Коридоры разума

Пока Андрей лежал под одеялом, головой на моих ногах, я одной рукой продолжал его гладить, а второй закидывал в плейлист подходящую, как по мне, музыку. Пальцы ужасно болели, почувствовал только сейчас. Они почти не разгибались и потрясывались, но идти на перевязку было страшно. Точнее, страшно было оставлять Андрея одного. На улице все еще бушевала гроза. А еще меня до сих пор не позвали на таблетки, так что можно было в любом случае пока посидеть тут. Да и Андрею должны наверняка принести, заодно бы с ним тут медсестра и посидела, пока я за таблетками бы пошел. В общем, можно было бы что-нибудь придумать. А пока я просто думал. Думал об этом, казалось, бесконечном ужасном дне. Интересно, долго ли мать сидела после моего ухода? Что творилось в ее голове? Я должен ее ненавидеть. Но почему-то не могу. Сейчас не могу. Ее глаза… В них я увидел что-то, похожее на страх. Чего именно она боялась? Меня? Моей реакции? Того, что я начал что-то вспоминать, по крайней мере, точно. Она даже прослезилась. Ощущение, что она и правда сожалеет, но что толку мне от ее сожаления? А как она обычно смотрела на меня? Так же, или надменно, как и звучал ее голос? Она сказала, что лучше бы у меня была другая мать, а не такая, как она. И у меня есть пример матери, которой она явно уступала, ей никогда не дотянуться до Любови, даже если бы захотела. А хотела ли она когда-нибудь? Возможно, ведь иногда я чувствовал, как она тянется ко мне. Но ее ласка всегда вызывала у меня истерики. Почему? Я ведь даже не помнил, что происходило, но, наверное, в сердце застряла игла, которая воткнулась еще в самом детстве. В итоге я отталкивал мать, она натыкалась на иглу и отталкивалась от меня — так и жили. Но как можно было пустить это все на самотек? Не помню, чтобы меня водили к каким-либо психологам по поводу того, что произошло тогда. Вообще ни одного сеанса. Словно не хотели даже намекать на те события. В результате меня держали в клетке и не давали даже возможности высунуть нос за ее пределы. Управляли, как марионеткой, лишь бы не сделал лишний шаг в какую-либо сторону и не сорвался. А я стал больным роботом, с трудом понимающим людей. Можно ли назвать это своеобразной заботой, или это страх показать себя с ублюдочной стороны? Ничего не понимаю. Даже уже и не знаю, а хочу ли я это понимать, хочу ли видеть свою мать, а тем более — отчима. Ведь это он настоял отправлять меня к отцу, а после всего произошедшего — отправить в обычную школу, где меня впоследствии травили. Если первое еще более-менее ясно, почему, но второе — не имею представления… — Жень? — прохрипел Андрей, я аж вздрогнул от неожиданности. — Д-да? — тихо спросил и чуть наклонился к нему, переставая гладить. Было слышно, как из одного динамика звучала музыка — вытащил, значит. — Спасибо, — на выдохе поблагодарил меня Андрей, чуть сильнее откинув голову, явно, чтобы взглянуть на меня снизу вверх, но я не знал, видит он мое обеспокоенное лицо или нет. Я вот во мраке его видел очень плохо — но взгляд чувствовал. Может, и Андрей так же — чувствовал. — Ты как? — я продолжил гладить его, но уже по щетинистой щеке. — С музыкой легче, — уставше вздохнул Андрей, а после добавил: — И с тобой. — Я рад, — улыбнулся я. Может, и улыбку мою он чувствовал. Мне кажется, в еле освещаемой темноте только чувствами и жить. Все прежние мысли ушли на второй план, внимание сосредоточилось на том, кто только что дернулся из-за молнии. Я быстро приложил ладони к его ушам и, дождавшись, когда прогремит гром, только тогда отпустил. Андрей перехватил одну мою руку, поймав запястье, и, чуть сжав его, сказал: — Сходи, обработай пальцы. Тебе же больно. Больно… Но эта не такая боль, которая проедает во мне ходы, скользя меж ребрами. Даже если я не думаю о ней, она думает обо мне — и постоянно напоминает о том, какой я… Не знаю, словно недостойный. И только то, что сейчас вот прям рядом тот, кто в силах перечеркнуть эту навязываемую моим разумом установку, заставляет меня не поддаваться этой боли на провокации. — Схожу чуть позже. На улице все еще… — Нормально, — Андрей не дал мне договорить, — ты мне оставь музыку. С ней правда спокойнее. Отвлекает. — Хорошо, — я еще немного погладил его по щеке и стал потихоньку подниматься, а Андрей перекинул свою голову на подушку. — Как раз для тебя плейлист составил, — я отложил телефон на тумбочку. — Скоро приду, — сказал, а потом вспомнил, как он говорил мне сегодня, и решил за ним повторить: — Никуда не убегай. И вообще лучше лишний раз не шевелись. Андрей тихо усмехнулся, а после, видимо, вставив обратно наушник, отвернулся от окна и натянул на себя одеяло, полностью закрывая голову. Я немного постоял, постоял и вышел в коридор, аккуратно закрывая за собой дверь. Снаружи оказалось очень шумно. Из игровой орал телевизор, сто процентов снова смотрели какую-то очередную херню, и будто из-за гремящего грома они еще прибавили громкости. Я подошел к медпункту, где, ковыряясь в телефоне, попивал чай Сережа. — О, ты чего? — он оторвался от телефона. Я показал ему руки, и тот вздохнул, отставляя чай в сторону. — Давай, заходи. Я сел напротив него, а он наоборот встал и давай как электровеник бегать: то бинт достанет из ящика, то ножницы, то покопается в маленьком холодильнике в поисках мази, то не ту взял, то руки помоет. Вечно говорит быстро, еще и сам весь быстрый. С чем он там чай пьет? Или это не чай… Я покосился на кружку. В итоге Сережа все-таки сел, попросил протянуть руки и стал их обрабатывать, после обматывая пальцы. Я периодически шипел или мычал, а тот старался после этого каждый раз делать все осторожнее. — Эм… Я еще таблетки не принял, — сказал ему. — Недавно с улицы вернулся. — Да-да, я пока не звал опаздунов — щас сходим, — сказал медбрат, закручивая тюбик мази. А я решил на всякий случай спросить: — Можно я Андрею его таблетки отнесу сразу? — И тут же мне стало как-то неловко. После того, как мы с Андреем узнали, что за нами следили, теперь казалось, что все мои открытые действия по отношению к нему могут расцениваться только с одной стороны — с той, которую показывать нельзя. — О, точно, Андрей, — Сережа щелкнул пальцами. — Там гроза. Надо его проверить, — начал подниматься, но я поспешил его заверить: — Да пока нормально, — сказал чуть громче, чем хотелось, тот аж обратно на стул упал. Потом я прокашлялся: — Я ему музыку включил и… он отдыхает, — на последнем слове вздохнул, понимая, что, кажется, веду себя слишком дергано. — Ну ничего себе. А так можно было? Надо было раньше тебя к нему подселить, а то че мы ему постоянно успокоительное давали. — Я повел плечом, и он махнул за собой, направляясь в лекарственную. Там он дал мне выпить мои препараты, потом вручил йогурт, и я снова зажал его под мышкой. — Так, а у Андрея только ночные остались. Ну, в принципе, пусть уже пьет. — Сережа бросил таблетки Андрея в один стаканчик и, поставив в него стаканчик с водой, протянул мне. — Точно сможешь унести? — Я кивнул и, не сразу, но взял их как обычно, благо они маленькие. — Вот ты даешь. Тебя туда отправили, чтобы тебе помогали, а не ты помогал. — М-м-м… Мы по очереди, — сказал я и, отойдя от лекарственной, направился к нам в берлогу. Еле открыв дверь, я зашел и понял, что в полутьме сейчас вообще ничего не разгляжу после освещаемого коридора. — Андрей? Я включу свет? — спросил, но тот, наверное, не слышал. Да и не видел точно, под одеялом-то. Я врубил свет, подошел к кровати и поставил стаканчики и йогурт на тумбочку. По медленно вздымающемуся одеялу было понятно, что Андрей либо спит, либо просто спокойно погрузился в музыку. Стало жалко его тревожить, поэтому я решил пока что заняться линзами. Сначала через боль поплотнее закрыл дверь в палату. Затем с горем пополам я сменил линзы на очки, облегченно вздохнул и взялся открывать йогурт — то еще испытание. В итоге, когда справился, в три глотка выпил его и решил, что сразу почищу зубы. Пока чистил, смотрел на свое отражение: кажется, Любовь говорила правду — мое лицо на самом деле стало еще более худым, небритый подбородок и скулы острее, словно на них тупо натянули тонкую кожу, оставляя впалые щеки, а под глазами легли тени, которые не пропадают при свете. На голове вообще кавардак. Нужно будет с утра обязательно сходить в душ, а после заказать еды, даже желудок снова начинал поднывать. Сейчас на душ сил уже не хватало: если я туда пойду, то растекусь лужицей и просочусь в слив вместе с водой. Но сил на то, чтобы немного все поправить ровно, мне хватило. Из-за нервного дня я не мог собраться и даже попробовать не делать этого. Я снова прибрался на тумбочке Андрея, свой телефон еще выровнял, порасставлял аккуратно зубные щетки, мыло, тюбики пасты… Как бы ни хотелось, но нужно уже дать Андрею таблетки, чтобы он спокойно засыпал. Я подошел к нему и, сев перед ним на корточки, потормошил. Он дернулся и, слегка раскрыв одеяло, сощурился от яркого света. — Что случилось? — Андрей вытащил один наушник и поднялся на локте. — Выпей, — я кивнул на стаканчики. — Уже можно. — Уже? Хорошо, сейчас… — заторможено сказал он и, закинув в себя таблетки, залпом запил их. — Я пойду к себе, — стал пошатываясь садиться, но я остановил его. — Лежи тут, — слегка коснулся его плеча, а тот, глянув на мою забинтованную руку, поддался и лег обратно. — Спи. А я у тебя там пока, — кивнул на его кровать. — Прости, — снова извинился Андрей, на что я закатил глаза. Достал извиняться. — Ой, все, ложись, — дернул на него одеяло — почти до головы. Тот зажмурился на секунду и слегка улыбнулся. — Спокойной ночи, — улыбнулся ему в ответ. — Спасибо. И тебе, — прошептал. После он снова полностью накрылся одеялом, а я, поднявшись, выключил свет и, подойдя к его пустой кровати, лег на нее, перед этим сняв кофту. Подушка пахла Андреем, легкий такой аромат, ненавязчивый, но узнаваемый — сладкий, табачный. Казалось, что Андрей каждый день пользовался определенными духами. Может, они и правда у него были. Или это дезодорант. Или гель для душа, шампунь или еще что. А возможно, это его собственный запах — но не может же чужой человек сам по себе так приятно пахнуть. Или может? Натянув на себя одеяло, я посмотрел в окно. Ливень облизывал окна так, словно к утру они растворятся. Спать не хотелось, да и рано еще было. Хотя день меня вымотал еще как. Я стал прислушиваться к окружающему шуму, лишь бы не давать негативным мыслям проникнуть мне в голову. Но, конечно же, это не помогало. Перед глазами мелькали картины прошлого. Я пытался некоторые из них сопоставить с видениями. Сейчас бы достать и почитать свой список, но не получится. Однако некоторые я и так помнил. Тюль и безнадежность. Причем тут именно тюль — не знаю. Да и пока то, что я вспомнил, не очень ассоциировалось с безнадегой. Скорее, тогда я еще надеялся на что-то. Но когда-то, видимо, надежда вообще пропала… Затем видение, пришедшее, когда воняло рыбой, словно та протухла, а также в тот момент услышал кошачье шипение — вот тебе и Карасик… Ну да, когда кто-то умирает, тело разлагается и вряд ли приятно пахнет. А рыба… Своеобразная ассоциация с кличкой зародилась в мозгу, конечно. А еще был лай собак… Цербер. Эти три собаки всегда защищали меня, предупреждали об угрозе, пытались меня огородить от отца, однако не всегда все получалось. Но рядом с щенками я чувствовал, что угроза также исходила и от меня. Не хотелось пока даже думать, почему. Ну, и видение, когда я проводил пальцами по стене и чувствовал ожидание чего-то… Точнее, кого-то. Чертовы черточки, чертова неделя, чертова цифра семь. Как мне перестать считать? Видимо, во мне глубоко засела мысль, что в какой-то из семи дней должно случиться то, чего я ждал, и тогда я буду удовлетворен. Для человека с ОКР — это прям идеальное сочетание, чтобы помешаться на этом. Теперь я как ходячий калькулятор, считаю все подряд, лишь бы в какой-то момент успокоиться. Сейчас я понимаю, почему психанул на конкурсе и не мог остановиться. Потому что мать не пришла, и на подсознательном уровне я вообще с катушек слетел. И теперь я здесь. Конечно, можно сказать: «Что не делается — все к лучшему». Но в данном случае звучит оно совершенно не позитивно. Хотя… Я повернул голову в сторону своей кровати, где спал Андрей. Если бы не все это — мы бы не встретились. Однако у меня бы была совершенно другая жизнь, я бы сам был другим. Меня бы окружали другие люди, со мной бы происходили другие события. Возможно, даже обзавелся бы школьными, и не только, друзьями. А может, вышло бы все еще хуже, кто знает. Сторчался бы где-нибудь там, например… Но сейчас я находился пусть и далеко не в самом нормальном месте, не с самыми нормальными людьми, однако рядом с тем, с кем чувствую нормальным себя я. И этого человека я бы не променял ни на кого. Да, мне раньше никто не нравился, я был погружен в свой отстраненный мир, где люди — нечто инородное в моей жизни. Они либо мешали, либо пугали, либо доставали меня, либо раздражали, либо… Много, чего «либо». Андрей же стал для меня открытием. Даже не так. Он открыл меня — с той стороны, о которой я не догадывался. Наверное, глупо вот так вот взять и привязаться к человеку, которого ты плохо знаешь, который совершенно не знает тебя, да что уж — я и сам себя не знаю. Однако я чувствую — стал чувствовать, а от чувств просто так избавиться не могу. А если приплюсовать мое стремление делать все до конца, пока не получится… Неудивительно, что я тот еще сталкер. Как бы Андрей еще не пожалел… Мысли крутились и крутились, я их все мусолил и мусолил, пока не услышал какой-то новый звук, среди дождя и грома. Не сразу понял, что это — прислушался. И до меня дошло, что это то ли мычание, то ли рычание, то ли вой, и исходил он от Андрея. Я подорвался и на ощупь — совсем стемнело — подошел к нему, случайно пнув рядом с кроватью что-то мелкое. Слегка коснувшись одеяла, почувствовал, что Андрей снова дрожал и вздрагивал на каждое грохотание за окном. Схватив телефон, я увидел, что он вырубился — села зарядка. А пнул, видимо, один из наушников. Теперь все понятно. Что делать? Просто словами не помогу, раз Андрей даже под таблетками так себя ужасно чувствует, что не спит, и его колотит. Вырубить дождь, гром и молнии — тоже не в моих силах. Нужно как-то поддержать, быть рядом. Да. Быть рядом… Я обошел кровать и, сначала сев на нее, слегка раскрыл одеяло, после чего, немного замешкавшись, юркнул под него к Андрею, оказавшись за его спиной. Он на секунду замер, а после снова продолжил дрожать, но уже не издавая ни звука. Я погладил его по плечу, и мне снова захотелось снять, сорвать эти дурацкие бинты, они словно мешали, как заслонка, передавать ему спокойствие. Нужно стать еще ближе, показать, что я и правда рядом — настолько, насколько это возможно. Пододвинувшись к Андрею, я уткнулся носом ему в шею, а правой рукой приобнял его. Андрей был весь непривычно холодный. Надо же, тот, кто одним прикосновением пальцев, губ вызывал жар по всему телу — и холодный. Я прижался к Андрею вплотную всем телом, желая согреть, хотя понимал, что толку от меня практически никакого. — Я рядом, — тихо сказал ему. — Ты не один, — и, поцеловав его в шею, снова в нее уткнулся, вдыхая тот самый сладко-табачный аромат и выдыхая тепло на кожу, вмиг покрывающуюся мурашками. Ночь казалась бесконечной, как и гроза, как и дрожь Андрея — тоже. Я продолжал что-то шептать ему, целовать в шею после каждого раската грома, Андрей даже что-то сказал мне, я не расслышал, но казалось, что понимал и так, слов не нужно было. Я мечтал лишь о том, чтобы он уже уснул, чтобы перестал мучиться, или чтобы его кошмары не выходили за пределы сна, ведь там они и должны оставаться, им не место в реальности. Реальность и без того любит поиздеваться. Хотел, чтобы нас встретило солнечное утро — солнечное, как и сам Андрей. Он ведь даже об этом не знает — не знает, как может согревать лишь своим взглядом и улыбкой, он многого о себе не знает, а никто, наверное, и не говорил, а скажет — он не поверит. Даже глядя на свое отражение, Андрей не видит себя, точнее, видит не себя, он искажает то, что видит. Так же искажает и мнение о себе, думая, что он — другой, не такой, какой есть на самом деле. Одна прерванная жизнь перечеркнула две, но это неправильно, Андрей жив, но так жить нельзя. Он сам себя добивает, калечит, как и руки свои искалечил на запястьях, но сейчас без крови, без физических ран — но все еще сам себя. Мне так хотелось все это рассказать, показать и доказать, но я мог лишь продолжать что-то шептать — возможно, что-то из этого, — целовать, обнимать и выдыхать теплый воздух ему в шею, пока он, наконец, не заснул, и я чуть позже тоже.

***

Проснувшись, я еле разлепил глаза. В берлоге было полумрачно, но теперь — глубокой осенью — полумрак стал сопровождать большую часть времени, и сколько сейчас на часах — неизвестно. Особенно, когда твой телефон в отключке. Андрея рядом уже не было, да и вообще казалось, словно то, что я успокаивал его полночи, как мог, было лишь сном. Нашарив на тумбочке очки и надев их, я сел, скидывая с себя одеяло. Из душевой доносился шум воды, на улице моросил дождь, на батареях висела вчерашняя мокрая одежда — видимо, Андрей все выжал. Поднявшись, я почистил зубы, поправил торчащие локоны и только решил, что можно снова прилечь и еще немножечко поваляться, как в палату постучались. Быстро нацепив кофту, я сказал, чтобы входили, и появилась санитарка — полы пришла мыть. Отыскав упавший наушник где-то под кроватью, а второй — где-то в постели, я отложил их на тумбочку, забрал телефон с зарядкой и вынырнул в коридор. Издалека были слышны голоса, зевки, кто-то что-то громко говорил, смеялся, а я направился к столу с розетками. Там уже лежала кучка телефонов, и я собирался к ним добавить и свой, но вот вставить вилку в дальнюю свободную розетку своими забинтованными руками было проблематично. Пока я пытался как-то решить эту проблему, не заметил, как ко мне кое-кто подошел. — Привет, — услышал я голос Никиты за спиной и обернулся. Обернулся буквально на секунду, успев поймать его пристальный взгляд, и вернулся обратно, продолжая ощущать этот взгляд — теперь уже сверлящий где-то в макушке. — Привет, — выдавил я из себя, понимая, что просто так он от меня не отстанет, поэтому стал собираться с силами, чтобы не начать паниковать. Хотя, ладно, уже начинал… Не то чтобы я боялся с ним говорить, или боялся, что он скажет, — нет, я боялся, что буду чувствовать после этого. Последние две встречи с Никитой оставили на чем-то уязвимом внутри меня две глубокие царапины — длинные такие, как будто кошка неаккуратно прошлась своими когтями, пока играла. Только вот я с ней не играл. И царапины эти взбухли, зудели и не могли никак зажить. А сейчас я словно опять подставлялся, ведь Никита мог снова сказать то, от чего теперь появилась бы царапина под номером «три». — Тебе помочь? — спросил он, немного обойдя стол, но я старался на него не смотреть. — Сам справлюсь, — буркнул я, почти дотянувшись до розетки, но вилка в итоге выскользнула из рук, и я вздохнул, теперь уже пытаясь снова взять ее. — Женя, — Никита наклонился и все же уловил мой взгляд. Прикрыв ненадолго глаза, я уставился на него: — Что? — Давай поговорим? — Иди с нормальными поговори, — кивнул в сторону общего коридора. Никита выдержал недолгую паузу и, заламывая руки, тихо сказал: — Там их нет. Тут все ненормальные. — А я еще ненормальнее, да? — нервно усмехнулся я, а затем опять продолжил пытаться схватить вилку, но руки начали слегка дрожать. — Аккуратнее, а то заразишься, — съязвил в итоге. — Таким не заражаются, — произнес Никита. — Я почитал. Надо же, решил погуглить. От этого даже стало немного приятно, что он так заморочился, но нельзя расслабляться, нельзя на что-то надеяться, ведь он может опять что-то не то ляпнуть. Раньше я с ним говорил открыто, но, видимо, нужно снова представить, что через дверь. Стену пока возводить моральных сил не было. — Много интересного узнал? — я наконец смог ухватить чертову вилку, которая меня уже бесила, но после следующих слов Никиты захотелось вообще швырнуть ее Никите в голову вместе с телефоном. — Для понимания хотелось бы больше. Капец. — Ты издеваешься? — выпрямился я и хмуро взглянул на него, снова выронив то, что с трудом добыл. Никита дернулся и перестал заламывать руки. Мне что, ему лекцию провести, подробности рассказать, объясняться и еще сильнее раскрываться, чтобы в итоге он снова меня не понял и не принял? Знаю, что реагирую остро, но иначе не получалось. — Нет, я просто тупой, — насупившись, Никита почесал свою рыжую макушку. Я закатил глаза. Даже и не знаю, что сказать. Хотелось дать волю накопившимся негативным эмоциям и ответить резко и грубо, мол, да, ты та еще тупица, но в итоге я просто вздохнул: — Самокритично. — Хочу извиниться, — он в итоге схватил мою вилку и без проблем вставил в розетку. На экране телефона появилась информация о заряде. А после, немного замявшись, Никита спросил: — Давай пройдемся сегодня? Идти мне никуда не хотелось. Лучше провести время с Андреем, тем более дождь еще не прошел. Но не только руки уже дрожали, но и тело все стало слегка потрясывать из-за того, что Никита в принципе рядом, что пытается, несмотря ни на что, наладить общение и предлагает поговорить на тему, которая меня очень задевала, а если я просто-напросто откажусь, то буду чувствовать себя еще хуже. — Ладно… — тихо согласился я, кладя телефон рядом с остальными, и, развернувшись, двинулся в сторону нашей с Андреем палаты, откуда уже вышла санитарка. За мной послышались быстрые шаги, и Никита догнал меня. — Перед обедом? — предложил он. — Да, хорошо, — ответил я, глядя себе под ноги. — Тогда увидимся, — с надеждой в голосе сказал Никита. — Да. Иди уже, — шикнул на него и ускорил шаг, оставляя того позади. Когда подошел к двери, снова вздохнул — тяжело и протяжно. Встряхнул плечами, чтобы немного расслабиться, а то Андрей заметит мое состояние, и зашел внутрь. Тут же передо мной открылась дверь из душа, в которую я чуть не врезался, а когда та закрылась, я увидел то, что совершенно не ожидал. Андрей не заметил меня и, тормоша полотенцем волосы, шатаясь поплелся к своей кровати. Однако он все так же был только в штанах, а сверху футболку не надел, и при свете дня я увидел у него на спине татуировки — три глаза, расположенных вертикально вдоль позвоночника: самый большой — между лопаток, средний — чуть ниже, и еще меньше — где-то посередине спины. Я выставился и не мог отвести взгляд. Не то чтобы я не видел татуировки, просто то, что сейчас я смотрел именно на спину Андрея, к которой крепко прижимался темной беспокойной ночью, вызвало во мне странные — трепетные — чувства, отчего я еще раз встряхнул плечами и сказал: — Все же у тебя и правда есть глаза на спине. Андрей развернулся ко мне, а я немного растерялся, поэтому опустил взгляд. Вчера я уже видел Андрея без верха, касался его голой кожи, но было не до того, чтобы разглядывать и думать в каком-то другом ключе, как не забота. А теперь эта возможность появилась, но откровенно пялиться было некрасиво. Хотя на красивое очень хотелось попялиться. — Убедился? — Андрей двинулся в мою сторону, а я все стоял столбом. В горле вмиг пересохло. Чем ближе Андрей подходил, тем чаще я начинал дышать. И вот его ноги оказались передо мной, а я, решившись, стал медленно подниматься взглядом: спортивные штаны, обнаженные живот, грудь и ключицы, полотенце, перекинутое через плечо, а дальше шея, которую я много раз целовал этой ночью, выше — приоткрытые губы и после — серые уставшие, но внимательно изучающие глаза. Они опять пытались прочесть то, о чем я думаю, и хорошо, и правильно, пусть читают, потому что вслух сказать, творившееся на данный момент в моей голове, я не мог. Андрей точно понимал все, он определенно знал, поэтому стоял и нагло дразнил меня, будто ожидая, что же я буду делать. Раскусил меня, да это наверняка несложно, мне бесполезно притворяться. — Ты говорил, что они везде, — сглотнув, произнес я. — А ты приглядись внимательнее, — сказал Андрей, чуть сощурившись, а меня будто кипятком ошпарило, я аж дернулся. Он сам предложил, а по тону — настоял на том, чтобы я изучил его, каждую видимую часть тела, и я поддался, не сопротивляясь, а наоборот — мне будто дали зеленый свет, хотя я и не спрашивал, но ведь хотел — я стал слишком многого хотеть. С этой — новой — стороны я себя до Андрея не знал, не думал, что во мне могут таиться столько откровенных желаний. А теперь, когда я стал ласкать взглядом каждую чужую выпирающую косточку, мышцу, ямку и слышать, что в этот момент не только я дышу неровно, слегка прерывисто, я начал еще и кое-что осознавать. Со мной ведь тоже может быть приятно стоять, приятно меня касаться, возможно, даже рассматривать так же, как и я сейчас рассматривал Андрея. Да, осознал именно сейчас, пусть до этого мы с ним уже обнимались и целовались. Но как же странно ощущать свое тело таким, каким оно, оказывается, может быть. И как сложно решиться, чтобы вот так же просто его показать. Я слишком нескладный и весь в следах своего прошлого, а кожа Андрея гладкая, словно и прошлого у него нет. Скорее, оно было счастливее. Очень надеюсь на то, что у него оно было счастливее. А фигура… Обычно на нем одежда вся висела, и неудивительно — сейчас я видел, что он довольно жилистый и местами подкаченный, явно занимался спортом, но находясь здесь — в больнице, — он несомненно похудел за все это время. А ведь и правда, я совершенно ничего не знаю про его жизнь вне стен: чем занимался, что слушает, какие фильмы нравятся, где учился… И именно сейчас хотелось обо всем его расспросить, но слова куда-то исчезли, испарились вместе с каплями воды на его коже после душа. Андрей слегка наклонился, переманивая мой гуляющий взгляд на свои горящие глаза, а после, прикрыв их, наклонился ближе к моему левому виску и стал тереться об него щекой, словно ласковый кот. А внутри меня что-то колыхнулось и перевернулось, будто кот этот скинул это «что-то» со стола. Затем Андрей медленно переместился к правому виску — и повторил то же самое. Он выбрал отдать свою нежность именно мне, почему-то выбрал именно меня и сейчас словно делился сокровенным — тоже слабостью, и я его прекрасно понимал. Осторожно стянув очки, я чуть повернулся навстречу Андрею и поймал его, целуя в губы. Он сразу ответил тем же, больше ничем меня не касаясь, не прижимая, не притягивая за шею. Все внимание на нескольких сантиметрах, которые стали общими, делились на двоих и принадлежали только двоим. Порой, когда мы отрывались друг от друга, я ловил его прикрытый ресницами взгляд и возвращался обратно, вновь продолжая дышать почти в унисон. По телу растеклась горячая волна и задержалась там, откуда просто так ей не уйти. Задыхаясь, я отстранился от Андрея и стал сам тереться виском о его щеку, не соображая — мы как два кота или как кот и хозяин? А если второе — то кто из нас кто? Видимо, тоже по очереди. Вспомнив ночь, я потянулся к шее Андрея и поцеловал ее один раз, затем второй, третий… отчего он заглушил свой полустон, вскружив этим голову, и на этот раз остановился уже я, уткнувшись лбом в его плечо. Только после — Андрей протянул руку к моей голове и, зарывшись в волосах пальцами, слегка прижал, поглаживая ими. — Больше глаз не нашел, — сказал я тихо спустя время. — А больше и нет, — хмыкнул Андрей, убирая руку. — А я знал, — оторвавшись от его плеча, взглянул в серые глаза. — А я знал, что ты знал, — улыбнулся Андрей и снова слегка боднул мой лоб своим. Закусив губу, я покачал головой. Андрей же, немного помолчав, прошептал: — Спасибо, что ночью был рядом. — Рад, что тебе получше, — тихо сказал ему я и, немного замявшись, надел очки обратно. Вздохнув, показал ему свои руки: — Поможешь снять? Хочу душ принять. — Могу помочь и душ принять, — Андрей вздернул бровь. — Да иди ты, — слегка толкнул его ладонью в плечо. — Пойдем, — он усмехнулся и кивнул в сторону моей кровати. Я прошел, сел на нее, а Андрей на корточки передо мной и, взяв мои руки, он спросил: — Сильно болит? — Я терпеливый, — ответил я. — Знаю, — он внимательно посмотрел на меня, а я немного загнался насчет того, почему он «знает», поэтому отвел глаза. Потому что видел и чувствовал мои шрамы? Он их имел в виду? Что он вообще насчет них думает? Стремно, что я мог выглядеть в его глазах слабаком, игрушкой для битья. Никогда не хотел, чтобы ко мне испытывали жалость. Но выбор сделали за меня — наградили тем, что только это и может вызвать. Но ведь вот-вот я думал о том, что, может быть, ему тоже приятно на меня смотреть, несмотря на… Ох… Я мысленно потряс головой. Андрей начал потихоньку развязывать бинты, хотя иногда это давалось довольно сложно — вечно что-то цеплялось или разлохмачивалось, а у него все еще был тремор. — М-м-м… — Я вспомнил, что у меня предстоит встреча, и, наверное, нужно бы его предупредить. — У меня скоро прогулка с Никитой. — Вы общаетесь? — спросил Андрей, не переставая разбираться с бинтами. — Как сказать… — Ох, трудно это, конечно, вслух говорить. Ведь я даже и не уверен насчет того, какое на самом деле у нас было общение, а тем более — сейчас. — Мы даже, вроде как, подружились. Не знаю. Наверное. У меня не было никогда друзей. — Вообще никогда? — Андрей мельком глянул на меня. — Может, и были, — я пожал плечами, а потом, немного подумав, добавил: — Но последние, кого я помню, это кот и три собаки. От своих же слов по телу пробежались мурашки. Одного друга — убили у меня на глазах, троих тоже уже наверняка нет в живых. Помню ли я кого-то из ребят со двора с того времени? Вроде как с кем-то гулял, играл, но дальше, видимо, дело не пошло. А потом я и вовсе замкнулся. — Ну и хорошо, что подружились с Никитой, — кивнул Андрей, почти размотав мою правую руку. — Я давно с ним не общался, — сказал он, а после нахмурился: — В принципе давно ни с кем нормально не общался. Его слова напомнили, что еще вот недавно Андрей постоянно отталкивал меня, прогонял, скрывался тут и никого к себе не подпускал, и страх, что это снова может произойти, внезапно накрыл меня. — Больше не пропадай, — на выдохе произнес я. — Хотя бы меня не… — Я тебя не брошу, — уверенно сказал Андрей, но я насчет этого уверен не был. Андрей порой может вести себя непредсказуемо и сам прекрасно это знает. А сейчас, когда мы открылись друг другу, его потеря будет ощущаться в разы тяжелее. — Так тебе комфортно с ним? — спросил Андрей, переходя к моей левой руке. — Что? — я не сразу врубился, о ком он, но потом вспомнил про разговор о Никите. — А, было да. Но сейчас… — Я прикусил губу, размышляя, как бы сказать кратко о том, что случилось. — В общем, он думал, что слухи — только слухи, — вздохнул я. — Но когда узнал, что нет… Я вспомнил, как тот молчал, когда надо было говорить, а когда говорил, то говорил то, что не нужно. И что мне предстоит снова в это окунуться — вот, буквально через час. — А сейчас он хочет извиниться? — Андрей снова на миг глянул на меня. — Да. Но мне не по себе. — Понимаю, — он закивал, после чего тихо сказал: — Но если он хочет извиниться, значит, ты ему небезразличен. — Это я уже понял, но это не отметает страх быть растоптанным. Но Андрей еще не закончил: — И даже если он чего-то не понимает, то готов принять тебя таким, какой ты есть. А это нечасто встречается. И тут я задумался: а Андрей вообще имел ли близкие отношения с парнями до меня? Наверное, да. Кажется, что он довольно уверен и его ничего не смущает. Не было похоже на то, что у него такое впервые. Это для меня все впервые, но я-то запущенный случай. А возможно, ему и девушки нравятся… Блин, еще одно неизвестное белое пятно на карте жизни Андрея. — А ты терял так друзей? — решил спросить, зная, что он поймет — как именно «так». — Да, и не только друзей, — Андрей размотал и левую руку. — Но те, кому я был важен, оставались рядом. Отложив бинты в сторону, он взял обе мои руки в свои и снова стал разглядывать их, иногда потихоньку поглаживая там, где не было синяков и ссадин. Если с друзьями я уже примерно понимаю, как могут обстоять дела и что в этот момент можно чувствовать, но вот как с родственниками… С близкими родственниками. Мне-то сейчас, если честно, все равно на то, что скажет мать, узнай она о нас. Я словно порвал связь, оборвал ниточки, за которые она дергала постоянно, и теперь учусь шевелиться сам, независимо от ее желаний. Это необычно, сложно, волнительно, но так необходимо. Однако у Андрея отношения с матерью совершенно иные. — М-м-м… А твоя мама?.. — Она знает, — Андрей все продолжал поглаживать мои пальцы, обходя болезненные участки, словно сапер — мины. — И отец, — коротко добавил, а после закончил: — Но рядом осталась только мать, — и поднял на меня свой взгляд. Вот и он упомянул своего отца. Интересно, вряд ли бы отец ушел из семьи из-за предпочтений сына. Или смог бы из-за такого уйти? Прям бросить семью? Я не разбираюсь в отцах, у меня, судя по всему, опыт не из лучших, чтобы судить. А может, Любовь его выгнала. Возможно, были постоянные ссоры. Очевидно, Любовь не могла не встать на сторону Андрея. Она его очень любит. — Без тебя ей одиноко, — сказал я, а Андрей, поджав губы, опустил взгляд. — Её тем более не бросай. — Он слегка кивнул, почти незаметно, но мне уже и этого было достаточно. Все лучше, чем если бы Андрей вообще никак не отреагировал или отреагировал негативно. Но больше я не хотел давить на него и разворачивать дальше тему, тем более Андрей выглядел и так измученным. — Ладно, пойду в душ, — вздохнул я, и, когда Андрей отпустил мои руки, мы оба поднялись. — Давай, я пока отдохну, — Андрей подошел к своей кровати и сел, откладывая полотенце в сторону. Ощущение, что у него сил вообще ни на что толком не хватает. Но лучше так, чем взвинченность и перепады настроения. Возможно, из такого состояния выбраться в более-менее нормальное проще. Но сейчас я бы с удовольствием вместо Никиты погулял бы именно с Андреем. Однако даже если бы он мог, то не пошел бы — потому что все еще моросил дождь. Скорее бы уже он перестал идти, пусть лучше снег выпадет, его Андрей любит. Оставив очки на тумбочке, я двинулся в сторону душа, но притормозил. Андрей все еще не надел футболку, а я был полностью упакован сверху донизу. Конечно, ходить так же, как и он, без футболки я ни за что сейчас не смогу. Если вообще когда-либо смогу… Но что, если ему и правда приятно смотреть на меня, невзирая на мои изъяны? Без жалости. Я ведь могу хотя бы при нем ходить без кофты? Да, я могу. Могу не прятаться, как делаю это обычно. С ним могу быть более открытым. Да. Показать, что ему я доверяю… Вздохнув, я вернулся к своей кровати и, кряхтя, стянул с себя кофту, после повесив ее на дужку. Бросил взгляд на Андрея: без очков я его плохо видел, не видел, как он смотрит на меня, но даже так я чувствовал, как он касается моей кожи на расстоянии, нежно гладит ее, вызывая у меня мурашки просто от осознания этого. Пожевав губу, я все же направился в душ, улыбаясь и закатывая по пути глаза из-за слов, прозвучавших мне вслед: — Надо будет потереть спинку — зови.

***

Стоя в коридоре у выхода из отделения, я ждал, когда подойдет Никита. Отсчитывал секунды, иногда еще и считал чьи-то шаги, ведь мимо меня постоянно кто-то проходил, кто-то что-то говорил — не мне, но иногда про меня. В итоге я не выдержал и выбрался на улицу. Несмотря на моросящий дождь и легкий ветерок, было довольно тепло. Я вышел из-под козырька и сбросил назад капюшон. Сегодня пришлось снова цеплять линзы, что добавляло очередной геморрой в моей будничной борьбе с неудобствами из-за перевязанных рук. На этот раз мне их обмотали так основательно, что я даже кончиков пальцев не видел. Вот нафига так? Дверь запиликала и открылась, а я только повернулся, чтобы посмотреть, не Никита ли, как почувствовал удар в грудь и врезался спиной в перила. — Че, цыпа, оставили тебя одну? — сказал тот самый Вадим, сделав ко мне шаг, я вжался в перила еще сильнее. Именно он меня и толкнул, и в груди теперь жгло. Он достал из кармана своей синей куртки мятую пачку сигарет. Рядом с Вадимом стоял еще парень — в кожанке. Вроде, один из их троицы. Но сейчас их было двое. — Ай-ай-ай. Небезопасно, — покачал тот головой и, тоже шагнув ко мне, взял предлагаемую Вадимом сигарету. — А если с тобой вдруг что-то случится? — И после оба закурили. Дождь стекал струйками по прилипшим ко лбу волосам, хотелось зачесать их назад, но я не мог двигаться — просто замер и все. И дышал — глубоко и часто, что очень раздражало, ведь слышал это не только я. Вадим сделал глубокую затяжку и, наклонившись ко мне, выдохнул мне в лицо слова: — Думаю, кто-то очень разозлится, да, цыпа? Мне хотелось взглянуть этому придурку в глаза — чтобы запомнить, как они выглядят, чтобы понимать, как выглядят глаза у таких людей, и чтобы показать, что я не слабак и стою́ не то что на их уровне, а, надеюсь, даже выше. Потому что на их уровне мне находиться противно. — Я вам не цыпа, — процедил я сквозь зубы, которые сжал, лишь бы не стучали друг о друга, и посмотрел на губы Вадима. Ухмыльнувшись, тот выпрямился: — У петушары только цыпа и может быть, — сказал ехидно, а я переместил взгляд на красные уши, слегка прикрытые темными волосами. — А судя по тебе, ебут именно тебя. Сердце чуть ли не затрещало — настолько стало быстро стучать, но я продолжил перемещать взгляд дальше — до чужих густых бровей. — Как тебе больше нравится, — подал голос второй парень, — в рот или в жопу? Меня всего уже трясло, но я, приобняв себя, словно сам себе поддержка, посмотрел на переносицу Вадима. Свет становился слишком ярким, грязные слова парней — слишком громкими, что казалось, их слышали все в округе. — А вдруг одновременно? — довольно сказал Вадим, на что тот парень присвистнул. А вот и глаза — надменные, карие, выискивающие слабые места. — А вас, смотрю, это заводит, — сказал я, почему-то улыбнувшись — нервно и ненадолго, но этого хватило, чтобы взгляд Вадима стал похожим на взгляд Льва не в самом его лучшем настроении. — Че сказал, пидрила? — Вадим одним движением отбросил окурок в кусты и, схватив меня за волосы, дернул к себе. — Мало тебе рук, так еще и зубы выбить нужно? — Сосать будет удобнее, — добавил второй. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы снова не запиликала дверь. Мои волосы рывком выпустили из хватки, и я, цепляясь за перила, осел на корточки, слыша слова Вадима, уходящего вместе со своим приятелем: — До встречи, цыпа… — Женя! — ко мне быстро подсел Никита, а я все еще в прострации какой-то был. — Что случилось? Я сделал это… Я посмотрел Вадиму в глаза, я ответил… И я остался жив и даже невредим. Волосы не в счет, Лев и похлеще выходки вытворял, им до него еще далеко. Надеюсь… А если они хуже? Они ведь специально пытаются сделать так, чтобы вывести из себя Андрея, они это практически прямо сказали. Черт… Не сразу, но я почувствовал, как меня тормошат, и я вернулся обратно на землю. — Да все нормально, — отмахнувшись от Никиты, сказал я, и стал потихоньку подниматься, держась за перила, а то ноги были ватными. Бинты снова намокли. Никита же подскочил и стал оглядываться на уходящих вдали по широкой дороге парней. — Они тебе что-то сделали? — повернулся обратно ко мне. Брови — сведены, взгляд — недовольный. — Я не сразу понял, что произошло, — нервно засунул руки в карманы. — Да я и сейчас-то не очень понял, что… — Забей, — вздохнул я, подставляя лицо мелкому дождю, чтобы немного прийти в себя. — Что значит «забей»? Они тебе угрожали? — Тебя это не касается, — я строго посмотрел на него. Сказал это не потому, что сейчас Никита меня раздражал или еще что. Во-первых, это реально касается только меня и Андрея. Во-вторых, ему точно нельзя лезть в какие-либо разборки с его-то эпилепсией. Но тот явно не собирался заминать тему. — Если докапываются до моего друга, то еще как касается, — возмутился Никита, скрестив руки на груди. Вспомнился разговор про телохранителя. — А я твой друг? — сглотнул я. На что тот, поджав губы, на секунду опустил взгляд и только после посмотрел на меня уже спокойно и немного грустно, отчего мне вмиг стало тоскливо. — Надеюсь, что еще да, — тихо сказал он. — Пойдем, ты весь трясешься, — Никита потянул к моему локтю руку, а я почувствовал, что и правда стал дрожать еще сильнее. Его забота, которую он дарил раньше, проявилась и сейчас, а мне, оказывается, ее так не хватало. — Не трогай, — отпихнул его, когда он уже подхватил меня за руку при первом моем неуверенном шаге. Даже не из-за того, что я не хотел обжечься физически, а потому что боялся обжечься морально — опять. Ведь все еще не знал, как в итоге пройдет наша встреча. — Прости. Забыл, — он почесал макушку и двинулся за мной, пока я спускался по лестнице. Я пошатнулся и чуть не упал, когда коснулся земли, на что Никита вздохнул и поманил меня за собой в сторону старой беседки, наверняка понимая, что прямо сейчас на пешую прогулку я не способен: — Давай хотя бы туда. До беседки мы шли молча. Когда добрались до нее, я сел снова на пошатывающуюся лавку, как и обычно сидел, болтая с Любовью. Мое состояние напомнило нашу с ней первую встречу, когда я был немного в шоке, весь мокрый и стучащий зубами. Захотелось горячий чай… Как там его? Да Хун Пао. Никита сел напротив, где сидела Любовь. Он немного мялся, а я пытался успокоиться и вспоминал слова двух людей, которые хоть что-то говорили, на мой взгляд, толковое про взаимоотношения. Евгений Викторович на последнем сеансе сказал, что при разговоре «на равных» нужно попробовать не только донести свои чувства и опасения, но и выслушать чужие. Тогда, возможно, получится прийти к чему-то конструктивному. А Андрей сегодня пояснил, что, раз Никита хочет извиниться, значит, он уже готов принять меня таким, какой я есть, даже если чего-то не понимает. И я решил начать с того, чтобы послушать, что думает и чувствует именно Никита, а там уже по ходу дела разобраться. Все же моего опыта общения с людьми еще недостаточно. До пятерки еще далековато, но, возможно, четыре с плюсом поставить можно. Хотя не уверен. — Ты хотел поговорить, — вздохнул я, понимая, что Никита не может решиться. — Говори. — А самому хотелось как-то отвлечься от предыдущей стычки, заземлиться, сосредоточиться, чтобы внимательно слушать и адекватно мыслить. Чтобы не выглядеть странным из-за своей отстраненности, которую я сам же и ощущал. Даже свет все еще немного слепил, несмотря на мрачную погоду, а моросящий дождь слишком громко шумел, как помехи радио. Покажи себя нормальным, адекватным, ведь все от тебя отвернутся, нельзя быть странным, нельзя… а иначе… В итоге я сосредоточился на полупрогнивших досках на полу, считая, сколько приходится штук на всю площадь беседки, и пытаясь расслабиться. Ничего пока не могу сделать со счетом… — Короче, — Никита нервно снял резиновые перчатки, сложил в карман, достал новые и стал менять старые на них. Собрались, блин, два ОКР-щика. — Мне жаль, что я так тупо себя повел. Дважды, — тихо сказал он, а потом начал тараторить: — Просто когда ты мне сказал, что, ну, между вами что-то есть, я реально впал в ступор. Даже не знаю, я ж вообще ниче не знаю про это. Оно всегда где-то там, а тут вот прям рядом. Эти еще дерьмо всякое несли. А когда ты признался, первая мысль была — неужели вы такие, как они говорят… Но у меня в голове не стыковались их слова с вами. И я тупо загрузился тогда и ниче не мог сказать… В-о-от… И он замолчал. Мне нужно сейчас что-то сказать? Или дальше слушать? Я досчитал до четырнадцати дощечек и решил немного поделиться тем, что сам в тот момент думал и чувствовал: — М-м-м… — мой взгляд продолжал блуждать по полу беседки, но уже ничего не считая. — Тогда я слишком остро все воспринял, потому что был очень тяжелый день. Можно сказать, в один момент все изменилось, а я и так был не в лучшем состоянии… В то время меня доставал Лев по ночам, изводили видения, прогонял Андрей, а еще сказали про нас при кучке людей то, что выбило меня из колеи… — С лечением что-то не так? — вытащил меня из воспоминаний Никита. — Или почему? Я сглотнул: — Не могу рассказать, почему. — То, что я нуждался в чьей-то поддержке, признаваться не хотелось. По крайней мере, открыто точно. Я пожевал губу, пожевал и решил сказать так: — Но два важных мне человека отстранились. — А потом сам себе закивал: — Да, поэтому мне было сложно, и я ушел. — Два? Важных? — Да, — я посмотрел на Никиту исподлобья. — И ты был в их числе. — Сейчас, наверное, уже нет, — а вот он, пробормотав, опустил взгляд. Если бы он не был для меня важен, я бы не согласился на разговор и тем более не сидел бы и так не волновался. — Сейчас тоже, — сказал ему. Он встрепенулся и посмотрел на меня уже каким-то удивленным, что ли, взглядом и слегка ожившим. — Прости, — вздохнул он. — В прошлый раз я сказал очень грубо, не знаю, не сразу понял. Точнее, я понял буквально спустя секунду, а ты уже исчез, а я бы все равно не знал, как выкрутиться, и мог наговорить еще больше херни, поэтому вот решил погуглить. — Почесал макушку. — Ну, как оно че… Теперь понял, как правильно нужно было сказать. Ну, узнал всякое и слова новые, все такое. Я вспомнил, как сам полез в интернет, чтобы разобраться, и стал понимать Никиту чуть больше. — И что же в итоге ты имел в виду? — спросил все же немного с опаской. Страх услышать что-то, что может нанести третью царапину, все еще не пропал. — Эм… Типа… Блин, вот до сих пор страшно не так объяснить, — досадно простонал Никита. — Давай, как уж можешь, — тяжело вздохнул я. Меня уже очень вымотали стычка и разговор, но я держался, потому что второе мне было нужно самому. Но свет уже стал спокойнее, а звуки дождя — тише. И зубы не стучали друг о друга. Собравшись, Никита стал тихо говорить, будто с осторожностью подбирая каждое слово: — Ну, по идее принято, что парень там и девушка, вот это вот все, — пожал плечами. — А как остальное назвать правильно, не знал. И вот выпалил не то… Как сказать, для меня первое — нормальное явление, то есть обычное, я ж не сталкивался с другим никогда. И не подумав, выразился, как идиот. — Потом, облизнув губы, продолжил: — В общем, я не считаю, что это ненормально. — Посмотрел на меня внимательно: — Необычно, но если тебе… — Запнулся. — То есть вам это ок, то мне пофиг. Господи, как-то так, — снова простонал. — Мне правда жаль, я хз, как еще объяснить. — Я еще раз прокрутил в голове, что он сказал, и, вроде как, все понял. — Может, что-то скажешь? — с надеждой спросил Никита. — А то я аж вспотел, — и снова снял перчатки, потряс руками и стал надевать новые. Когда мы с Никитой стали вновь разговаривать, я понял, что с ним мне и правда легче чем-то делиться, чем, наверное, даже с Андреем. В чем-то. То есть, порой я очень боюсь сказать или спросить у Андрея какие-либо вещи, либо крайне смущаюсь, да и он многое читает во мне сам, в моих движениях, интонации, глазах. Я с ним откровенен, но именно говорить ртом — иногда не решаюсь, хотя и очень хочется. Наверное, всему свое время. Но с Никитой я изначально стал открываться именно благодаря разговорам. Только с ним я не боялся препираться и не шибко подбирать слова. И сейчас я почувствовал, что снова стал говорить с ним через открытую дверь. — Сначала я сам считал себя ненормальным, — решил поделиться я. — Когда начал что-то… ох… что-то блин чувствовать, — про это особенно нервно говорить, и я не мог в это время смотреть в глаза. Просто уставился на свои перевязанные руки, которые болели и чуток отрезвляли этим. — Так что я тоже был дуб дубом, — дернул плечом. — Блин, жесть. Я б с ума сошел, если честно, — произнес Никита, а я на это лишь фыркнул. — А я просто потом полез гуглить, как и ты, — сказал. — А когда почитал, то практически сразу принял. Узнал, что такое бывает, значит ок. — Эм… А как, ну, ты понял вообще, что это взаимно? Я не представляю, тут с девками-то хрен разберешься. — М-м-м… — Чувствовал я себя настолько неловко, насколько только можно. Снова нервно пожевав губу, я все же ответил: — Нелегко было. Понять. Ты знаешь, что мне все взаимоотношения сложновато даются, — немного закатил глаза. — Ну, по крайней мере, сейчас ты хотя бы разговариваешь и, что пипец необычно, даже делишься таким, — усмехнулся Никита, и я немного улыбнулся. — Честно, я думал, что ты снова будешь односложно отвечать, пошлешь меня куда подальше, и я потом опять буду плакать в подушку. — Я посмотрел на него, нахмурившись. — Насчет последнего шучу, если что. — А, ладно, понял. — Но мне правда было бы еще паршивей. Ты сможешь меня простить? «Ты сможешь меня простить?» — спросил меня Андрей перед тем, как мы помирились. Тогда я простил его еще до этих слов. Сейчас же — то же самое. Я уже простил Никиту раньше, чем он их произнес. — Ты же мой друг, — глянул на него, и тот тоже смотрел на меня. — Близкий. И на самом деле рад, что ты принял меня таким, какой я. — Затем немного задумался и добавил: — Если бы не Андрей, возможно, я бы не смог вот так поговорить. Так что, да… — покивал я. — Да. — Фух, блин, — облегченно выдохнул Никита и разулыбался. — Если б можно было, я б тебя обнял, е мое. — Боже, а друзья так делают? — удивился я. — Да пофиг уже, я так извелся, что уже все можно, — тот махнул рукой. — Дурак, — ухмыльнувшись, я покачал головой. — Да знаю, — хмыкнул Никита, и мы оба вздохнули, будто избавились от огромного груза на душе. Ну, по крайней мере, я, но и Никита, видимо, тоже. Но он, кажется, решил на этом не останавливаться: — А ты, это… с Андреем теперь в палате, что ли? — Да, — сказал я и показал руки: — Из-за этого. — Как так вышло вообще? — Никита скривился, глядя на них. — Тоже не могу рассказать. — Специально, поди, чтобы к нему в палату переехать, — он нагло ухмыльнулся, и захотелось размазать его выражение лица, чтобы ниче видно не было. — Я не настолько отчаянный, — посмотрел на него, надеюсь, прожигающим взглядом. — Да ладно, я угораю, — махнув рукой, он довольно откинулся назад. — Соскучился по тому, чтобы тебя помучить. — Я сейчас отменю прощение, — пригрозил ему, — и еще немного поскучаешь. — Все-все, рот на замок, — Никита показал жестом, словно рот закрывает. — Не верю. — Ну, я буду стараться. Наверное, — он пожал плечами, а потом напрягся и скрестил руки на груди: — Но вот насчет этих кентов я все же спрошу. Че они хотят от тебя? — кивнул. Вот же настырный. — Сначала мне нужно это с Андреем все обсудить. Извини, тебя я втягивать не хочу. — Слушай, я не слабак какой-то, — возмутился Никита с ноткой обиды в голосе. — Да, у меня эпилепсия, но не нужно с меня пылинки сдувать. — Если помощь понадобится, я тебе скажу. А пока — просто не лезь, — отрезал я. — Иногда хочется тебя придушить, — нахмурившись, проворчал Никита. — И ты меня тоже иногда бесишь, — сощурился я. А после мы оба усмехнулись и остались еще на какое-то время поторчать в беседке, помаленьку болтая ни о чем и обо всем.

***

На тихом часу я наконец собрался раскладывать свои вещи. Андрей достал все пакеты из шкафа и теперь небрежно вытаскивал все оттуда на мою кровать. Так небрежно, что я отошел от этого безобразия к окну и смотрел на стекающие по нему капли, на тучи, на деревья, да на все что угодно, главное не туда. То, что Андрей скоро будет спать под капельницей, только мне на руку — не буду палиться. Да, я все еще боялся показывать свою основную болезнь. Даже не знаю уже, какая именно из всех причин не давала мне признаться и просто рассказать, открыться в этом плане. Их несколько, и они все для меня очень важны. Во-первых, я до сих пор не знаю всех триггеров Андрея, и повторять что-то, что его раздражает, не хочу. Лучше под предлогом свалю и не сделаю при нем, чем он будет думать, что доставляет мне неудобства, потому что я из-за него сваливаю. Во-вторых, я всегда стремался своей болезни. Она слишком палевная, слишком суетливая, слишком надоедливая, слишком… Слишком. Не хочу, чтобы на меня смотрели и жалели еще и по этому поводу. Не хочу этим привлекать внимание. В-третьих, я уже говорил ему про видения. И я не врал. А если вдруг они мне снова придут, или я опять что-то вспомню… то смогу хоть как-то оправдать свое состояние и объясниться, что, мол, я кое-что видел. А с ОКР так не сработает. А прибавлять к ОКР еще и видения — ну уж нет. Конечно, я понимаю, что Андрей сам нон-стоп ходячий комок симптомов. Мне уже даже известна его основная болезнь. И, наверное, его напрягает, что он постоянно в нервном состоянии передо мной. Но еще и своим состоянием его напрягать я не хочу. По крайней мере, возможно, ему скоро станет лучше, а там уже и поговорим. Но пока — пусть будет так, как есть. Сначала я испугался, что в понедельник все равно будет обход, и он все узнает, но потом вспомнил, что в понедельник у меня еще и ЭСТ, значит, я буду в невменозе, и меня точно никто трогать не станет — бесполезно. А пока до понедельника осталось дожить без лишних приключений. — Может, тебе все же помочь с этим? — спросил Андрей. — Нет! — на миг повернувшись, ответил я слишком громко, потом добавил потише: — Нет. Я сам, — и уставился на гнезда, то там, то тут покрывающие деревья. Гнезд, кстати, было десять, и меня это покоробило. — Ты нервничаешь, — заметил Андрей. Такое сложно не заметить, особенно ему. — Все еще после разговора с Никитой? Вроде же хорошо прошло. — Нет. В смысле, да, хорошо, но нет, не из-за этого, — запинаясь, ответил я. Боже… Может, опять в душ пойти? И мыться там до посинения, пока Андрей не уснет уже. Нет, это тоже будет странно, если я постоянно буду там ошиваться, чуть что… — Жень? — Андрей подошел ближе и встал прямо за моей спиной. — М-м-м? А он глубоко вздохнул: — Я устал, — и повис на мне, обвивая руками мою шею. — Ты тяжелый, — прокряхтел я. Мои колени начали подкашиваться. — Ничего, вчера ты меня довел до кровати. Неси и сейчас. — Да я даже стоять не могу, — пошатнулся я вместе с ним, а Андрей усмехнулся прямо мне в ухо. — Тогда сядь, — и как специально еще больше расслабился. — Куда? — Сюда, — прижав к себе, Андрей развернулся вместе со мной, после чего сполз вниз по стенке рядом с окном. Точнее, мы практически упали на пол, и я почти лежал на Андрее, будто развалившись в кресле, а по обе стороны от меня были его согнутые в коленях ноги, словно подлокотники. — Вот так уже лучше, — произнес он куда-то мне в макушку. Мне стало неловко от такой позы. — И что это было? — не понял я, пытаясь сесть поудобнее, а Андрей приобнял меня, подтянув к себе и уткнувшись носом мне в шею. — Я же говорю, устал, — пробормотал он в нее, и теперь его горячее дыхание вызвало мурашки по моей коже. — Моросит дождь, — продолжил он. — Ты далеко. Сейчас близко. Мне хорошо, — подытожил, и я улыбнулся. Отсюда кровать Андрея перегораживала вид на мою, и я смог немного расслабиться. Даже тихо вздохнул с облегчением. Слова Андрея грели не только физически, но и душевно. До сих пор было необычно, что мы вот так вот можем близко общаться, касаться друг друга, просто проводить время вместе. В такие моменты я чувствую, что и правда живу. Я важен человеку, который важен мне. Ему со мной хорошо — и в груди от этого словно что-то расцветает, там, где раньше были одни ветки с колючками. Я не чувствую себя бесполезной пустышкой, просто оболочкой. Словно стал наполняться каким-то смыслом. Страшно потерять… — И мне хорошо, — сказал я тихо, на что Андрей сжал меня еще чуть сильнее. — Ты вкусно пахнешь, — он глубоко вдохнул, не отрываясь от моей шеи. Три слова — и он озвучил мои постоянные мысли про его же собственный особенный запах. А ему, оказывается, нравится мой. — Чем? — Не знаю… Просто вкусно. Андрей говорил так сонно, будто сейчас уснет. Хотя, если честно, я и сам бы вот так уснул. Даже опрокинул немного голову назад, на плечо Андрея, прикрыв глаза. Скоро должны звать на таблетки, Андрею еще принесут капельницу — и наш момент хотелось растянуть на подольше. Никогда бы не подумал, что сидеть на полу в психушке может быть так приятно. Но было бы еще приятнее сидеть где-нибудь в другом месте, вне этих стен, желательно, чуть-чуть здоровее и свободнее. И если я изо всех сил стремлюсь поправиться, как-то вытащить себя из кокона, то вот насчет Андрея не уверен. Он слишком погряз в своих страхах и будто сам себе не дает возможности выкарабкаться. Если с биполяркой понятно, что она с ним навсегда, но стабилизировать состояние можно. То вот с чувством вины — дело другое. Я не знаю, предлагали ли ему ходить к психологу, но почему-то мне кажется, что да — но Андрей наверняка отказывался. Как и раньше с ЭСТ. Он словно не может позволить себе простить себя. И никого не подпускает к своей боли, лелея ее за пазухой. Но если ничего в нем не изменится, то он не выберется из порочного круга никогда. От этой мысли у меня даже в области сердца заныло, но сказать Андрею прямо в лоб — нельзя. Уверен, что мы с ним еще поговорим и обо мне, и о нем, но нам обоим нужно время. Однако и сейчас я могу передать ему общий смысл, практически ничего не говоря. Оторвав голову от плеча Андрея, я уставился на свои руки и начал ковыряться в обновленных бинтах, ниточку за ниточкой. — Андрей? — тихо позвал его. — Да? — Ты же знаешь, что нам нужно отсюда выбираться? — С пола? — Из больницы. Андрей слегка напрягся, но спросил с усмешкой: — Предлагаешь сбежать? — Нет, я не про побег, — я оставил бинты в покое. Он немного помедлил с ответом, но все же прошептал: — Знаю… И мы оба замолчали. Я все еще чувствовал его напряжение, отчего напрягся и сам. Да и вообще казалось, будто все испортил, но совсем ничего не сказать не мог. Однако подумал, почему бы не использовать шанс, пока мы сейчас на этой теме, и не вдохновить Андрея. — М-м-м… Когда выйдем, хочу сходить с тобой в лес по-настоящему, — покивал сам себе. На что Андрей моментально расслабился. — А если потеряемся? — хмыкнув, он отпрянул от моей шеи, и мы покосились друг на друга. — Эм… — И правда, про это я не подумал. — Я изучу перед походом информацию, посмотрю видосы, так что выберемся, — успокоил его. — Я в тебе не сомневаюсь, — улыбнулся Андрей до ямочек. — Ты явно будешь мозгом операции. — Да, — кивнул я, — а ты будешь силой. — Затем я поерзал на месте и, выскользнув из его рук, немного развернулся к нему: — Тебе все самое тяжелое, а я — налегке, — тоже улыбнулся. — С картой и компасом. — Договорились, — а он зачесал мне за ухо выбившуюся прядь. — И фотоаппарат возьми, — добавил я. — Обязательно, — погладил меня по щеке. — Мне нужно минимум сто фотографий с тобой, — сощурился. Я сделал вид, будто задумался, и сказал: — Маловато. Андрей потянулся ко мне, глядя в глаза: — А я их как обои распечатаю, — тихо сказал, приближаясь, — и в нашу комнату на стены повешу, — посмотрел на губы. — Тогда ладно… — выдохнул я, когда мы уже начали целоваться. И пусть мы все еще сидели на полу в психушке, я чувствовал, как мы стали на маленький шаг ближе к тому миру, который пока что только у нас в голове.

***

Закончил я раскладывать свои вещи как раз под конец тихого часа. Приходилось постоянно оглядываться, не проснулся ли Андрей. Я дергался при каждом шорохе, когда он переворачивался, и дергался при каждом собственном шорохе, если что-то вываливалось из моих неуклюжих рук. А оно вываливалось с завидной периодичностью, и со временем я даже начинал тихо ругаться, почти материться, и от этого тоже дергался, потому что иногда выходило не очень-то и тихо. Но что больше всего меня выбесило — это тумбочка. Ее дверца скрипела, как лошадиная повозка, поэтому я в нее вообще ничего не положил, поскольку стоило мне открыть, как она начинала звонко шататься в разные стороны, одновременно расшатывая мои не самые крепкие нервы. Хорошо, что вещей у меня не особо-то и много, и выделенных трех полочек в шкафу было более чем достаточно. Ну хоть резиночку нашел, которую тогда с меня снял Андрей… Когда в коридоре послышались голоса, я решил, что пора забирать телефон. Нужно сделать заказ, Андрей как раз наверняка скоро проснется, и мы вместе глянем, кому что надо. Если я еще питался хотя бы несчастным йогуртом, то Андрей, походу, вообще несколько дней ничего не ел. Когда-то он меня ругал, теперь в пору мне говорить ему, что он «сдурел». Но сначала… После всей этой вакханалии с раскладкой вещей я чувствовал, как на лице, на губах и, наверное, даже на волосах осела пыль. Если с волосами я еще как-то мог потерпеть до душа, то остальное — нужно было срочно отмыть. Важные дела я сделал, шум мне уже не страшен. Я расковырял зубами бинты, освободился от них и, врубив холодную воду, стал намываться, как только позволяли мне мои больные руки. Так хотелось нормально пошевелить пальцами, сжать-разжать кулак, но пока еще было слишком больно. Даже под холодной водой. Я не без труда нацепил резиночку на запястье, решив, что надевать буду ее только по особым случаям. После, прилизав непослушные пряди, пошел к выходу и, еще раз взглянув на спящего Андрея, вынырнул из палаты в коридор. У большого стола я заметил Илью, одетого в болотного цвета куртку. Он переминался с ноги на ногу, разглядывая лежащие — уверен, давно отключенные от сети — телефоны. Видимо, ему разрешили выходить на улицу, но мне не сразу пришло в голову, что идти-то он наверняка собирается не один, а подумал я об этом только тогда, когда заметил выходящего из своей палаты — судя по выражению лица — Руслана, тоже в куртке. И нет, сейчас оно не было безэмоциональным. Пока он тоже меня не заметил, на нем красовалась легкая улыбка и довольно дружелюбный взгляд, устремленный на Илью. В итоге притормозил я даже не из-за того, что в принципе увидел Руслана, а из-за удивления, каким я его увидел. Еще более живым я его помню только, когда он с щенками играл. Да, я уверен, что играл с ними явно не Лев. Но стоило сейчас Руслану заметить меня — все, морда кирпичом. В итоге мы подошли к Илье с обеих сторон, а он, встрепенувшись, сначала посмотрел на меня, потом на Руслана, потом опять на меня — будто не знал, с кем поздороваться первым. И почему-то мне показалось, что эта заминка Руслану не очень понравилась. Во мне вдруг проснулось какое-то внутреннее чутье, о котором я, оказывается, не догадывался, и я почувствовал себя в этой ситуации лишним… — Прив-е-ет, — протянул Илья сначала глядя на Руслана, потом на меня, и мне стало даже чуть легче, что именно в таком порядке. Не знаю, мне-то абсолютно все равно на это, а вот для Руслана, кажется, что нет. — Здарова, — Руслан пожал ему руку, а я просто кивнул и потянулся за своим телефоном. Свободными руками взять его и зарядку было полегче, хоть пальцы почти и не разгибались, а напрягать их неприятно. — А мне вот гулять ра-азрешили, прикинь. Но только с сопровождением, — сказал Илья мне, — будто я в одного пойду. — Поздравляю, — я посмотрел на него. Забавно видеть, как его удручающее состояние менялось со временем, и теперь ему даже на улицу уже можно идти. — Ужа-асно выглядит, — Илья кивнул на мои руки, и я их спрятал в передний карман кофты вместе с телефоном и зарядкой. — Скоро пройдет, — дернул я плечом и переместил взгляд на Руслана. — Как в новой палате? Хорошо спится? — спросил он, наклонив голову на бок. А я не понял, что именно он имел в виду. То, что меня теперь не доканывает Лев, или то, что я теперь не один… Вспомнилась эта ночь, когда мы были с Андреем очень близки, и пульс сразу же участился, ведь Руслан, возможно, про близость и имел в виду. Жутко неловко. Надеюсь, он все же про первое говорил, но щеки все-таки на всякий случай обдало жаром, и я на пару секунд опустил голову, после чего глянул на Руслана исподлобья: — Не так травмоопасно, — затем выпрямился и выдавил из себя улыбку. — А ночные таблетки мне отменили, так что спится пока не очень. — Да? — Руслан вздернул брови, а после тоже улыбнулся: — А мне наоборот — подобрали и оставили. Теперь буду на них. Черт. Последние таблетки, под которые я тогда уснул, теперь Руслан и «принимает». Сейчас он врачу наверняка заливает, что ему становится лучше с ними. А если мои догадки верны, то ему необходимо определенное минимальное количество, чтобы сотворить затеянное. — М-м-м… И как долго тебе их принимать? — спросил его. А тот типа задумался: — Хм… Пока болезнь не уйдет, — развел руками, после скрестил их на груди и серьезно добавил: — Полностью. Пульс участился еще быстрее. Сглотнув, я сказал: — Окончательно и бесповоротно, я так понимаю? — Правильно понимаешь, — тот сощурился, и мы оба замолчали, сверля друг друга глазами, пока не подал голос Илья. — Я вам не меша-аю? — усмехнулся он. — Думал, вы не особо общаетесь. — Соседи, что сказать. Близкие, — произнес Руслан и только тогда отлепил от меня глаза. — Пойдем? — обратился к Илье. — А ты не хочешь с нами? — а Илья обратился ко мне. — Нет, идите, как-нибудь потом. — Окей, все — впере-ед! — положив руку на плечи Руслана, он заодно развернул его в сторону общего коридора, и они двинулись к выходу. А я стоял и смотрел им вслед. Мне не давали покоя слова Руслана. И ведь о том, что он замышляет, знаю только я. Даже Лев наверняка пока не догнал. И непонятно, что делать. Сказать врачам, так ведь не докажешь. Да и что я им скажу: «Знаете, Руслан хочет покончить с собой, прикиньте?». П-ф-ф… По идее, Льву бы можно было рассказать, а он бы там как-то с Русланом разобрался. Да только разборки у Льва — непредсказуемые. Фиг знает, что он еще может учудить. Но медлить тоже нельзя. Лев обычно прятал где-то заначки, а Руслан раньше их выкидывал, когда понял, зачем Льву таблетки. Зачем же — я пока не понял. Точнее, для кого именно они предназначались изначально. А сейчас для Льва, наверное, кажется, что они вдвоем стали заодно. Ну или еще что-то, один хрен заначка где-то должна быть. В голову пришла безумная идея. Я проследил за тем, как они в конце коридора обулись и вышли из отделения, а затем глянул на палату Льва-Руслана. Ноги сами меня развернули и понесли в ее сторону и остановили уже только у самой ее двери. Пульс вообще взлетел, как только я коснулся дверной ручки, однако, облизнув сухие губы, я все же зашел внутрь. Медленно подступала паника, но я, как мог, подавлял ее, мысленно от нее убегая. Как ни странно, палата встретила меня свежестью, словно Лев тут никогда не появлялся со своей вонью. Все выглядело так же, как и у нас с Андреем, только стояло симметрично. Две кровати — как напоминание, что Руслан тут жил не один. Словно так и надо. Словно не у Андрея был брат-близнец, а у Руслана: тоже не сказать, чтобы живой, но явно отличающийся от Руслана. Более грубый, резкий, безжалостный и чокнутый. Хотя… по идее чокнутый — как раз таки Руслан. Быстро подойдя к окну, я убедился, что он и Илья уже на улице. Они шли по широкой дороге, и второй активно жестикулировал, на что Руслан иногда даже посмеивался. М-да… Итак, зачем я здесь? Затем, чтобы отыскать тайник. Если найду, то смогу в любой момент лишить двоих жителей этой палаты того, что может испортить им жизнь. Точнее, меня больше волнует жизнь Руслана. Даже если бы Лев использовал таблетки против кого-то другого — жизнь Руслана бы изменилась не в лучшую сторону. Даже он сам тогда — в столовой — сказал, что боится, ему станет только хуже после выходки Льва. Сразу забирать таблетки нельзя, но и долго тянуть — тоже. Нужно как-то пообщаться ближе с Русланом, что ли. Как-то выпытать, что его тянет на такой отчаянный поступок. От чего Лев его хочет защитить. У Ильи еще поспрашивать. Короче, разберусь потом, что можно сделать, а пока надо аккуратно поискать. Я начал открывать закрывать тумбочки, шкаф, морщась проходиться по ним больными руками, пытаясь найти хоть что-то, похожее на тайник. Пакетик там, или коробочка, или в чем оно еще может быть. Не знаю, сколько прошло времени, но нигде ничего не было, уже каждый уголок обыскал. Долго оставаться тут нельзя, мало ли кто зайдет, да и Андрей может заметить пропажу в лице меня. Паника решила подкрадываться ко мне чуть быстрее. Покрутившись вокруг своей оси, я понял, что настолько запомнил, где что лежит, что уже казалось, мое зрение может тупо сканировать помещение. Но я не проверил еще одно место. Довольно банальное, но если Лев и Руслан сейчас типа заодно, то им и не нужно прятать слишком сложно. Я подошел к кровати, взял подушку и осмотрел ее. Сказать, что мне было противно ее трогать, — ничего не сказать. Чую, отмывать руки я буду очень долго. И желательно — в душе, чтобы не при Андрее. Одна подушка оказалась пуста, вторая — тоже. Сев на корточки, я через адскую боль приподнял матрас, под одним ничего не нашлось. Но когда я поднял другой, то передо мной кое-что лежало. И нет, это точно не тайник. Еле-еле дотянувшись, я подтолкнул к себе обычный блокнот с анимешным рисунком. Если это их, то, возможно, в нем я найду в принципе какую-то информацию о таблетках, может, о дозах или еще что-то важное по этому поводу, что туда мог записать Лев или Руслан. Открыв, сразу глянул на первую страницу и понял, что это не просто блокнот. Это дневник. В сердце гулко ёкнуло, вмиг стало жарко, и руки затряслись еще сильнее. Даже если бы я не хотел читать чужой дневник, то уже поздно. Во-первых, первую страницу я уже случайно прочел, написано там было немного. Во-вторых, мысль о том, что это неприлично, задвинулась мыслью о том, что это — необходимо. Это — шанс, который может спасти человека. Ну, или я себя просто оправдываю, плевать. Снова подойдя к окну, я стал искать на улице ребят, чтобы не пропустить, когда они будут возвращаться. Но их нигде не было видно, что нервировало больше всего. Я решил для начала быстро пробежаться глазами по написанному. Пока паника все еще была где-то позади меня. Первая страница: «Грабли, или как не сойти с ума Не думал, что снова начну вести дневник после предательства предыдущего. Хотя нет, он был ни при чем. Виноват только я. В жизни все циклично, может быть, я снова попал в водоворот, который засосет меня туда, откуда будет сложно выбраться. А может, и вовсе не выберусь. Но на этот раз я не буду называть имён и говорить запретные слова. Пусть они будут только в моей голове. Но все держать в себе невозможно». Вторая страница: «Причина номер один, или вечный огонь Они снова вместе. Спустя долгое время я только начал привыкать к новой жизни, а теперь словно опять стал тем самым мальчишкой, который жил в аду. Интересно, ад на самом деле существует? Если да, то я и после смерти туда попаду. Потому что в раю меня точно не примут». Третья страница: «Истерика, или плотина рухнула Все валится из рук. На парах ничего не понимаю. Мало сплю. Позвонил ему, но не знаю, зачем. Он спросил, что со мной, а я не мог ответить и тупо разревелся в трубку. Наверное, сегодня он ко мне подъедет. Все и правда повторяется, как и тогда. Прошло столько лет, а я, оказывается, не забыл, как это — плакать. Хорошо, что он понимающий и никогда меня не осуждал. Ни за серьгу в правом ухе, ни за то, как одеваюсь и с кем общаюсь. Но он не знал про меня самое ужасное. Лучше бы я и сам не знал». Четвертая страница: «Забота, или в семье не без урода Приехал, привез пива. Смотрели что-то. Не помню что. Потом он сходил за виски. Я напился и снова разревелся, жесть. Теперь мне плохо, но это «плохо» не перекрывает другое «плохо». А жаль. Спасибо ему, что хоть попытался. И как только он умудрился с утра еще и поесть приготовить? А самое главное — это и поесть. Меня до сих пор воротит от еды. Я точно не в него пошел». Пятая страница: «Телепорт, или пора бить тревогу Не помню, как вырубился. Вроде был в универе, и жутко заболела голова, сейчас оказался уже перед компом. Наверное, ночная бессонница дает о себе знать, и я уже сплю на ходу. Хорошо, что в моем организме предусмотрена функция «на автомате». Но то, что я искал информацию о конкретных таблетках, очень странно. Смутно помню, зачем это делал, но они явно не от головной боли. Передо мной страницы о нейролептиках. Психотропные. Может, и правда к психиатру пора?» Я еще раз глянул в окно, но увидел только пару-тройку черных зонтиков, Ильи и Руслана нигде не было. Однако я решил не рисковать — точнее, не так сильно — и быстро сфотографировать страницы на телефон, а потом уже прочесть у себя. Положив дневник на подоконник и достав дрожащими руками телефон, врубил камеру и стал фотать страницы с самого начала, но как только сфотографировал еще несколько после тех, что успел прочитать, поступил звонок. От неожиданности, я чуть не выронил его, а когда увидел, кто звонил, чуть не выронил еще раз. Мама. Паника вот-вот догонит и дотронется до моего плеча. Я сбросил, подбежал к той самой кровати и, снова подняв матрас, пихнул на свое место блокнот. Подойдя к двери, судорожно вздохнул и, приоткрыв ее и убедившись, что рядом никого, вылетел из чужой палаты. Завернув в пустой коридор с диваном, я потоптался на месте, потоптался и сел на него. Нога отбивала ритм по полу, словно отбойный молоток. Зачем мать звонила? Что-то случилось? Просто так она никогда не звонит. Только если что-то важное. А раз важное, нужно перезвонить. Да и в любом случае перезвонить. Да. Перезвонить. Нажав на звонок, стал слушать какую-то дурацкую мелодию вместо гудков. Она только больше нервировала, и песня еще сильнее путала мысли в голове. И вот, наконец, взяли трубку: — Евгений, привет, — прозвучало на другом проводе. — Привет, мама, — тихо поздоровался я. — Что ты хотела? А в ответ — тишина. Я подождал, подождал, даже отлепил от уха телефон, чтобы посмотреть, не сбросил ли случайно, но в итоге услышал отдаленное: — Все слова сразу забыла. И приблизил к уху обратно. — Тогда позвони, как вспомнишь, — сказал ей очевидное и собирался уже сбросить, но услышал: — Постой. — А затем снова тишина. Она издевается? Я решил еще подождать пару секунд. — Я боюсь… — прозвучало чуть слышно, будто и не мне. Она так уже делала, но я и тогда услышал, когда после получил пощечину. Но сейчас я ее уже не получу, разве что моральную. — Боишься чего? — не понял я. Она глубоко вздохнула, словно не могла решиться в чем-то признаться. Но в итоге выдала: — Я все сделала не так. И теперь тем более не знаю, как правильно. О чем она говорит, я сообразил сразу. Видимо, на этот раз она все же решила нормально поразмышлять над нашим разговором. Только вот к чему она в итоге пришла — не имею понятия. И на вопрос она так и не ответила. — Какая ты ужасная мать, мы уже выяснили, — съязвил я, нога все еще вбивала сваи в пол. — Что именно ты боишься? — Все очень сложно. Объяснить. — Уж попробуй, — сглотнул я и, прикрыв глаза, снова повторил волнующий меня вопрос: — Но сперва ответь, что ты боишься? Не знаю, почему мне это так нужно знать. Но кажется, что за этим ее «боюсь» кроется то, чего я сам боюсь услышать, но оно очень важное, иначе бы она не умалчивала. — Дай понять, как мне с тобой лучше разговаривать? — она продолжила игнорировать мой вопрос, и меня это уже до тряски бесило. — И я приеду, мы поговорим… — Объясни сначала, чего ты боишься, мама, — не выдержав, я повысил голос и оглянулся, нет ли никого рядом. Потом чуть тише договорил: — Тогда я пойму, что тебе ответить. — Боюсь потерять тебя, — все же сказала она и добавила: — Окончательно. — Кажется, пульс достиг какой-то планки, выше которой быть ему нельзя, потому что паника, которая кралась за мной, все же меня настигла. — Евгений? Я сбросил трубку, поднялся и пошел в палату. Сначала медленно, затем быстрее и уже практически добежав до нее, почувствовал, что начинаю задыхаться. Опять. Опять, опять, опять. Думал, меня уже такое не заденет, не вопьется когтями в сердце, не будет истерик, но как же я ошибался. «Боюсь потерять тебя». Близость, забота, ласка матери, проявление чего-то, напоминающее любовь. Нет, она не любит меня, она не может любить — так не любят, как любит она. Мне этого не нужно, она мне не нужна — мать мне не нужна. Она была нужна мне тогда, очень долго была нужна — сейчас я не хочу, чтобы она снова стала мне нужна. А потом опять бросила. Упираясь руками в дверь, я совершенно не чувствовал в них боли — только внутри, в груди словно все сдавило, сжало, не давая втянуть хоть небольшую порцию воздуха. С трудом собрав себя, я распахнул дверь и ввалился в палату — прямо на пол, после пытаясь подняться. Яркий свет ослеплял, шаги подскочившего ко мне Андрея звучали набатом в голове, а его слова я не мог разобрать, настолько все перемешалось, стало одним сплошным шумом. Меня как-то подняли, куда-то помогли доплестись, на кровать, сердце стучало так же быстро, как и недавно нога об пол, и казалось — скоро отключусь и, возможно, навсегда. Дышать, нужно дышать. Медленно дышать. Да как медленно дышать, если вообще никак не выходит? Я попытался сосредоточиться — не знаю, на чем, на чем-нибудь, но перед глазами уже все плыло, темнело, однако я смог расслышать голос Андрея: — Сейчас вернусь, подожди немножко… Как же я не хотел, чтобы он уходил, но не мог произнести ни слова. Паника накинула на шею удавку из страха, ослабить которую мне не хватало сил. Пока не прибежали какие-то люди, наверное, дежурный врач и медсестры, мне что-то поставили, спустя время воздух начал свободно проникать в легкие, сердце успокаиваться, в ушах пульсировать стало слабее, потом задали вопрос о самочувствии, и я смог даже выдавить сухое «нормально», но глаза не открывал. Просто лежал, как положили. Голоса в палате все еще звучали, судя по тону, давали какие-то наставления Андрею, уж не знаю, что, я не вслушивался. Хотелось, чтобы все заткнулись и выключили свет. Он слепил даже через закрытые веки. Стоило мне об этом подумать, как стало тихо и темно. Но мысли в голове словно стали ворошиться еще сильнее. Воспоминания, которые пришли недавно и которые были всегда, сплетались и расплетались, показывали себя друг за дружкой в хаотичном порядке, и каждый раз били по больному — по тому, что вечно прячется где-то глубоко. Но его постоянно находят, как маньяк находит свою жертву среди гаражей. Беги между ними, не беги — он всегда окажется за поворотом — с острым заточенным ножом. Перевернувшись на бок, я укутался в одеяло, натянув его на голову, словно пытаясь защититься, словно мысли эти извне берутся. Но одеяло не щит, а мысли — не стрелы. Однако я стал ощущать боль в руках, значит, все уже не так плохо — но все еще плохо. Осознание, что мать боится меня потерять, не подбирается больше близко, а крутится вокруг, словно Зверь вокруг горящего дома. Только Зверя хочется сжечь, а осознание — попросить подождать. Возможно, когда-то я смогу его подпустить ближе. Но не сейчас, пока рано. Впереди еще слишком много из того, что я не помню, и пока я всего не узнаю — с матерью говорить нельзя, иначе не справлюсь. А после… после будет после. Я дернулся от того, что позади меня промялась кровать. Андрей пристроился ко мне так же, как и я прошлой ночью. Сколько сейчас времени — не знаю, неважно. Неважно, когда тебя крепко обнимают, сгребая в охапку. Когда целуют в шею, и ты перестаешь дрожать, в принципе понимая, что, оказывается, все это время дрожал. Когда чувствуешь успокаивающий родной запах и начинаешь глубже дышать. И когда шепчут слова, которые никто никогда тебе не говорил, и ты сам о себе такого не знал, и даже не верится, что это о тебе, потому что — ну как ты можешь быть таким особенным, важным и нужным. Неважно, когда засыпаешь, слыша тихое: — Я рядом, ты не один…