Коридоры разума

Я валялся в постели в полном бреду. Меня морозило, разламывало тело на кусочки, на мне можно было печь пирожки. Один сон вытекал из другого, унося меня все дальше и дальше от реальности. По пути мне встречались рыбы, птицы, черви… Я слышал музыку, шорохи, удары и лай собак. В меня летели серебряные стрелы, но я от них не уворачивался, а лишь продолжал плыть по течению, сворачивая то направо, то налево. Из света в темноту, из темноты — к свету. Поворот за поворотом, и не было тоннелю конца и края. Лица, пустые лица провожали меня по обе стороны, словно забор, и тянули ко мне свои лапы, когти… Они царапали мои руки, скользя по коже, и вода смешивалась с кровью, становясь ярко-красной. Внезапно меня затянуло в кипящий водоворот, вода обжигала, бурлила, просачивалась в нос, рот, горло. Я начал задыхаться и терять сознание… Но очнулся в реальности, судорожно пытаясь втянуть воздух. Одеяло намертво меня запутало собой, не желая выпускать наружу. Казалось, что сейчас я умру, если не сделаю глубокий вдох, но выходило лишь рычать от бессилия. Но в конце концов меня кто-то высвободил из плена, и легкие резко наполнились кислородом и прохладой. — Ты чего? — прошептали мне, пока я сидел и приходил в себя, пытаясь понять, точно ли это реальность. В темных сумерках было не разглядеть того, кто помог мне, и по шепоту тоже не разобрать. Горло резала сухость от отдышки. — Кто здесь? — тихо спросил я, не ожидая услышать ответ. А вдруг померещилось? Но нет. — Это я, Никита, — прозвучало справа от меня. — Что?! Он нагло протаранил и воображаемую закрытую дверь, и, видимо, реальную, а мне теперь приходилось говорить с ним без какой-либо защиты. — Тихо ты, — тот шикнул мне. — Какого хера ты тут делаешь? — я ошарашенно отодвинулся, чуть не грохнувшись с кровати, но врезался локтем в тумбочку. — М-м-м… — Да успокойся. — Что тебе надо, спрашиваю? — я с трудом разглядел знакомый силуэт. Сердце билось часто-часто, мешая размеренно дышать, и я схватился за грудь, будто так получится его поймать и успокоить. — Нет, чтобы сказать «спасибо» спасителю, — цокнул Никита. Совсем оборзел. — Еще чего, — рявкнул на него. — Выметайся отсюда! — махнул рукой на дверь, надеясь, что Никита увидит. И тот отшагнул в сторону. Лунный свет покрыл его одежду белой пеленой, и я увидел, как Никита поставил руки в боки. — Ты че такой грубый? — возмутился он. — Я вообще-то волновался. — За что? — За кого. — За кого? — За тебя, блин, — раздраженно произнес Никита, резко указав на меня пальцем. — Почему? — удивился я. — Да потому что из твоей палаты слишком много шума было, — вздохнул он. — Меня какой-то пухлый подозвал, он там за столом пазлы собирает сидит. Моя голова уже начинала раскалываться от пульсации, и я потер круговыми движениями виски. — Пазлы? Какие нафиг пазлы? — Ну, такие маленькие… — Да знаю я, что это! — не смог сдержаться и снова крикнул на Никиту, отчего аж в ушах зазвенело, и я на секунду зажмурился. — Окей, я теперь вижу, что ты живой, — хмыкнул он и добавил: — Точнее, не вижу, но слышу. — Ну вот и проваливай, — в очередной раз пытался его выгнать из палаты. — Заражу тебя еще. — Так ты поэтому меня выдворяешь? Как мило. Я кинул в него подушкой. — Бесишь! — прошипел. — Все-все, — усмехнулся Никита. — Ты мне должен уже второе «спасибо». Я твою подушку поймал. И она прилетела обратно, заставляя меня снова удариться о тумбочку. — Ай… — А за это — извини. Ну все, я пошел, — и он наконец-то направился к выходу. — Вот и иди. И нефиг ко мне вламываться, — предупредил его я. — Не вломился бы, — Никита открыл дверь, и я сощурился от яркого света в коридоре, — может, уже и спасать некого было. — Темный образ в дверном проеме внезапно заставил мое бешеное сердце почти остановиться, словно сейчас что-то произойдет — что-то ужасное. Но ничего такого не случилось. — Все, поправляйся. Пока! И я аж подпрыгнул, когда дверь захлопнулась, не дожидаясь моего прощания с Никитой. Не очень-то и хотелось. За ней я услышал приглушенное «да нормально с ним все», и снова наступила тишина. Боже… Пока я переводил дух, вглядывался в очертания своей палаты. Вроде она моя, вроде я на своей кровати, и окна тоже мои. Не сплю же? Я еще раз с опаской посмотрел в сторону двери, из-под нижней щели которой узкой полоской показывался свет. Нет, с опаской не из-за страха, что Никита снова ворвется в палату. Казалось, что мог ворваться кто-то другой — опасный, огромный образ которого померещился в темном очертании Никиты… А сам Никита точно здесь был, или это глюк? Я ущипнул себя, как делают обычно в фильмах. Больно. Ну, по крайней мере я не спал, а глюк ли Никита — решил узнать потом, ведь сейчас уже глаза сами по себе закрывались. Тело все еще ломило, а воздух из форточки казался не осенним, а зимним. Оторвав взгляд от двери, я лег, отвернувшись от нее, простил одеяло и снова укутался в него. Тянуло в сон так сильно, что невозможно было сопротивляться.

***

Оказалось, что я провалялся в постели весь вечер пятницы, всю субботу, и вплоть до самого завтрака воскресенья. Мне принесли еду и сказали, что хотели уже отправлять домой, если бы мое состояние не улучшилось, но все обошлось, поэтому, мол, лежи тут, все принесем, выходи только по острой необходимости, а лучше даже и не думай выходить, но на всякий случай все равно всучили мне помимо таблеток еще и маску. Острая необходимость была у меня одна — зарядить телефон. Самочувствие стало в разы лучше, только слегка морозило и болела голова. Вчерашний день я вообще почти не помнил, только урывками, среди которых был Никита, темный образ в дверях и что-то там про пазлы… Чертов Никита, вот не видел его давно и еще бы подольше не видел. Никто, кроме медсестер и врачей, ко мне в палату не заходил. Можно сказать, он лишил ее девственности в плане круга посетителей. Сильная слабость дала о себе знать, как только я опустил с кровати ноги — они уже были ватными. Наверное, сейчас такое состояние, потому что мне только-только полегчало после температуры. Сказали, что она дошла до тридцати девяти, но, видимо, хорошенько пропотевшись, я сбил ее до тридцати семи. Из-за сухости глаза будто резали тонким лезвием, и я наконец сменил линзы на очки, но капельки слез все равно выступали. Проморгавшись, я глянул на правую руку: почти все зажило, только две болячки еще не полностью затянулись. Хорошо, что при матери я убрал руки в карманы пальто. В любом случае спрятал бы, ведь сейчас отвечать честно на ее вопросы у меня бы не вышло. Она отдала сюда одного сына — но к ней вышел уже немного другой. Я чувствовал, как медленно менялся. Тот сын никогда бы в жизни не закричал на нее и не получил пощечины. Никогда бы не успокаивал того, кто плачет, а просто прошел бы мимо. Никогда бы не выгораживал никого, кроме себя. Никогда бы не сказал «спасибо», доверившись человеку. Наверное, теперь и она догадалась о том, что я немного другой, и, если бы могла, забрала меня отсюда — но у нее не оставалось выбора. Скоро мне исполнится восемнадцать. Смогу ли теперь я сам выбирать, как жить дальше? Тот сын не смог бы. Я слегка погладил затянувшиеся ранки. Казалось бы — было же больно, но с болью они совершенно не ассоциировались. Взгляд упал на тумбочку. Ее дверцу починили. Видимо, пока я спал… Позор какой. На тумбочке, причем, прямо на скучающем дневнике, стояли какая-то каша и подобие какао с остывшей молочной пенкой. Подобие, потому что на вкус точно было не разобрать, что это: смесь разбавленного молока, какао и слабого кофе, — поэтому пусть останется им. Каша благополучно полетела в унитаз, и ложка тоже чуть вместе с ней туда не грохнулась из-за ослабленных рук. Если бы упала, пришлось бы вызывать МЧС, потому что я точно бы за ней не полез. А они могли бы незаметно проникнуть ко мне в комнату через окно, и никто бы тут ничего и не узнал. Но мне повезло, и МЧС тоже. Наверняка, все же лезть в унитаз не только мне противно. Телефон разрядился и, скорее всего, уже давно, поэтому острая необходимость пришла быстро, ведь просто валяться и смотреть весь день в потолок — перспектива удручающая. Относить посуду в столовку я не решился, потому что не хотел еще что-нибудь разбить, что скорее всего и произошло бы из-за слабости. Лучше пусть сами заберут. А дневник решил заполнить, как только вернусь обратно. Времени все равно навалом. Спортивный костюм пропах затхлостью из-за того, что промок сквозь пальто и валялся все это время комком в шкафу. Я повесил его на дужку кровати, чтобы хоть немного просох, и, взяв полотенце, направился в душ — смывать с себя предыдущие два дня. Горячая вода казалась не такой уж и горячей из-за озноба, поэтому после, помимо траурных джинсов, я надел теплый серый свитер. Немного расходившись по палате, чтобы почувствовать хоть какую-то уверенность в шаге, я, нацепив маску, выбрался в коридор. Как только вышел, то сразу же отвернулся. На столе и правда россыпью лежали эти чертовы пазлы. Пазлы — это сильный катализатор моих навязчивых мыслей. Если я их увижу, то все — могу захотеть, например, собирать их непрерывно до самого конца. Или мне просто необходимо будет всех их пересчитать. В худшем случае — даже распределить кучками по похожим формам. Двинувшись в сторону розеток, я закрыл рукой вид на пазлы, чтобы лишний раз не соблазнять свою болезнь на издевательства надо мной. Из общего коридора доносились голоса проснувшихся, но у перекрестка никто не находился. Даже за медпостом никто не сидел. На большом столе лежала всего парочка телефонов, так что места для моего хватало с лихвой. Пока подключал его заряжаться, услышал позади медленные, словно крадущиеся, шаги — и я притаился. Громила? Только же смотрел — никого. Пока что вонь до меня не долетала, однако и без того все еще слабые колени уже совсем не слушались и начинали подкашиваться. Даже если рванул бы в палату, упал бы на полпути… — Ну че, все еще живой? Не поверив, я обернулся. — Никита? — уставился на виновника моего синяка на локте. — Напугал? — тот довольно улыбнулся, будто этого и добивался. — Немного… — выдохнул я. — Чего ты ошиваешься вокруг меня? — Да больно надо, — тот закатил глаза. — Вот, — показал свой телефон с зарядкой и, обойдя стол, вставил ее в крайнюю розетку. — Думаешь, только тебе надо заря… — Да понял я, понял, — прервал его и тут же пригрозил пальцем: — И все же: не крадись ко мне, и в палату не заходи, и даже не думай… — Блин, что за список условий? — Никита нахмурился. — А что, если нарушу? — развел руками. — Тогда… — я растерялся. — Тогда… — Тогда что? — тот дернул бровью, и где-то вдалеке хлопнули дверью, будто ударив по моему мозгу хлыстом, совершенно сбивая с мыслей. Блин, не успел придумать. Ничего толком не подходило из тех вариантов, что предлагала моя больная голова. И я решил действовать другим путем: — Что ты ко мне пристал? — огрызнулся в итоге. — Чего тебе от меня надо? — Хм… — Никита задумался. — Просто поболтать. Попался. — Тогда, — я сложил руки на груди, — если зайдешь без спроса в мою палату или из-за спины будешь меня пугать — перестану с тобой вообще разговаривать. — Ты и так не особо разговорчивый, — тот усмехнулся. — Хотя сейчас… — Тогда полностью буду тебя игнорировать, — сощурился я. — Поспорим, что не сможешь? — он тоже сощурился и сложил руки на груди. — Я ведь и так не особо разговорчивый, — я пожал плечами. — Для меня это не проблема. — Ладно, — как-то слишком быстро согласился Никита. — Уговорил. Не буду. — Ну вот и славно, — я с облегчением выдохнул. Меня вымотала эта болтовня, еще и мутило, хотелось уже поскорее опять лечь в кровать отдохнуть. И только собрался уходить к себе, как услышал: — Но это значит, пока я этого не сделал, ты будешь со мной общаться? — Никита чуть наклонился ко мне, заставив меня отшатнуться. Я еле сдержался, чтобы снова на него не огрызнуться, но в итоге просто сжал кулаки. — Пока, — устало сказал ему, развернулся и, шагая в сторону своей палаты, услышал за спиной радостное: «Пока!».

***

В итоге я еле-еле добрался до палаты, упал на кровать — и та жалобно скрипнула. По пути голова закружилась так сильно, что в глазах на миг потемнело, но мне не хотелось, чтобы теперь и Никита меня тащил на себе, поэтому я шел намного медленнее, чем обычно старался, и аккуратнее, не делая вообще никаких резких движений. Возможно, слабость и не из-за болезни вовсе, а в принципе из-за всех голодных дней и таблеток. А ведь завтра снова взвешиваться… Ужас. Сняв маску и очки, я закрыл глаза. Казалось, меня кружило вместе с кроватью. Такое ощущение, что это не я, а меня сейчас обвели вокруг пальца. Не мог что-то другое придумать? Сначала хотел сказать Никите что-то связанное с ОКР, типа, кину в него грязный тапок вместо подушки, или еще чего, но совесть мне не позволила. Ведь именно здесь я отчетливо понимал — это означало бы бить ниже пояса. Наверное, подло поступать так, как тебе самому было бы неприятного, скорее даже противно, страшно и, наверное, обидно. Слишком жестокое запугивание в данном случае. Голова и правда кругом, с трудом выходило соображать уже… Сейчас бы еще отдохнуть. Хоть и встал недавно, а сил вообще не было. Дожить бы до йогурта. Почему они не могут тут приготовить банально даже кашу нормальную? Боялся исчезнуть… Ха! Да я сам себя ластиком стираю. — Ну че, как самочувствие? — в палату ворвался медбрат, и я резко сел, но замычал из-за головной боли. — Видимо, не очень. Я поморщился и глянул на него исподлобья — на нем была надета медицинская маска — черная. — Голова болит и кружится. — Надо давление измерить, ложись обратно. — И я послушался. Он разговаривал очень быстро, будто на удвоенной скорости, и у меня не сразу получалось обработать информацию. Медбрат подошел к тумбочке и глянул на пустые тарелку со стаканом. — Тебе бы больше есть, совсем тощий. Еще и говорил довольно неформально. — Согласен, — на выдохе сказал я, опять закрывая глаза. Даже рот лениво открывался. — Градусник держи. Скоро приду, — медбрат взял пустую посуду и вышел из палаты. Холодный градусник будто совсем и не нагревался во время отсутствия медбрата. Даже когда тот вернулся, градусник еле-еле показал «тридцать шесть», а тонометр — давление «восемьдесят на шестьдесят». Медбрат взволнованно сообщил, чтобы я не рыпался — да, именно так — и, если что, кричал, дверь он приоткроет, пока отойдет за какими-то там каплями и чаем с сахаром. Сердце будто не могло определиться, быстро ему стучать или медленно, поэтому то пульсировало кровью в висках, то утяжеляло голову, что невозможно было поднять ее от подушки. Озноб словно липкими языками проскальзывал по телу, и ни свитер не давал согреться, и ни одеяло, которым накрыл меня вернувшийся медбрат. Однако после капель и горячего сладкого чая не сразу, но действительно стало лучше. Казалось, что все вокруг знали о его чудодейственном свойстве, но скрывали от меня эту тайну. После того, как медбрат в очередной раз ушел, захлопнув за собой дверь, я снова закрыл глаза, а открыл уже к обеду, который принес мне опять все тот же медбрат. На этот раз воротило от запаха типа борща и гречки с кусочками типа мяса, и все это под противной подливой коричневого цвета. Мне ведь даже выбрасывать это будет противно. Медбрат издевательски пожелал мне «приятного аппетита» и вновь испарился, оставляя меня одного. Круговорот медбрата в палате. Хорошо, что он еще йогурт притащил. Я его жадно выпил, запивая еще одним принесенным чаем, и спустя минут пять даже почувствовал себя получше. Скоро ко мне вернутся вручить таблетки, так что нужно было скорее избавиться хоть от чего-нибудь. С трудом, но все же гречку с подливой мне удалось смыть в унитаз, правда, часть забрызгала его, и я аж взвыл. Пришлось наспех вытереть все это влажными салфетками, после намывая руки минут десять под кривым краном, пока ко мне снова не вернулись. — А чего суп не ел? — спросил он, когда я уже заканчивал на четырнадцатый круг намывать руки. — М-м-м… Тошнит от него. Как и от всего остального, впрочем. — Ну окей, хоть второе съел, не помрешь. — Знал бы он, сколько я уже нормально не ел. — Тебе лучше? — поинтересовался у меня. — Да, — я снова подошел к кровати и упал на нее. — Супер, пей таблетки, — вручил их, и я запил водой из принесенного стаканчика. — Щас еще раз температуру и давление измерим, — сказал медбрат, и давай проводить очередные манипуляции. На этот раз давление было почти в норме, и температура тоже немного повысилась. — Вряд ли ОРВИ, — вдруг предположил он. — У тебя срыв же был? — Да… — Срыв плюс переохлаждение. Может, как-то это повлияло, — он покивал сам себе, и стал распихивать по карманам униформы стаканчик, градусник и тонометр, который как-то даже втиснул. — У меня почти так же было. Помню, за сутки на ноги встал. — У вас был нервный срыв? — удивился я. — Да ну не то чтобы, — хмыкнул он, ковыряясь носком в полу. — Стресс. Он у каждого бывает, — пожал плечами. — Понятно… — Все равно врачу передадим, че гадать. — Он посмотрел на часы: — Все, лежи, сиди или еще что. Главное, не вставай пока, — дал наставление. — После тихого часа зайду. Окей? В ответ я кивнул, а медбрат взял все добро, что принес, держа все это, словно он официант с огромным опытом работы в ресторане, и направился к выходу. Хотя, может, он им когда-то и работал. После вышел из палаты, открывая дверь ногой и, наверное, закрывая тоже ей. В мои окна любопытно заглядывали серые тучи. Издалека, но очень внимательно, будто где-то там притаился Андрей. Интересно, как он там? После того, как Андрей ушел на ЭСТ в пятницу, мы так и не виделись. И вроде бы я немного успокоился по поводу того, что узнал тогда, сидя за пианино, и услышал. Ну и по поводу его касания… Но все равно было как-то тревожно. То ли за себя, то ли за него. Его матери я сообщил, что тот не один, а в итоге ни разу с ним и не встретились. Может, Андрей там тоже варился в каше мыслей? Мое поведение, наверное, тогда казалось ему уж слишком дерганным, пусть он и сказал, что многое видит. Но помимо ОКР он не видит и другое. То, что и я не сразу заметил, не сразу осознал. Мне порезала слух его фраза «мы просто общаемся». Я понял, что наше общение нельзя определить как «просто». Просто общаемся — это я и Никита. И то, блин, с недавних пор. Между мной и Андреем как раз-таки что-то большее. Возможно, оно похоже на зарождающуюся дружбу? Избегать ли мне ее, или идти навстречу? Обычно со мной хотели дружить, но я — никогда. И вообще, как понять, что вы теперь дружите? Есть ли какие-то определения, за которые можно зацепиться? Мой разум будто опять притих, не давая волю размышлениям, но отдавая волю сердцу, которое сейчас стучало тихо, но его я слышал. Слышал, что оно пытается донести до меня мои же новые чувства ко многим вещам. Сейчас они не были редкими или мимолетными. Они были, как и порой мои мысли, навязчивыми. Но именно от них мне не хотелось избавиться. С ними я будто впервые за всю жизнь сделал вдох, и дышать мне нравилось. Это придавало мне сил. Все эти чувства часто не нравились мне, иногда пугали, смущали и дезориентировали. Но я наконец ощутил себя живым. И мать тоже этому поспособствовала, окончательно подтвердив, что наша с ней связь — вот что не нормально. И ненормальным я стал по большому счету, видимо, из-за нее, и слова про то, что она сожалеет, окончательно открыли мне глаза. А пощечина поставила в осознании жирную точку. Как мне отвыкнуть слушаться ее и бояться, как стать совершенно другим, а не процентов на пять? Пять процентов — неудобное число, но это — только начало. Если двигаться по пять процентов в неделю, то получается, мне потребуется пять месяцев на какое-никакое перевоплощение. Слишком долгий срок. Хотелось быстрее. Нужно было его как-то ускорить. Мне осточертело жить под гнетом матери, зависеть от нее, от семьи — от дома, которым и домом-то не назовешь. Позади меня — пустота, в настоящем — тоже была пустота, мне стало вдруг страшно думать о том, что и в будущем меня могла ждать она — пустота. Я и сам был пустым местом, оставшимся жирным пятном на бумаге — там мог бы быть рисунок или текст, но из-за меня теперь чернила не лягут. И ведь не смоешь, не сотрешь. Только скомкать и выбросить бумагу в урну. Если взять семь процентов в неделю, то за три с половиной месяца получится почти сто процентов без двух — девяносто восемь, семь разделить на три с половиной, будет два, сто минус два, это как раз девяносто восемь, которое делится на семь и выходит четырнадцать, и если его разделить на те самые недостающие два процента, то выходит семь. Ну, допустим. Значит, придется стараться еще сильнее продвигаться в общении. Еще более глубоко изучить свои чувства, эмоции. Постараться понять, какие мысли или воспоминания пытаются добраться до моего сознания, и есть ли они вообще, или я просто схожу с ума? Еще сильнее. Я ведь даже толком не мог найти взаимосвязь того, что именно вызывало их, с тем, что они мне в итоге показывали и шептали. Будто я — как радиоприемник — ловил волну среди белого шума и ловил, и от меня зависело, поймаю ли сигнал или нет. Правда, постоянно терзали сомнения — а стоит ли? Разум на этот счет тоже молчал, а сердце подсказывало, что стоит. Вместо дневника настроения лучше бы дали вести дневник внезапных видений. Хотя… Кто мне запрещал делать это? Но для начала надо было выполнить задания: разобраться с ситуациями и чувствами. Присев на кровати, я взял дневник, на обложке которого отпечатался круглый след от тарелки, и раскрыл его. М-да, записей за три дня накопилось совсем немного, будто я — робот и ничего не чувствовал все это время. Задание в любом случае нужно было выполнять, но я решил, что надо будет вырвать последнюю страницу для записей не ситуаций и чувств с эмоциями, а ситуаций и появляющихся из ниоткуда видений. Будто и правда воспоминания. Хотя было немного не по себе, ведь мне казалось, что я ничего и не забывал. В моей жизни не случалось чего-то интересного и яркого, все как-то тускло и однообразно, что и забывать-то там нечего. Хотя, может, именно интересное и яркое я и позабыл. Вздохнув, я лег обратно и, прихватив по пути ручку, перевернулся на живот, кладя перед собой дневник. Нужно было вспомнить все свои эмоции, которые я ощутил на седьмой день пребывания в больнице. А они тогда зашкаливали из-за открытий и следуемых друг за другом шоков. Правую руку ручка еще натирала, поэтому — снова левая. Погнали. Ситуация: узнал, чью музыку слушал… Нет, такое глупо писать. Такая ситуация покажется абсолютным пустяком. Если бы не одно «но» — она меня еще и обрадовала. Радость — это вообще что-то из параллельной вселенной. Я мог получать удовольствие, например, от музыки. Мог быть чем-то удовлетворен, например, результатом. Но моменты искренней радости я не помнил вообще. И вдруг она появилась из-за того, что именно Андрей играл на пианино. Наверное, я почувствовал пугающую, но одновременно притягивающую связь. Те самые тонкие нити, протягивающиеся между нами. Их становилось все больше, и сейчас они не отталкивали, но я находился в замешательстве. Боже… Что я смогу психологу потом ответить? Не-не, ни за что. Зачеркнул надпись. Ситуация: узнал, кто помогал меня тащить во время обморока… Нет, такое страшно писать. Страшно было рассказывать о том, что моя психика причиняет мне еще и физическую боль, которая оставляла невидимые жгучие пятна, ожоги. И никакие мази не помогали. А еще страшнее было писать, что от одного человека я их не чувствовал. И все от того же, от которого я почувствовал радость. Нет, определенно надо зачеркнуть. Зачеркнул. Ситуация: смешок. Да блин, я вообще буду выглядеть в его глазах клоуном, только тем самым — грустным и с нарисованной капелькой под глазом. Клоун, который никогда не смеется, и вдруг это произошло. Еще одна пустяковая для всех ситуация. Она ведь и правда такая. Все всегда над чем-то смеются, шутят. Андрей, вон, постоянно надо мной усмехался, будто ему нравятся грустные клоуны… Так, нет. Дальше даже не хотелось развивать мысль. Зачеркнул. Ситуация: реакция на похвалу… Вот, да. Сказать «спасибо», это, конечно, тот еще поступок. Может, я и правда — робот, а никакой не клоун, пусть даже и грустный. Ведь для людей это было обычным словом, судя по тому, как часто оно ими произносилось. А я будто оказался и не человеком вовсе. Но… тогда бы у меня не было реакции на банальную похвалу, а здесь я снова почувствовал радость. Да такую, что не смог удержаться. И снова про радость. Нет, тяжелая тема для обсуждения. Зачеркнул. Ситуация: зашли парни с настолками… И что? Если бы я не был на взводе, то просто бы встал и вышел, потому что мне как обычно некомфортно находиться среди чужих. Но было же не просто некомфортно, меня и так трясло, а они усиливали своим присутствием мои колебания. Написать просто «некомфортно», значит — соврать. Написать про колебания — объяснять затем, почему у меня был мандраж, а причины я уже зачеркнул выше. И это все тоже зачеркнул. Ситуация: коснулись плеча… Да блин! Это вообще самое смущающее, что со мной когда-либо происходило. Да, я именно смутился. Не только шокировался. Точнее, будто шокировался от касания, а затем от смущения. И еще из-за того, что это было приятно. Наверное, потому что не больно. Или не поэтому. Ох… Зачеркнул. Далее. Ситуация: звонок матери… Даже решил с собой не обсуждать. Зачеркнул. Ситуация: срыв… Тоже нет. Иначе придется описывать все то, что уже зачеркнуто. Ситуация: пощечина… Нет. Ситуация: смерть… Нет. Нет! Нет! Нет! Все нет! Я не мог обо всем этом писать, черт. Мне надо было, но не мог, а если смог бы, то пришлось бы соврать. Везде. Все реакции либо слишком личные, либо для меня же запутанные, либо просто не хотелось в чем-то признаваться никому. Что мне делать? Больше ничего в голову не лезло, никакие важные события, эмоции. Их просто вытеснили зачеркнутые пункты. Весь лист — синий от ручки, в которой наверняка почти закончились чернила. Нужно бы вырвать его нафиг и выбросить, а еще лучше — сжечь. Да нечем. Я криво выдернул лист и отбросил дневник в сторону. Из него что-то выпало, какие-то бумажки. Подняв их, я увидел еще два пластыря… Откуда они тут? Видимо, их положил туда Андрей, где-то между страниц. Больше некому. Он же тогда принес мне дневник, когда я забыл его в столовой… Я тяжело вздохнул. Скомканный лист полетел в мусорку в туалете, а я снова полетел на кровать. Пусть почти все уже зажило, но два пластыря отлично легли на ладонь. Словно мне их подарили, и нельзя было это игнорировать. Мне никто особо ничего за всю жизнь и не дарил. Наверное, нужно с подарками обращаться аккуратно и трепетно. Пальцы левой руки погладили пластыри, будто котенка. Пожевав губу, я повернулся на живот и обнял подушку. Лучше поспать, а видениями заняться потом. Все потом.

***

В итоге я один раз проснулся из-за заглянувшего медбрата во время тихого часа, а оклемался, когда уже принесли ужин, который так же оказался смытым в унитаз. Выпив йогурт и чай, а после очередные таблетки, я решил забрать наконец-таки телефон, чтобы хоть как-то заставить себя больше не спать от усталости или еще чего. Хоть на что-то отвлечься. В коридоре было довольно шумно, из игровой комнаты доносились звуки работающего телевизора, ударов бильярдных шаров и радостные возгласы тех самых двух мужиков: лысого и пузатого. Видимо, они хорошо играли в бильярд, потому что остальные голоса были расстроенные. Прошмыгнув мимо пазлов, я потихоньку направился в сторону большого стола, но, пока шел, мои глаза зацепились за две стоящие фигуры неподалеку, в тусклом свете коридора платников напротив, и мой шаг замедлился. Андрей разговаривал с Никитой, тот иногда смеялся и активно жестикулировал, на что Андрей улыбался и кивал головой. Сердце будто холодной льдинкой проскользнуло куда-то вниз, и я вздрогнул, но оторвать взгляд от парней не мог. Они были так увлечены разговором, что вообще ни на кого из проходивших мимо не обращали внимание. Мне хотелось подойти к ним, и одновременно почему-то убежать обратно в палату и спрятаться. Второе чувство превалировало над первым, но тело меня снова не слушалось, а все медленно двигалось, и хорошо, что хотя бы в сторону стола. Наверное, Андрей вряд ли вообще варился в каше из своих мыслей по поводу того дня. С чего ему вообще это делать? Этим занимался, похоже, только я один. А вот он и правда был не один. Если что — Никита рядом. Наверное, все время, пока мы не виделись с Андреем, они продолжали общаться. И хорошо. Значит, не такая уж и большая на мне висела ответственность, и можно было на этот счет сильно не переживать. Но я переживал. Будто мне эта ответственность нравилась, и я готов был взять ее всю только на себя. «Мы просто общаемся». Возможно, Андрей общался со мной так же, как и с Никитой? Раньше ему просто больше не с кем было разговаривать, а теперь появился еще один человек. А раз мы даже и не друзья — то к чему сейчас мои размышления вообще? Это же замечательно, что сейчас они вели себя так непринужденно, что Андрей казался чуть более открытым и без проблем стоял рядом с Никитой, не придерживаясь никакой дистанции. Со мной тяжело быть таким. Я наступал на пол очень тихо, боясь не того, что остальные заметят меня, а что заметят именно Андрей с Никитой. По какой-то причине боялся спугнуть их, обратить на себя внимание и помешать им. Но, неожиданно быстро добравшись до большого стола, с грохотом врезался в него. Черт. Естественно, они меня услышали и повернулись в мою сторону, а я стал судорожно искать свой телефон с зарядкой, но чужих оказалось так много, что сделать это быстро было просто невозможно. «Мы просто общаемся». Куда я торопился и зачем? Зачем Андрей попрощался с Никитой и двинулся сейчас в мою сторону? Зачем я начал еще быстрее выкапывать свой телефон, который тут же чуть не выпал из трясущихся рук? — Привет, — Андрей поздоровался со мной, и я выпрямился. — Как ты? — он остановился слева от меня на том же расстоянии, что было между нами за пианино, и попытался взглянуть в мои глаза, но мне стало почему-то стыдно. — Все еще болею, — я чуть подтянул маску выше и сделал маленький шаг в сторону. — А ты как? — мельком глянул на его шрам под глазом и продолжил дальше распутывать провода зарядок. Они, блин, как специально завязались в витиеватый узел. — А я не болею, — ответил Андрей. — Болеешь, — опроверг я. — С чего взял? Я так ужасно выгляжу? — Не болел бы — не лежал в больнице, — получилось немного сердито, но сердился я на узел, который еле-еле, но все же развязался. — А я здесь и не лежу, — сказал Андрей, и я на него покосился. — Это как? — Я здесь стою, — усмехнулся он. — Ну да, логично, — я немного улыбнулся, но одернул уголки губ обратно. Вдруг Андрей и сквозь маску видел. Просто снова показалось, что он меня пародировал, и как-то тепло немного стало, после чего мурашки пробежались, и я встрепенулся. — Давно не болтали, — Андрей опять попытался взглянуть мне в глаза, и я сдался — встретился с ним взглядом. — Угу, — только и смог ответить, потому что все — горящие серебряные стрелы во мне: проткнув мозг, они мешали думать. — Я успел соскучиться, — сказал Андрей, а мне дыхание сперло. Но потом снова отпустило: — По нашим разговорам, — тот подмигнул. Боже… — Ну, до пятерки мне еще далеко, — я с трудом отвернулся, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь — начал рассматривать паутину проводов. В голове у меня было примерно так же — все запуталось. — Пятерки? — недоумевающие переспросил Андрей. — Не бери в голову, — а я слегка помотал головой. И услышал тихий вздох: — С тобой все в порядке? Неопределенно кивнув, я сменил тему: — И… — облизнул губы, задев кончиком языка поверхность маски. — И как там Никита? В груди словно тоже все перемешалось. Какое мне вообще должно быть до него дело? Но не спросить сейчас не мог. Будто это — очень важный вопрос. — Вроде бодрячком, — Андрей спрятал руки в карманы штанов. — У него ко мне вопрос был. — М-м-м… Это классно, — куда девать свои руки, я не придумал, поэтому стал просто ковыряться в потрескавшемся лаке стола. — Что классно? Я несмело поднял на Андрея взгляд. — Что тебе есть с кем еще общаться. Даже не понял, правду говорил или нет. Но ни один ноготь не пострадал. Андрей внимательно смотрел на меня, словно пытаясь прочитать мои истинные мысли, в которых мне самому не разобраться. Я чувствовал, как он копошится в них, перебирая каждую, и было непонятно, стоит сейчас давать ему право делать это или нет. Андрей молчал, наверное, секунд пять, будто обдумывая ответ, но после, нахмурился и глянул туда, куда ушел Никита: — Ну, пока это странно, я еще не привык, — а после вернулся ко мне: — Но, вроде, он нормальный. Зато я точно какой-то ненормальный. — Наверное, с ним легко, — мои ногти цеплялись за трещинки лакированной поверхности, желая избавиться от нее. — А ты дай ему шанс и узнаешь, — Андрей улыбнулся аж до ямочек на щеках, которые впервые проявились. Внимательно рассматривая то одну, то другую ямочку, я скользил взглядом по потрескавшимся губам Андрея и оторвал крупный кусочек лака: — Он меня раздражает, — вдруг признался, а после добавил: — Немного. — Хм… — Андрей сощурился и скрестил руки на груди. — Забавно. — Затем выдал: — А он о тебе только хорошего мнения. — Обо мне? — я немного опешил. — Он же меня вообще не знает. — И я тебя плохо знаю, — Андрей пожал плечами и добавил: — Но это так же не мешает мне относиться к тебе… — немного подумал, — хорошо. «Хорошо». Я отвел взгляд: как дурак цеплялся за каждое слово, которое мне не нравилось. И поза эта его… Читал, что скрещенные руки на груди — закрытая поза. И мне и правда казалось, что он от меня закрывался. Не специально, наверное, даже не догадывался, а возможно, и вовсе все это придумало мое больное воображение. Нужно было сваливать, пока я не превратился в дикобраза с длинными острыми шипами. — Ой, мне надо идти, могу же заразить, — нашел оправдание. Правдивое и не очень. — Может, помочь? — Нет! — воскликнул я неожиданно громко. — Нет. — Оглянулся по сторонам — все были так далеко, хотя находились довольно близко. — Шучу. Но если упадешь — снова потащу, — предупредил меня Андрей. Наверное, даже улыбнулся, но мне вообще было сейчас не до смеха. — Хорошо. То есть не хорошо… — я начал говорить сбивчиво и невпопад. — Мне не хорошо, в общем… — Я понял, — он расслабил руки, опустив их вдоль тела, будто намекая расслабиться и мне. Может, наконец просканировал мои чувства и мысли. Еще бы рассказал мне, что они из себя представляют. У меня понять не получалось, как и сбросить напряжение. — Иди, развивай свою сверхспособность, — сказал так мягко, будто не хотел меня отправлять, но и задерживать не смел. А мне тоже не хотелось уходить, но и оставаться не мог. — Да, пойду усиленно развивать, — покивал сам себе. — Спокойной ночи, — пожелал Андрей, окончательно выбивая меня из колеи, потому что думать, что ему в итоге ответить, у меня сил не осталось. Поэтому, с секунду поискав исчезнувшие ямочки, я пожелал ему в ответ того же, ведь так, наверное, должно быть правильно. — И тебе. Остальные варианты ответов в прошлый раз меня не устроили, пусть будет так, чем я повел бы себя тупо, глупо и снова просто бы сбежал. Хотя в принципе и сейчас я уже устремился к себе. — Спасибо… Последнее я уже еле услышал, потому что голова трещала так, что заглушала все звуки извне, оставляя только внутренний монолог. Он все ругал меня и ругал, пока я шел до палаты, пока мылся в душе, пока валялся в кровати, избавляясь от размокших пластырей, пока пил таблетки и пока полночи слушал музыку до полной разрядки наушников. Ругал просто за все: прошелся по всем событиям, чувствам и моим действиям. Где именно я был не прав в своих суждениях? Там, где мне казалось, что Андрею общаться со мной важнее, чем с кем-либо в больнице? Или там, где я подумал, что наше общение важно именно мне? А может, оно и не важное вовсе? Я ведь сам мог многое напридумывать. Мои чувства основаны лишь на моем же восприятии мира, а оно слишком отличалось от восприятия других людей. Мое реагировало на все остро, расценивая окружение как опасность. Я вечно защищался, выпуская колючки, никого к себе не подпуская. Но в итоге подпустил. Если продолжу казнить себя за все, что я делал, то таким темпом я могу начать себя накручивать все сильнее и сильнее, и ни к чему хорошему это не приведет. Просто взять, додумать и разочароваться — самое простое. Однако зачеркнуть как в дневнике все, что было, все эмоции, чувства — не получится. Наверное, никто так не парился по поводу общения. Куда ни посмотри — всем это так легко давалось, будто это встроенная программа, а мне ее установить забыли. Но я не только не клоун, но и не робот тоже. Человек я. И мне надоело убегать от себя и от своих переживаний, надоело прятать их внутри. Тогда можно было просто-напросто опять стать тем самым Женей, который будет просто плыть по течению. Я сделал шаг вперед, и теперь делать два шага назад — нет, это не по мне. Только не сейчас. Я такой идиот… Сам же настоял на том, чтобы не дружить, и сейчас заморачивался по поводу того, что мы просто общаемся. Левая рука снова периодически била меня по голове, будто ей и так мало досталось. Ненормальный, ненормальный просто! Взял и все же снова сбежал от Андрея, хотя ноги меня чуть ли не силком удерживали на месте. Но… Но сердце-то вдруг оказалось против. Будто только оно в этот момент и чувствовало мое волнение, видело мои заморочки, мои переживания, заставляя трястись как осенний лист на ветру — не сорваться бы. Андрей как-то сказал: если не спрашивать человека, что он имеет в виду, то можно в итоге не узнать, правильно понял его или нет. Возможно, когда-нибудь получится решиться спросить его, узнать, уточнить насчет нас. Я ведь совершенно не знал, как определять взаимоотношения, помимо семейных там, рабочих или по учебе. Остальное — за пределами моего понимания. Может, Андрей уже и не хотел дружить со мной? А если хотел, то я не умел… Еще один урок в углубленном классе? Пробовать страшно, не пробовать — тоже. Как открывать или нет крышку пианино — можно пожалеть в обоих случаях. Но и просто забить на выбор уже не получится.