постараюсь… — только и смог выдавить из себя, ковыряясь в бинте: ворсинки растрепались в моих пальцах. Подписываться на это не хотелось. — Значит, срывов больше не было? — Я помотал головой. — Часто ритуалы? — Здесь реже, в палате. — То есть даже за то короткое время снаружи еще больше? — начала что-то громко чиркать ручкой на своем планшете, остальные — повторяли за ней. — Да. — Ясно… — задумчиво произнесла. — Сколько в общем по времени в день? — Не знаю… Когда как. — Как мне это вообще вспомнить? Я мысленно почесал голову: надо было быстрее прикинуть: — Ну, от часу и до трех иногда бывает. Все снова стали записывать данные с моих слов, а я стал еще сильнее дербанить бинт. Руки вспотели, и хотелось освободить правую, чтобы ей стало прохладнее. — Пока мы знаем про чистоту и счет. Еще что-то? — Вроде нет, — я заметался взглядом. Моя голова будто опустела: шестеренки не работали, и думать не получалось. — Вроде или нет? — как-то нервно спросила Елена Сергеевна. — Нет. — Пусть будет так. — Тревога, перепады настроения, усталость? — Ее тон стал будничным: сейчас задала вопросы, видимо, совсем стандартные. — В палате не так сильно, — я дернул плечом. — Ясно все с тобой, — вздохнула она. — Побочки? Я и раньше принимал таблетки. Иногда побочки могли проявлять себя ярко, что ты сразу понимал, что такое самочувствие тебе не свойственно. А иногда не получалось толком разобраться, есть они или у тебя просто плохое настроение, либо несварение желудка. А может, реакция на погоду там… — Да вроде нет. Сплю только много. — Это чувствовалось явно. — Дневная сонливость — пока хорошо, — она опустила планшет и сначала пригрозила мне пальцем: — Следи за собой, будут изменения, — затем указала на моего врача: — Говори Юрию Владимировичу сразу или медсестрам. — Ладно, — согласился, слегка кивнув. — Так, — она поставила руки в боки: — А с рукой-то что? — Стакан разбил, — я на секунду сжал губы. — Случайно. И порезался, пока собирал. — Угу, понятно… Аккуратнее здесь с этим, лучше ничего опасного не трогай. — И я снова покивал головой. — Схему немного поправим… — И что-то опять записала, показывая моему врачу записи и шепча названия неизвестных мне препаратов. Тот поддакивал. После вновь обратилась ко мне: — Все, до свидания, мы дальше. И выходи отсюда чаще. Тут же они всей толпой уплыли из палаты, словно стая дельфинов. Я вновь повалился на спину и вздохнул. Вот именно к такому «беспокойству» обо мне я и привык. Они просто делают свою работу, как и медсестры, и на самом деле им не особо важно, что происходит со мной. Нет, что с моим организмом — да. Ведь им платят за это деньги. Хотя если углубиться… Возможно, им выгодно не вылечивать пациентов до конца. Ведь иначе они не будут возвращаться. Даже Никита уже ни в первый раз лежит, и таких людей здесь много. Пациент — равно деньги, а не человек. И снова корыстная цель с помощью использования мнимой заботы. Но если не буду соблюдать правила, будет только хуже. Выходить из палаты чаще, следить за собой, быть аккуратнее с острыми предметами, что-то еще… Самое сложное — первый пункт. Нужно периодически мелькать у медсестер перед глазами, показывая, какой я и что со мной… Блин! Как раз это меня и беспокоило больше всего, неужели они не понимали? Как мне могло помочь то, что меня нервирует? Остальные пациенты тоже будут наблюдать за мной, за моими идиотскими ритуалами, которых стало так много. В замкнутом пространстве среди чужих людей моя тревога только усиливалась. А медсестры еще и передадут информацию врачам — и мне придется точно лежать тут больше месяца. Иногда казалось, что мое время пребывания здесь летело в бесконечность… И только мысли о том, что им не было выгодно меня лечить, утверждали, что конец когда-нибудь все равно настанет, и меня выпустят. Всему когда-нибудь придет конец, только будет он счастливым или нет — неизвестно. Жизнь — это не фильм и не книга, когда уже заранее предусмотрено, чем все закончится. Несчастье всегда чувствуется остро. А счастье — расплывчато и уязвимо. Что могло быть счастьем для меня — я и не хотел знать. Без его осознания проще — ведь тогда ты лишаешься еще одного разочарования в жизни. Также жизнь не делится на черное и белое, на добро и зло. Слишком много оттенков, которые сбивают с толку. Иногда я их путал, иногда они запутывали меня. Будто я всегда был слепым, а тут внезапно прозрел и ничегошеньки не понимал. Добро и зло — вообще относительны. Люди считают, что убить человека — зло. Но если дело доходит до насильника или маньяка — то можно. Добро не делается без выгоды: даже просто подав мелочь, ты тешешь свою самолюбие, добавляя плюсик в карму. Будто накопив миллион плюсиков ты получишь возможность переродиться в следующей жизни. Я никогда не считал себя добрым. Злым — тоже не считал. Ведь не мог же я быть каким-то одним. Всегда все вперемешку. Нельзя было переходить только на одну сторону: моим добром легко воспользоваться, а вот злом… А зло могло бы довести меня до электрического стула, пусть сейчас у нас и не было смертной казни в стране. Может, так оно и было бы, если бы не моя мать со своими «вырастешь плохим, если не…». Хотя я прекрасно и сам казнил себя каждый день. Для меня всегда добро регулировать было проще, чем зло. Первое я мог контролировать для своих же интересов, а второе — будто заноза в заднице. Оно мне часто могло пригодиться, но воспользоваться им у меня редко получалось. Вздохнув, я опять сел. Надоело так глубоко копаться в себе. Нужно было как-то расслабить мозги и послушать музыку. Глянул в телефон — зарядка двадцать процентов. Ненадолго, но хватит, как раз оттяну момент с выходом из палаты, заодно соберусь с духом. Через минут двадцать или больше даже, телефон начал вибрировать, мол, хватит уже, неси меня заряжаться. Ну, вот как раз и немного помелькаю, вдруг пронесет, и меня не накроет очередная паника. Неуверенно шагая до стола с розетками, я услышал звуки колес, напоминающие колеса моего чемодана. От медпоста в сторону бесплатных палат шла парочка человек. Видимо, новоприбывшие. Звук казался таким громким, потому что кроме медсестер в коридоре больше никого не было — обход, видимо, еще не кончился. Пока я ставил телефон на зарядку, украдкой наблюдал за новенькими. Они глядели в разные стороны, будто были растеряны, и я их прекрасно понимал. Меня не покидало это чувство. Елена Сергеевна, спросила, адаптировался ли я. Как здесь вообще возможно адаптироваться такому замкнутому человеку? Я в принципе всех сторонился, но за территорией больницы получалось делать это не так лихорадочно. Я мог общаться, но без интереса, и просто, когда надо, уходил. А здесь уходить толком и некуда. Психушка же ощущалась мною, словно она была дикой природой, в которую меня выкинули из клетки: в клетке я не чувствовал себя комфортно, но там меня взрастили и кормили. А теперь приходилось как-то выживать, но как — меня никто не научил. И вот стало интересно, здесь кто-либо чувствовал себя так же? Теперь вместо звука колес я услышал шаги, которые уже не перепутал бы, наверное, никогда ни с какими другими. К медпосту направлялся Андрей с какой-то сложенной тканью, будто простынь. Он затормозил, заметив меня, но потом опять двинулся, только уже в мою сторону. Я положил заряжаться телефон на стол, после чего начал готовиться морально к очередной встрече, будто вот недавно мы не виделись. Снова поднял взгляд на Андрея: он не сводил с меня глаз, и я замер, будто в ожидании. Только чего, я не имел понятия. Но Андрея вдруг окликнула Очкастая, и он остановился. — Андрей, готов? — Он кивнул, все еще не поворачиваясь к ней. — Ну все, пойдем тогда. Там вон уже другие ждут. Она полетела вдоль коридора в сторону перехода. А Андрей улыбнулся мне одним уголком губ, и его взгляд ускользнул вместе с ним в след за медсестрой. Как только Андрей скрылся за углом, меня будто отпустило. Куда его повели? На очередную проверку чего-нибудь там? Ему даже сказали на завтрак не идти. Решив особо не задумываться об этом, потому что мозг и так устал, я поспешил уйти в свою палату, ведь и так уже довольно долго простоял. Очкастая меня, наверное, заметила — я показался ей, и вроде даже ничего необычного не сделал. Только я развернулся, как мигом отстранился назад, врезавшись в стол. — Привет, — улыбнулся Никита. Как он вообще появился тут так незаметно? — Уже виделись, — буркнул я, оглядываясь по сторонам, надеясь, что никто не обратил внимания на грохот. Но вспомнил, что никого и не было, а новеньких уже куда-то увели. — Отойди, — фыркнул я. — Ой, — Никита отшагнул. — Ну так успели же попрощаться, — дернул плечом. — Пришлось заново здороваться. Я закатил глаза. — Окей, привет. Отойди уже в сторону, — мотнул головой. За дверью говорить с ним явно было проще. Тот, засунув руки в карманы, все стоял и стоял, игнорируя мои требования, лишь покачиваясь лодочкой на высокой подошве сланцев. Даже явно выше меня немного стал. — А. Ты в палату собрался? Какой же догадливый. — Да. — А у тебя там правда и туалет, и душ есть? — Никита поднял брови. — А ты что, хочешь посетить их? — сощурился ему в ответ. — А можно? — с надеждой спросил меня. — Нет, — отрезал я. — Ну во-о-от… — расстроенно протянул Никита, будто ему и правда обидно. А может, так и было. И я зачем-то искал в голове отмазку и нашел: — Ты же оттуда можешь до ночи не выйти. — Это да, — усмехнулся Никита, а я не догонял, чего все усмехаются над моими словами. — Видел, Андрея на ЭСТ повели, — все еще покачиваясь, тихо сказал он, вытягивая шею и глядя за угол, куда все ушли. — Эх… — На что? — захотел уточнить у него. — На ЭСТ, — повторил Никита. — Я услышал, что на ЭСТ, — я снова закатил глаза. — Что это? — Электросудорожная терапия. Меня после услышанного будто самого током прошибло. — Их до сих пор делают? — настороженно спросил его, не желая верить. — Да, — ответил Никита непринужденным тоном, будто ничего такого в этом нет. А после добавил: — И лоботомию. — Эм-м-м… — Да шучу я, шучу, — он опять усмехнулся. — Лоботомию не делают. Но легче мне не стало. Чего-чего, а электросудорожной я вообще не ожидал. И Андрея повели туда? Ему не страшно? Он не выглядел напуганным, даже улыбнулся… — А ты там был? — спустя секунд пять осторожно спросил Никиту. — Да, — покивал он. — Но мне так память отшибло, что в итоге отменили. — И… — я облизнул сухие губы. В горле тоже пересохло. — И как это делается? — А что, переживаешь? — За что? — За кого. — За кого? — не понял я. — За себя, конечно, не за Андрея же. У меня екнуло в груди, ведь думал до этого и о нем тоже. И помотал головой: — Я туда не пойду. — Если будет резистентность к препаратам, то, может, и пойдешь, — Никита пожал плечами, уже доставая из задних карманов новые перчатки и меняя старые на них. — А резистентность — это еще что такое? — спросил я, но на самом деле ответа боялся. И не зря. — Ну если таблетки помогать не будут, — сказал тот. Все пропало. У меня аж пульс поднялся до ушей. — Тогда да… — обреченно произнес я. — Да ладно, все в порядке будет, ты чего, — будто пытался успокоить меня. Я мысленно забаррикадировал дверь между нами, потому что разозлился: он мне мешал, напугал и сейчас так раздражал меня, будто сдувшийся мячик, который очень хотелось пнуть подальше за ненадобностью. Но я лишь огрызнулся: — Нет, не будет. Все, отойди. — В туалет, что ли, хочешь? — он сделал шаг в сторону, а я двинулся к своей палате. — Думай, как хочешь, — буркнул по пути. — Ну, бывай, — услышал в спину. Как бы я не злился, но предыдущую ошибку совершать не хотел, поэтому выдавил из себя: — Да, пока. Закрыв за собой дверь, я направился к окну, чтобы меня немного обдуло ветром из форточки. Он еле-еле до меня доходил, но мне стало трудно дышать от информации об ЭСТ, поэтому хоть так. То, что до сих пор ее делали, не укладывалось в голове. И Андрей сейчас пошел туда. Добровольно? Принудительно? Или добровольно-принудительно? И даже телефона сейчас с собой не было, чтобы погуглить, как это все происходит. А самому додумывать — это гиблое дело. Но моя больная голова решила иначе: мысли стали сжижаться, превращаясь в вязкую субстанцию, от которой просто так не отделаться. Как? Как мне этого избежать? Нужно, чтобы врачи знали, что со мной — все подробности, — тогда была вероятность, что подберут верные таблетки, что врачи поймут, что делать дальше, чтобы хотя бы ослабить симптомы… Значит, надо выходить чаще из палаты, как мне и сказали? Я только что был снаружи, но все равно подошел к двери. За ней уже слышались голоса других пациентов, у которых тоже закончился обход. И в итоге на меня накинулись уже другие мысли. Если ты будешь выходить в таком состоянии, то тебя увидят, увидят, какой ты странный, какой ты жалкий, а врачи тебе в любом случае не подберут лечение, как ты всегда и думал, и отправят на ЭСТ, как и Андрея… И я снова отошел от двери. И до меня дошло: мое избегание опасных ситуаций не могло никак договориться с моими страхами насчет электросудорожной, которая тоже являлась опасностью. Мне нужно было следовать указаниям, но я не мог следовать им. Я то подходил к двери, то снова возвращался, и так раз за разом, раз за разом, словно совершал ритуал, которому не было конца и края. Меня бросало то туда, то обратно, будто теннисный мячик. И вдруг кто-то постучался. Снова Никита? — Я занят! — Это Юрий Владимирович. Мне стало еще хуже от того, что он опять увидит меня в дурацком состоянии, как и в пятницу. Не в таком ужасном, как и тогда, но все равно было сложно управлять собой. По идее я должен открыть ему, но именно сейчас был не в состоянии сделать это: мои внутренние весы качались туда-сюда, не давая уверенности в том, правильно ли я сделаю свой выбор. — Сейчас! Секунду! — крикнул я. Но понимал: это точно продолжится не секунду, и даже не минуту, потому что успокоиться и остановиться у меня не получалось. — Я захожу, — и доктор приоткрыл дверь. Я шагнул назад и, задев спиной подоконник, закрыл ладонями глаза, боясь того, что же произойдёт дальше. Будто так никто меня не увидит, а значит — меня тут нет. — Все… Все плохо… — прошептал я, понимая, что он уже здесь. Контролировать себя все еще не выходило, ведь теперь оба моих страха одновременно сбылись, и одновременно я сделал то, что хотел. — Та-а-к, что с тобой опять? — настороженно спросил доктор, зайдя в палату. А я ведь даже толком объяснить не мог. Себе — да, ему — нет. — Не могу выйти… — только и сказал я. — Настолько тяжело? — задали мне вопрос. — Да. — Ага… И всегда так? — Я услышал два шага в свою сторону и напрягся. — Нет. — А сейчас почему? — недоумевающе спросил он. А мне было как-то стремно ему говорить про ЭСТ. — Это из-за слов Елены Сергеевны, что ли? Заведующей? — Из-за них, да, — признался я, хотя правдой это было наполовину. — Ага, понял… — Он прокашлялся: — Слушай. Ты не обязан делать все это прямо сейчас. Времени у тебя навалом. Ты пришел недавно и начнешь, когда будешь готов, окей? Юрий Владимирович снова меня успокаивал, как и тогда, и почему-то у него это опять получалось. Я заставил себя размеренно дышать — вдох, выдох, вдох — и медленно опустил руки вниз. — А если никогда не буду готов? — обреченно спросил я, сосредоточившись на ногах доктора: только сейчас заметил, что он носил зеленые кеды. — Будешь, поверь, — он сделал шаг к изножью кровати. — То есть, — мой голос будто осип, но я продолжил: — Если я не буду выходить, вы все равно будете понимать, что со мной? — Ну-у-у, отчасти. — Он немного потоптался и сказал: — Сядь. И когда я подошел к кровати, мы оба сели. Юрий Владимирович ненадолго задумался. В руках он все еще держал планшет с расписанными листами и ручку, которой стучал по губам. Затем начал вкрадчиво говорить: — Помимо запущенного ОКР у тебя еще и социофобия. То, что ты не выходишь, тоже показатель. В меня будто укололи иголкой, и я вздрогнул. Не особо соображая, что сказать, я решил спросить: — И что он показывает? — Что надо что-то менять в лечении. — Доктор перелистнул страницу и начал что-то там старательно помечать. И будто не мне, а себе, сказал: — И надо найти причины всего этого, чтобы помощь была эффективнее. — Мне, наверное, уже никто не поможет, — вздохнул я. — Поможет. — Кто? — Ну с кем ты сейчас разговариваешь? — он отвлекся от писанины. — С нами, врачами. — И потом снова принялся что-то чиркать, приговаривая: — К психологу тебя еще отправим. — Я по психотерапевтам даже ходил. И как видите, я здесь, — во мне проснулся сарказм. — Психологи разве вообще таким занимаются? — Смотря чем «таким». — Ну… Моими… Проблемами. — Некоторые, да. Только нужно будет регулярно посещать. — И как долго? — Лечение — штука сложная. Быстрое — еще сложнее. И надо, чтобы ты тест кое-какой прошел… — Какой? Тесты я любил, они всегда имели четкие варианты ответов, не заставляя тебя что-то выдумывать самому, отвечая на вопросы. А еще можно было узнать, какие ответы верные. Жаль, в жизни такое невозможно. — Кое-что уточнить надо. С психологом я поговорю, а он — с тобой. И я что-то поник сразу. Такие тесты-то я еще не проходил — в них как найдут тут еще с десяток диагнозов, потом не отвертеться. — Звучит не очень… — Пока не думай об этом, все постепенно. — Он резко отложил в сторону предметы из рук и повернулся ко мне. Я отодвинулся. — Но и твои мысли нормальны. — Почему? — нахмурился в ответ. — У тебя явно прослеживается легкая депрессия, — произнес Юрий Владимирович. — Боже… Сколько же их… — обреченно спросил я тихо сам себя. И без сраного теста еще плюс один диагноз. Уже три. — При депрессии свойственны негативные мысли и усталость. Так же тревога может быть. А у тебя еще и два диагноза сверху. Скорее, они даже вытекают один из другого. — Что же делать… — снова себя же спросил. Но Юрий Владимирович, конечно, меня слышал, ведь рядом сидел. — Будем решать потихоньку. — Дальше он начал говорить слова, которые я сначала понимал, потом уже не очень, потому что гудела голова от переизбытка информации: — Для начала снизим тревогу. На обед поменяем препараты. Вот тут как раз и следи за самочувствием. Понял? — Не все, пока каша в мыслях, — я мотнул головой, и каша еще сильнее перемешалась. — И это тоже нормально, никто бы не обрадовался. Но нужно как-то улучшить твое состояние. И тут меня все же нагнала мысль об ЭСТ, от которой аж в пот бросило. И решил спросить, потому что не спросить — сейчас было глупо для своих же загонов. — Кхм… Кхм… А если мне не будут помогать таблетки? — Не загадывай заранее, думай о том, что сейчас. Супер совет. Еще бы сказал «не грусти». — Постараюсь, — в десятый раз вздохнул я, чувствуя, что разговор вытянул из меня все силы, которых и так оставалось не много. — Вот и славно, — Юрий Владимирович резко поднялся, а я подпрыгнул на кровати. — Сейчас капельница, — взял планшет с ручкой и начал давать наставления: — А ты отдыхай давай. Если что — говори. И да, глубоко дыши. Я кивнул. В дверь зашла Сонная медсестра: — Ну что, готов? — спросила. Таким веселым голосом и так не к месту, что аж противно. Словно она мать Никиты. — Да, — ответил ей. — Ну, а я пошел, — сказал доктор и двинулся в сторону выхода, — засиделся. Я проводил его зеленые кеды взглядом, пока они не скрылись. Пока мне ставили очередную капельницу, я пытался разобраться, что сейчас чувствую. В голове и правда варилась каша из мыслей, и это даже было хорошо, ведь ни одна из них четко не выделялась и не забивала собой мозги. И чувства брали с них пример проявляясь то легким ознобом, то жаром с ног до макушки, то пульсируя кровью в венах. А закончилась вся эта какофония лишь тогда, когда я начал засыпать.

***

Разлепляя глаза, я пытался сообразить, сколько сейчас времени. Уже тихий час, или еще тихий час? Хотелось и дальше сладко спать, но то, что на улице было еще светло, и голос, орущий мою фамилию, намекали, что был обед и время лекарств. Я вздохнул и сел. На этот раз у меня вышло вытянуть определенную мысль насчет того, что говорил Юрий Владимирович: мои чувства — нормальны. Возможно, он имел в виду, что человек, который простудился, чувствует боль в горле, и это нормально — то есть логично. Пройдут ли мои симптомы, как и боль в горле после простуды? Что-то еще разобрать во всей каше у меня не получалось. Я был такой сонный, меня все еще крыло после капельницы, но я умудрился все же выйти и доковылять за таблетками. Из игровой комнаты доносились звуки бьющихся шаров и гогот. К счастью, по пути туда и обратно кроме медсестер никто мне толком и не встретился, поэтому все прошло без приключений. Вернувшись в палату, я решил лечь под теплое одеяло, так как из форточки сильно дуло прохладой. На чистую постель ложиться в ношеной кофте не хотелось, поэтому, с трудом стянув ее с себя, положил на нижнюю полку шкафа. Но когда резко встал, закружилась голова, и я, отшатнувшись назад, упал на кровать. Сразу подумал, что и правда пора еще отдохнуть, потому что засыпал прямо на ходу.

***

Не понимая, сплю или нет, я слышал голоса: кто-то кричал на меня, кто-то звал, кто-то отчитывал, а кто-то успокаивал. А может, и не меня. Не выходило разобрать. Я попытался вынырнуть из глубины, но толща воды надо мной так сильно давила, что было трудно даже пошевелиться. Будто лежал не на кровати, а на дне. Приглушенный голос стал звучать все более отчетливо, и оказалось, что меня снова звали по фамилии на эти чертовы таблетки. Одна рука пошевелилась, вторая, и мои веки с трудом открылись. Сумерки. Значит, я проспал дольше тихого часа. Заставив себя сесть, я опустил ноги и, нашарив тапочки, снова поплелся в лекарственную. Меня штормило в разные стороны, и ноги плохо слушались, но я старался держаться ровно и двигаться по прямой. Веки были настолько неподъемные, что еле-еле получалось видеть путь. Когда завернул за угол, показалось, что лекарственная находилась так далеко. Каждый шаг не приближал меня ни на сантиметр, и дорога казалась вечностью. Вокруг меня мелькали люди, которые двигались так быстро, а я так медленно, что те размазывались по обе стороны бокового зрения. — Евгений, ты чего? — слегка взволнованно спросила Сонная медсестра. — Просто спать опять хочется, — с трудом улыбнулся ей. — Ну ты даешь. Все еще уставший или побочки? — высыпала мне в ладонь таблетки, а они размылись перед глазами в цветное пятно. — Не знаю, — ответил я и вкинул их в рот. — Поесть-то успел? — Немного, — в очередной раз соврал я, но меня сейчас совесть вообще не гложила. Будто у меня и не было ее. — Ладно, пей давай. — И взял стаканчик с водой, чуть не расплескав ее, затем поднес к губам и проглотил таблетки. — Ложись иди. А это тебе вдогонку, — мне снова всучили йогурт, и я чуть не промахнулся, желая взять его, но в итоге забрал. — Угу. — Точно все нормально? — спросила меня. — Да, я в порядке, — снова улыбнулся и отошел от лекарственной. Когда уже заворачивал в сторону своей палаты, то меня повело так, словно машину занесло на повороте, но я успел приземлиться руками на большой стол. Вокруг меня все плыло, и я вместе с ним. Собравшись с силами, я оторвался от стола и все же смог сделать пару шагов, однако под слова «ребята, помогите ему» в моих глазах потемнело — и все. Меня будто не стало. Но потом, словно в параллельной вселенной… Ноги заплетались, будто они длинные-длинные, и иногда проскальзывали пальцами по полу. Рядом чувствовалось чье-то дыхание. Я попытался хоть как-то уловить реальность, но она вечно ускользала, словно скользкая рыба из рук. Глаза слегка приоткрылись: меня окружали лишь мутные образы, будто я и правда находился под водой. Попробовав сосредоточиться, лишь смог осознать, что кто-то помогал мне идти, перекинув мою руку через свое плечо. Приподняв голову и взглянув на его лицо — ничего толком не увидел. Мои глаза закатывались, и я под какой-то сладковатый аромат с запахом табака, который еще сильнее усыплял, снова отключился…

*

Стоя на обрыве спиной в неизвестность, я смотрел на заходящее солнце. Оно становилось кроваво-красным, размазывая акварель по горизонту. Таким оно и отпечатается в памяти, навсегда лишив ощущения тепла. Оставалось только попрощаться, на этот раз не говоря «до встречи». Раскинув руки в стороны, я на секунду задержал взгляд и, закрыв глаза, упал назад — в темную пропасть.

*

Боль заставила меня очнуться. Желудок снова зажгло и так сильно, что я промычал что-то нечленораздельное. Когда открыл глаза, увидел, что вокруг лишь темнота. Ночь? Руки были раскиданы в стороны, свисая с краев кровати, и кисти онемели. В голове летали мутные воспоминания… Рыжий, ЭКГ, уголок губ, ЭСТ, доктор, что-то еще… Казалось, будто вчерашний день был так давно, что подробностей и не вспомнить. Словно я проспал полжизни или около того. Но это, конечно, не было правдой. Сев, я потряс головой, и меня чуть не стошнило. Да тошнить то было и нечем, о чем яростно напоминал мой желудок. Видимо, из-за того, что я давно нормально не ел, у меня состояние хуже некуда. И боль, и тошнота, и сильное действие таблеток. Явно, меня штормило из-за этого, и случился обморок — тоже. У меня они уже случались, просто не сразу получается оклематься и сообразить, что вообще произошло. Но сейчас я уже понял: сильно упало давление. По рукам пробежали мурашки, возвращая чувствительность, и я, подогнув к себе ноги, укутался посильнее в одеяло. Немного морозило. Сидя в темноте, я уставился в окно. Там, в небе, светила луна. Значит, немного распогодилось. Но меня это как-то особо не успокаивало. В этот момент чувствовалось одиночество, которого сам же всегда и добивался. Но сейчас я почему-то жалел об этом. Хотя завтра снова буду всех избегать, буду прятаться и бояться. Социофобия. Я настолько странно себя вел все время, что этому даже название имелось в списках диагнозов. Конечно, где-то глубоко, ютились подозрения, но постоянные отмазки будто защищали меня от осознания этого. Все сваливал только на ОКР, боялся только его, а в итоге делал все совершенно не так. До разговора с Юрием Владимировичем мне никто — никто — не пытался открыть глаза, потому что сами ничего толком не видели. Никто же за мной особо и не следил из предыдущих врачей. Приходилось копаться в себе — и в итоге закопал себя так глубоко, что теперь казалось, что и не выбраться совсем. Каждый раз мне дарили надежду, и все зря. Она лишь улетучивалась, оставляя пустоту внутри, которую не получалось заполнить ничем, кроме как недоверием и страхом. Депрессия? Ее ставят каждому второму, наверное. Но если она у меня и правда сейчас была, возможно, она сопровождала меня и намного раньше? Я так свыкся со своей жизнью, что считал весь свой негатив частью себя. А ведь откуда все пошло и почему? Как теперь мне распознать, что именно со мной не так? Возможно, если уж Юрий Владимирович хотя бы рассказал мне чуть больше о том, что со мной, то и местный психолог тоже скажет что-то новое. Только как открыться, если я ни с кем не мог этого сделать, ни с одним психотерапевтом. Мое недоверие никуда просто так не денется. Мои навязчивые мысли — тоже. Мои действия, мое непонимание. Непонимание других. Оставалось только поверить надежде — последний раз. Дневник я там открытый или нет, возможно, если кто-то расшифрует мне информацию в нем, то это поможет лучше в себе разобраться? Раз у меня самого не получалось. Но для этого нужно доверять человеку, что я тоже делать не умел. Боже, да что я умел-то вообще и как дожил до своего возраста? А еще я уже не представлял, как мне с утра в принципе выходить из палаты. Ведь там — в коридоре — мне стало плохо, и опять при всех. По крайней мере, при многих. Уже ослушался Юрия Владимировича и не проследил за своим состоянием. Никому ничего не сказал. Вздохнув, я снова откинулся на кровать и свернулся в комок из себя и одеяла. Однако, вчера мне кто-то помог. С одной стороны — это хорошо, а с другой — это ужасно, просто ужасно. На мне будто отпечатались невидимыми пятнами все касания другого человека, но я находился в отключке и ничего почти не видел. Будто и не происходило всего этого, просто остались последствия, хотя на этот раз больно не было. Но все-равно завернулся в одеяло еще сильнее, словно меня кто-то сейчас видел, и невидимые для меня следы на теле — тоже. Сейчас мне казалось все, что происходило со мной, до жути диким. Диким именно для меня, ведь именно я и выбрался из клетки. Вокруг пугающие джунгли, как в переходе-тоннеле с огромными окнами, а я — тот самый маленький мальчик, которого бросили на произвол судьбы. Нужно было найти в себе силы двигаться дальше и использовать все возможности. Как делал это Никита, как пытался делать Андрей. И не исчезать.

***

В итоге я не спал всю ночь. Ну, почти. То засыпал, то просыпался, то снова засыпал, и так по кругу. Собственно, как и весь вчерашний день, только никуда не выходя из палаты. Наутро я чувствовал себя разбитым, уставшим, с больными желудком, головой и глазами из-за линз. Зато, наконец заметил, что на тумбочке стояло два йогурта, которые мне вчера всучили и про которые я совершенно забыл. А один из них, видимо, уронил при обмороке. Наверное, тот, кто мне помогал, его и притащил вместе со мной. Ох… Даже думать уже не хотелось об этом, и так полночи только и делал, что прокручивал в голове мысли обо всем подряд, что казалось, скоро отсохнет мозг. Но сохли только мои глаза. И перед тем, как пойти умываться и мыть бутылки с йогуртом, я с наслаждением сменил линзы на очки. Лучше вообще только в них тут ходить, учитывая, что я только и делал, что спал… Когда уже минут двадцать с трудом пытался мыть бутылки одной рукой, заходила Сонная медсестра и, поинтересовавшись о моем самочувствии, сказала, что до обеда подойдет доктор и чтобы я никуда не убегал. Ха. Ха. После она радостная удалилась из палаты, видимо, уже предвкушая уход домой. Йогурт с голодухи показался мне нереально вкусным, и я выпил сразу оба. Моему желудку немного полегчало. Даже после утренних таблеток не так сильно тошнило. В тумбочке, конечно, остался последний батончик, но от него еще сильнее бы тошнило уже — он был с глазурью и слишком сладкий. Однако моего запала хватило ненадолго, и он начал спадать после йогурта, потому что бессонная ночь давала о себе знать. Хоть я и проспал кучу времени вчера, но, так сказать, сытый живот разморил и еще больше клонил ко сну. Я только и успел, что поговорить с доктором до обеда, который мягко отругал меня за молчание и сказал, что снизит дозировку. Мне, конечно же, было крайне неловко и стыдно, что все так вышло, но не долго: я уже еле сдерживался, чтобы не уснуть. Капельницы мне на сегодня отменили, а я и без них прекрасно справился с выполнением новой собственной нормы сна, в чем мне помогли еще и обеденные лекарства. В общем, весь вторник прошел, будто во сне, из которого у меня все никак не получалось выбраться. Я опять спал на ходу даже после тихого часа, с учетом того, что дозировку мне снизили. Среда не предвещала ничего нового, поскольку ночью я вновь крутился и вертелся в кровати, а значит, днем мне снова будет сложно открывать глаза и в принципе нормально функционировать. Увидев меня, доктор сдался и сказал, что перенесет этот препарат на ночь, иначе я скоро размажусь по коридору. Мне полегчало, ведь наконец не нужно будет шататься туда обратно как амеба и не проминать собой кровать. Но вот то, что он сказал после этого, меня очень расстроило. Во-первых, он снова что-то там поменяет в схеме, а во-вторых, уже завтра у меня по плану — встреча с психологом. Я совершенно не был готов ни к тому, ни к другому. У таблеток меня беспокоили новые побочки, а у похода к психологу — беспокоило все. Я вроде как осмелился двигаться дальше, но когда наступает вот такой важный момент, то опять начинаешь сомневаться и нервничать. Но у меня оставалось время аж до завтрашнего дня, и я решил, что сейчас мне думать вредно, поэтому позалипаю лучше в телефон, который уже, наверное, сперли с того стола. Да и наушники пора было подзарядить. Пока прокрадывался к столу, только тогда дошло, что я уже залипал, но не в телефон, а в принципе. Но в любом случае пора было его отыскать и забрать. Когда подошел к розеткам, услышал, как в коридоре со стороны тоннеля шли люди, и один из них говорил что-то типа «держись, еще немного». Я поставил на зарядку наушники и быстро пробежался взглядом по кучке проводов с чужими телефонами. К моему счастью, мой лежал под всем этим месивом целый и невредимый, но недостаточно заряженный. Зарядку снова вытащили, что не удивительно. Когда те люди начали подходить к перекрестку, я увидел нескольких пациентов, а среди них какой-то парень в форме, как у медсестер, помогающий передвигаться Андрею… Андрей шел еще хуже, чем обычно. Точнее, сам он почти и не шел, его поддерживали и вели примерно так же, как и меня недавно. Из моей руки выпал телефон, с грохотом падая на стол, и я испугался. Нет, не того, что сейчас кто-то заметит меня, а того, что именно я заметил в глазах Андрея, когда тот повернулся в мою сторону. Он ненадолго посмотрел на меня, будто пытаясь сосредоточиться. Его взгляд уже не припечатывал меня к месту, на лице не было и тени той легкой улыбки, которую я запомнил в прошлый раз. Сейчас Андрей тоже видел лишь мутные образы, среди которых находился и я.