Коридоры разума

Включив телефон, я глянул на прогноз погоды. Середина апреля выдалась теплой, порой даже солнечной, и виджет показал, что сегодня как раз такой день и температура плюс десять. Еще и уточнение рядом — по ощущениям плюс двенадцать. Снег почти везде растаял. В основном, лежит полугрязными кучками в тени, особенно, где ранее были сугробы зимой. — Сегодня опять пойдешь? — спросил меня Илья, улыбаясь с прищуром, на что я, вздохнув, согласно кивнул. Мы находились у него в студии, точнее, уже у нас. Пару месяцев назад он вдруг предложил мне прийти сюда, сказав, что нужна какая-то помощь. Не особо задумываясь, какая помощь, я написал ему «хорошо». Помощь так помощь. Делать мне было тогда все равно нечего, мы с Русланом как раз в тот день прибрались — точнее, вылизали до чиста под моим командованием — в квартире, которую снимаем, и он быстрее куда-то засобирался, лишь бы я еще чем не припахал. Я примерно знал, куда: он познакомился с одним человеком, они заобщались, и вот наверняка на встречу с ним тогда поехал. Они до сих пор общаются, а познакомились не в самом лучшем для знакомства месте — на суде, после которого стало ясно, что сядет их Зверь уже сто процентов и на немалый срок. Тот парень тоже был пострадавшим. Не знаю, как его зовут, Руслан все никак не признается. Считает, что это общение может недолго продлиться, а значит, говорить об этом человеке подробнее бесполезно. Однако вот уже несколько месяцев они все еще переписываются и видятся. Уж не знаю, как называется их общение, возможно, тоже «не просто общаются». Но что в их случае входит в это «не просто общаются», без понятия. Я не расспрашивал, пусть сам скажет, если захочет. Думаю, он еще и сам толком не понял, но меня их общение не могло не радовать. Все же с Ильей они не сказать, чтобы контактировали. Точнее, контактировали, но, конечно, не так, как раньше. Но оно и понятно. А какое общение с тем парнем — неважно, важно, что Руслан еще с кем-то проводит время, кроме меня. Ну и Никиты, но Руслан еле его выдерживает и с трудом переносит дни, когда тот в гости приходит. Никита же этого не замечает, или специально над ним издевается, и каждый раз болтает, болтает, болтает при нем без умолку. Особенно, при нем. У нас дома обычно чаще либо тишина, либо фильмы смотрим, либо музыка негромко играет — иногда созданная мной. А я молчу до сих пор, но мы уже язык жестов немного выучили, а то сообщениями и записочками надоело пользоваться. У Руслана и Ильи неплохо получается. Никита тоже пытается, но иногда лезет в телефон, чтобы я ему все же написал. И расстраивается, что до сих пор меня не разговорил. Но я в принципе от парней не ожидал такой поддержки. В общем, когда я приехал в студию, Илья меня со всеми перезнакомил, отчего я чуть с ума не сошел — они все плюс еще и тянули свои руки для рукопожатия, а я пока могу только с этими тремя соприкасаться. Евгений Викторович сказал на очередном сеансе по этой теме, что получается теперь хотя бы с ними, потому что доверяю им, и с ними легче было начать. Илья меня тогда спас от чужих рук, а потом отвел в сторону и предложил стать их клавишником. На синтезаторе. От волнения я чуть не упал, но присел на стул. И даже не то чтобы от самого предложения, а больше из-за того, что для себя я будто моментально уже согласился, хотя и не знал вообще, что они там играют. Почему-то я почувствовал сразу, что мне это необходимо, что это меня немного, но вытащит из мыльного пузыря, в котором я находился, даже учитывая, что в принципе все приходит в более-менее терпимую норму. Я поузнавал о жанрах, об участниках, о том, с каких они пор играют вместе, чтобы понять, насколько те близки Илье и можно ли им доверять. И о том, что от меня требуется. В итоге они играют не самую позитивную музыку, которая отлично сочеталась с моим периодическим настроем. Да и я такую периодически слушал и ранее, в жанре «darkwave», плюс еще разные побочные жанры там — в общем, смесь целая. И согласился посидеть на репетиции, после чего согласился на предложение играть у них уже на самом деле, а не только внутренне. Так что хобби мое немного разрослось, и теперь я тут. Далеко не сразу привык ко всем и какое-то время очень переживал, боясь, что все внимание теперь на меня, что от меня многое ждут, что на синтезаторе никогда не играл, что могу не оправдать их ожидания и так далее по огромному списку страхов. Но постепенно начал успокаиваться и почти настроился на нужный лад, как бы это ни звучало в стенах музыкальной студии. Мы только что закончили, и я быстро засобирался, потому что у меня по плану использовать солнечный день по максимуму. Погода — как лакмусовая бумага, которая показывает «иду» или «не сегодня». Собравшись, я помахал всем рукой и выдвинулся в путь. Сначала домой, там ждали три прожорливые морды — псы вымахали и теперь отзывались не на одну кличку на троих, а на разные. И то не всегда, все же я молчал, и дрессировать помогали мне Руслан и Никита. Теперь у меня трое хвостатых по кличкам Черныш, Снежок и Пуля. Носится потому что, как угорелая. Добравшись на такси до дома, перед этим написав Никите, что скоро выйду, я зашел в квартиру, и на меня эти трое хвостатых накинулись, словно сто лет не видели. Я их почухал, покормил и, получив сообщение от Никиты, что они с Алиной уже внизу, надел ошейники с поводками на собак, после выходя с ними на улицу. — Здарова! — тут же крикнул Никита, как только мы вышли из подъезда, и я аж подскочил, после угрожающе пригрозив ему кулаком. Черныш и Снежок теперь уже на Никиту стали прыгать, а Пуля ветром пронеслась вокруг него, тот чуть не грохнулся из-за натянувшегося поводка. — Да елки, Пуля! Тебе поводок укоротить пора, — еле выпутался он. — Привет, Женька! — поздоровалась Алина. Я на нее уже мог смотреть, и глаза у нее оказались очень красивыми — голубыми-голубыми, а ресницы светлыми-светлыми. Сейчас еще и подведенные веки черным, поэтому особенно выделялись. Да и вообще симпатичная, даже в своей куртке огромного размера, будто она донашивает ее после старшего брата, который выше ее на две головы. Только вот брата у нее не было. Она поправила светлые волосы, которые повылезали из легкой шапки, и села на корточки, чтобы погладить псов. — И вам привет, ребятки. Ой, — они начали лизать ей лицо. — Э, ну-ка! Она моя девушка, а не ваша! — Никита отогнал от Алины собак, а те недовольно порычали. — Еще и ругаются. Я улыбнулся Алине и, застегнув повыше ветровку и поправив на плече рюкзак, чуть дернул поводки, псы сразу ко мне подбежали. Ветровку с рюкзаком сам покупал, хоть и опять выбрал серый цвет. Но я доволен. — Погода шикарная, — втянула носом воздух Алина, когда мы пошли через двор к гаражам. После нам надо пройти еще пару дворов и перейти через трассу по верхнему мосту-переходу. — Только вот какашками иногда воняет, — скривилась она, а собаки решили, что это призыв к действию, поэтому тут же пошли творить свои дела недалеко от кустов рядом с тропинкой. Никита, тяжело вздохнув, стал доставать перчатки, потом из моего рюкзака специальные пакеты для таких случаев и ворчать: — Почему вечно я это делаю, когда мы вместе гуляем… Я лишь на это хмыкнул. Уже объяснял ему, что мне пока рано, мол, я все еще не могу с чистотой своей разобраться. Хотя, если честно, в этом плане могу, и когда один гуляю, сам все убираю, потом просто отмываюсь полчаса. Но ему этого знать не обязательно, он думает, что со мной обычно Руслан гуляет и делает вот это вот все. А мне немного над Никитой хочется позлорадствовать. Я же от этого не плохой человек, да? Это просто шутка, дружеская шутка, правда, он еще не в курсе этого, но ужасным другом я же не стал? Не стал. А значит нажимать на ногти не обязательно. От этого я лучше не стал бы в любом случае, ничего не изменится, ничего… Так я шел и успокаивал себя, пока Никита не выкинул полные пакеты с перчатками. Потом Алина дала ему салфетки, и чуть позже и они в урну полетели, а мы двинулись дальше — через гаражи. Я передал Никите поводки, так как жестами не очень удобно общаться, поводки вечно дергаются, и собаки не понимают, что я от них хочу. Никита схватил покрепче. И правильно, несколько раз они уже убегали кто куда, вырываясь из его рук. — А мы вчера купили билеты на ваш концерт! — сказала Алина, взяв Никиту за свободную руку, и тот довольно заулыбался. Он шел посередине, а мы с Алиной по бокам от него. — Такой клуб уютный, небольшой совсем. Да уж… Еще и этот мини концерт через три недели, пусть и две песни среди остальных таких же ноу нейм групп. Я почти отказался, лихорадочно шагая по студии кругами, но Илья с трудом остановил и уговорил. Сказал, маску мне черную даст, чтобы лица моего никто не видел, и я был инкогнито. Они и сами вечно как-то выряжаются, а так мне, мол, спокойнее будет. Но все равно волнительно, вдруг снова будет провал, как на том конкурсе… Я стал Никите жестами показывать, и тот такой: — Он говорит, что все равно не известные, большой и ни к чему. Мы дошли до очередного двора, где в закрытой площадке школьники играли в футбол, в одних штанах и футболках с длинными рукавами. Я поежился. А псы залаяли, увидев летающий по этой площадке мяч. Никита напрягся, но удержал их, вовсю рвущихся этот мяч загрызть. — А вдруг потом станете, — мечтательно произнесла Алина, разглядывая перистые облака над головой. — Футболки будете продавать всякие. Или виниловые пластинки. Сейчас это модно стало делать — проигрыватели такие современные есть. Дорогие, правда, — вздохнула она, остановившись, чтобы шнурки завязать. А Никита тут же оживился: — А ты бы хотела? Я подарю! На что она лишь хихикнула и, поднявшись, махнула на него рукой: — В кофейне своей ты столько не заработаешь. Мы двинулись дальше, а тот, схватившись за грудь, снова разыграл сердечную трагедию: — Ай, ну в самое сердце. Теперь болит, — заныл, еле передвигая ногами, будто сейчас помрет. — Балда, — она дернула Никиту за руку, снова сцепляясь с ним пальцами, и тот будто вылечился сразу: — Вот возьму и накоплю! — гордо сказал. А я не понял, у него же другие планы были, о чем ему и напомнил: «Ты же велик хотел». Мы зашли в очередной двор, наполовину занятый детским садом, где дети что-то пели, а кто-то плакал. Псы решили последнего поддержать и начали поскуливать. — Что он сказал? — спросила у Никиты Алина. А тот такой, почесав макушку, ответил ей: — Говорит, подарит нам, — и пожал плечами. Я закатил глаза. Вот иногда с ним невыносимо — перевирает все мои слова. Хотя, на самом деле, я и подарить могу. Мать все равно денег немало перечисляет. То на квартиру, то на поесть, то на психотерапевта, будто он золотые слитки просит за сеанс, то еще на что. Я ей уже писал, что не надо столько, но она решила, видимо, еще и этим подкупить меня, помимо своего старания связь со мной наладить. Немного, но у нас получается, однако мне еще очень сложно отпустить всю ту ситуацию, так что пока очень медленно. Евгений Викторович посоветовал семейного психолога для двоих, но я пока не готов так углубляться в наши отношения с матерью. Наверное, позже… — Никит, ты прости, но когда ты врешь, у тебя кончики ушей краснеют, — Алина кивнула на него. Не только у меня индикаторы вранья есть. — Да ну блин, ну ладно, — забухтел Никита. — Но ниче важного Женя не сказал, короче, — покачал головой, а потом ко мне наклонился и прошептал на ухо: — Обойдусь, потом куплю велик этот. На что я улыбнулся. Ради нее жертвовать аж готов. Хотя я понимаю… Когда мы вышли со двора, пошли у дороги, и по пути нам попался какой-то заброшенный павильон, но окна — целы. И я увидел в них себя — весь разлохмаченный. Я остановился перед ними, снял резинку и начал заново хвост собирать. Волосы длиннющие стали… — Да красивый, красивый, — ко мне подошла Алина и тоже начала прихорашиваться. — Че толку, все равно опять через забор будет следить, — Никита встал позади нас. — Никит! — Алина нахмурилась и резко к нему развернулась. — Ну что? Сколько можно сталкерить, — тот фыркнул, а потом такой: — Мне аж жутко иногда. Я тоже развернулся и показал ему кулак, а другой рукой будто что-то кручу у него, медленно поднимая на нем средний палец. — Эй! Он ругается! — начал жаловаться Алине Никита, и мы вместе пошли в сторону моста-перехода. — И правильно делает, — бросила она с улыбкой. — Предательница, — он наклонился к ней, а я толкнул его в плечо, и он глянул на меня. «Руслана на тебя натравлю», — сказал ему. — Не понял, напиши, — попросил Никита, и, напечатав в телефоне, я отправил ему. — Он мне теперь угрожает, прикинь, — опять пожаловался Никита, а потом покачал головой и пробурчал: — Никакой благодарности… «За что?» — спросил его уже жестами. — За какашки их, — кивнул на собак, а те ускорили шаг — вместе с ним. — Да ты сам вечно напрашиваешься идти с ним, чего страдаешь, — сказала Алина, когда мы с ним поравнялись. — Ну а с кем он еще пойдет? В беде не бросаю. И с этими тремя демонами на территорию нельзя, — начал на себя тянуть, но те не слушались. «Они тебя слышат». — Но не понимают! «Я им объясню». — Да? Интересно, как? — Никита вздернул бровь. На что я, улыбнувшись, щелкнул пальцем, псы сразу остановились и посмотрели на меня, уже готовые ко всему, и я указал на Никиту. Псы посмотрели на него, и тот начал мотать головой: — Не-не-не, хорошие мальчики. И девочка. Тише-тише… — Но собак уже не остановить — они побежали за ним, он — от них, учитывая, что поводки-то не отпускал. — А-а-а! Ты изверг! — крикнул мне, а те вокруг него запрыгали, играючи хватая воздух. — Надо мне тоже собаку завести, что ли, — тихо сказала мне Алина, а я показал ей большой палец вверх. — Спасите! Каюсь! — верещал Никита, когда те уже запутали его ноги поводками. Я сделал ртом «кс-кс», и те, плюнув на Никиту, подбежали ко мне. Почему-то они реагируют именно на «кс-кс», а не на причмокивания эти. И на свист, но я не могу научиться. — Когда-нибудь я грохнусь, сломаю ногу, и ты уже меня будешь сталкерить! — пытаясь отдышаться, сказал Никита, выпутавшись из поводков. Я снова угрожающе щелкнул пальцем, псы моментально обратили свое внимание. — Молчу-молчу, сдаюсь, — Никита стушевался, и мы двинулись дальше. Уже поднимаясь по лестнице перехода, он снова подал голос: — А ты этого своего, замызганного, взял? — намекнул мне на журавлика, и я аж споткнулся, чуть не грохнувшись, но устоял и этому недовольно дал понять: «Он нормальный». — Ага, скоро порвется весь, — съязвил Никита. Мы шли по переходу, который должен быть по бокам весь прозрачный, но стены эти были украшены разными граффити, так что разглядеть дорогу под нами практически не получалось. — Меньше ценности у него не станет, — поддержала меня Алина. — Переделал бы уже давно на новый, — не унимался Никита. «Нельзя». — Почему? «Это тот самый», — немного понуро сказал ему, потому что вспомнил острое отделение, то состояние, и как я его старательно мастерил. — Говорит, тот самый, — посмотрел на Алину, которая подергала его за предплечье, типа, что я там ему показал. — Ах, какой же ты романтик, Женька, — тепло произнесла она, а я натянул ворот повыше, глядя себе под ноги. — Тебе романтики не хватает? — удивленно спросил ее Никита. — О, еще как хватает, — усмехнулась она, и мы начали спускаться вниз. Собаки все поглядывали на нас и били друг друга хвостами. Кроме Пули — Пуля целенаправленно шла вперед, не отвлекаясь. — Твой подарок с четырнадцатого февраля до сих пор душу греет. И не только душу, — Алина закатила глаза. «Что за подарок?» — поинтересовался я. — Да неважно, — быстро сказал Никита, но Алина поняла, про что я спросил. — Он мне сидушку на стул подарил, — сдала его с потрохами, я прыснул с этого всего. — Ну, ты вечно жаловалась, что стул дома твердый и холодный! — начал оправдываться Никита. Мы отошли от дороги в глубь домов, где виднелся уже пункт назначения. — Вот разбогатею, и нормальный крутой стул куплю. Или кресло! — Жду не дождусь, когда ты станешь грязно богатым, и я перестану в психушке работать. — Так переведись. — Не хочу, — она пожала плечами. — Почему? — не понял Никита, и собаки дернули его вперед, что он аж чуть не полетел, но в итоге смог немного затормозить их. — К тебе ближе буду, если что, — Алина захлопала глазами и заправила вечно выбивающийся локон. Мы уже шли рядом с местом, которое мне нужно. Вдоль кованого забора с пиками. — Эй! Я надеюсь, туда больше не попаду… — Никита не понял намека. Боже, даже я понял. И пихнул его в бок. — Ай, что? — непонимающе глянул на меня. «Это тоже было романтично», — перевел я Алинины слова на Никитский язык. — Да? — переспросил меня, я кивнул. — А! — и тот повернулся к Алине. — Лягу только ради тебя! — Дурачок, — она снова схватила его за руку. — Знаю, — усмехнулся тот. — Так, ну, приперлись, — мы все шестеро остановились. Псы околачивались около меня, поскуливая. Я погладил их и посмотрел в сторону огромного здания. — Видишь его, нет? — Никита кивнул туда. С настороженностью подойдя к забору, я глянул сквозь него и через голые кусты, росшие за ним. Территория клиники с реабилитационным центром была довольно большая, однако каждый раз, если Андрей выбирался из нее на улицу, он ковылял из определенной двери второго корпуса куда-то за угол. Я неуверен, зачем, но предполагаю, что покурить. И выбирается только, когда хорошая погода. Ну, не дождливая… И каждый раз я выглядывал и следил за ним отсюда. Он проводит там где-то полчаса, потом ковыляет обратно. С какой-то опорной тростью ходит и с бандажом на голеностопе, не очень хорошо, но ходит! Любовь говорит, что он неплохо со многим справляется. Самое проблематичное, это левые нога с рукой, еще плохая ориентация в пространстве, иногда головные боли, и быстро устает. Шейный бандаж окончательно сняли только месяц назад, сейчас с позвоночником уже получше, остальное все почти в норму вошло. А главное, что он стал нормально спать, работает с психотерапевтом, и более-менее эмоционально стабилен, хотя первое время было очень сложно, ведь еще и с препаратами все непросто было. Что-то разрешено, что-то нельзя, подбирали долго и очень аккуратно. Но вроде как подобрали… — Ну! — воскликнул Никита. Повернувшись в его сторону, я шикнул на него, а когда вернулся обратно и увидел, что выходит Андрей, снова махнул рукой тем, чтобы с псами подальше отошли, а то те еще и лают, привлекая ненужное внимание. Алина потянула Никиту за собой, тот собак, а я, вздохнув, пристально уставился на Андрея… Он очень медленно и осторожно, стараясь удерживать равновесие, спускался с опорной тростью принципиально по лестнице, хотя легче было бы по пологому пандусу, где все в креслах-каталках обычно выезжали. Но, видимо, не хотел даже думать об инвалидности, которую мог получить из-за гемипареза. Но сказали, что, вероятно, не получит, чему я очень радовался, значит восстановление проходит успешно, пусть и добавили, что до конца не восстановится все равно. И постоянно надо тренироваться, бассейны и массажи еще… На самом деле, я приходил сюда как можно чаще и с давних пор. Он тогда еще, когда стало можно сидеть, в кресле выкатывался, сначала с медсестрой какой-то, или кто она, и Любовь еще помогала. Потом уже сам. Затем с костылем выходил, сейчас уже с тростью. И Никита вечно со мной тусовался тут, вот и заколебался уже. Я мог бы и в одного, но он и правда сам напрашивался. Да и первое время меня трясло всего. Хотя и сейчас — тоже, потому что ужасно соскучился, и одновременно почему-то страшно, что в принципе вижу его. Всегда страшно, а уж подойти — тем более. Не могу решиться, он меня точно не ждет, и я боюсь, что сделаю только хуже. Однако журавлик этот вечно утяжеляет рюкзак, словно кирпич, а обещание самому себе постоянно подталкивает зайти на территорию. Иногда будто прямо пинками. Казалось, если я подойду к Андрею, то упаду в обморок от волнения, от чувства, что все нереально, что я во сне, и скоро проснусь, и еще чего хуже — разревусь перед ним. Слезы уже перестали из меня литься рекой, как было это поначалу, когда на многое с непривычки реагировал будто неадекватно, аж тошно от себя было. И вот мне и сейчас не хотелось, чтобы меня от самого себя тошнило, и так еле-еле поднимаю свою самооценку. В общем — страшно мне. Поэтому до сих пор стоял и смотрел на то, как Андрей уже заворачивает за тот самый угол. Солнце начало припекать, или мне не из-за него становилось жарко. Всегда, когда он исчезал за поворотом, я стоял и пытался решиться, но в итоге так и продолжал стоять, пока он уже не вернется обратно. — Женька, — тихо сказала Алина за моей спиной, и я, дернувшись, обернулся. — Хочешь, тебя провожу? Глянув опять на тот угол, я активно помотал головой. Наверное, и правда пора это сделать. И уж точно без кого-либо. Тупо отдать несчастного журавлика, либо не отдавать, а просто… не знаю… Узнать, как Андрей, ведь Любови он наверняка не все говорит. А мне, наверное, вообще ничего не скажет. Или прогонит. Или… А как я узнаю? Я ведь и не говорю вообще. На телефоне печатать, что ли. Боже… Неужели и сегодня не смогу. Однако я же желал ему, чтобы он перестал бояться, значит, мне и самому нужно перестать. И заодно узнать, получилось ли у него. Ладно, или сегодня, или уже никогда. Иначе так и буду постоянно мучиться своими мечтами и нерешительностью проверить, сбыточные они вообще или нет. Если в итоге нет, то придется и правда смириться с ноющей болью в сердце, которая не проходит. Опустив голову, я обошел Алину и приблизился ко входу на территорию. Вздохнул, зачем-то поправил ветровку, хотя она как висела на мне, так и висит. Пригладил волосы, которые еще и запутались в хвосте. Наверное, пора было уже постричься. Очки хотел поправить, но не сразу понял, что я же в линзах. Встряхнул руками и, покрепче схватив лямку рюкзака, сделал шаг на территорию. А дальше двигался, как в густом пространстве: медленно, неуверенно, и приходилось прикладывать немало сил. Вход… Выдох… Вдох… Выдох… Раз шаг, два, три, четыре, пять… Я сначала шел по широкой дороге, как и у нас в психушке была. Вокруг ходили люди, ну или не ходили, а катились. Еще сидели на лавочках… Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Сорок, сорок один, сорок два, сорок три… Затем свернул на ту дорогу, которая вела ко входу, откуда всегда выходил Андрей. Дверь была железной, и даже на ней граффити красовалось — свежее и неприличное. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Шестьдесят два, шестьдесят три, шестьдесят три… А после — у этого корпуса шагал по узкой облупленной дорожке прямо у стены, которая была покрыта маленькими плиточками. Они тоже где-то облупились. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Семьдесят четыре, семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь. Ох, пришел. Сердце билось слишком сильно, несмотря на мои успокаивающие дыхания, потому что успокоить себя, когда вот прямо тут, за углом, сидит Андрей, — просто невозможно. Я снова начал ковырять губы, забывшись, но вовремя себя одернул. Если я соберусь выйти, а мои губы будут в крови, то это может все только испортить. Хотя они и так еще не зажили полностью, на них и в уголках остались пятна, которые не сошли от предыдущих ранок. Тихо вздохнув, я закрыл глаза, еще немного постоял и затем все же чуть выглянул из-за угла. На небольшом невзрачном участке, с трех сторон окруженном стенами, стояла одинокая старая скамейка, на которой одиноко сидел Андрей ко мне спиной и дымил, откинувшись на спинку. В край скамьи упиралась трость. Правее находилась ржавая урна. Казалось, будто сюда очень редко кто заходит. Может, не самое легкодоступное место, но я не удивляюсь, что Андрей ходит именно на этот клочок земли. Здесь очень тихо. — Тебе нравится смотреть даже на такого страшного меня, — вдруг сказал Андрей, и я, вздрогнув и спрятавшись за угол обратно, замер. Ох уж эти всевидящие глаза на спине… Протяжно выдохнув, я все же вышел из-за угла и робко встал, будто провинился. Андрей слегка обернулся — щурится и улыбается. Мне стало чуть спокойнее, что он меня, похоже, сейчас не собирался прогонять. И чуть волнительнее по той же самой причине. Ноги стали ватными, и я понял, что, если не подойду к скамейке, то грохнусь прямо тут — а тут очень грязно, да и вообще… Немного замешкавшись, я выпрямился и зашагал к Андрею, теребя рукава ветровки. Аккуратно сел рядом, слева от него, отложив рюкзак в сторону, и все — снова затрясся весь — будто в морозилку поместили. Да только мне холодно не было, даже наоборот — по спине потекла капелька пота. Еще и солнце яркое выглянуло, прямо на нас. Я с опаской покосился на Андрея. Он подставил теплым лучам лицо, закрыв глаза, и я мог беспардонно оглядеть его с ног до головы. Он был тоже в ветровке, синей, и с высоко поднятым воротником, скрывавшим шею. Левая рука безвольно лежала рядом со мной, на скамейке, когда правая, чуть дрожа, держала сигарету, которая почти догорела. Я скользнул взглядом чуть выше — Андрей довольно часто дышал, на губах — все еще легкая улыбка, побритый, что необычно было видеть даже как-то. Под глазом — тот же шрам. Дальше светлые ресницы, бровь. На голове — очень короткие волосы ёжиком. А сам Андрей — слишком худой и бледный. И тут он открыл глаз и хитро посмотрел на меня, будто поймал меня за чем-то неприличным, но я не отвернулся, настолько соскучился по серым и красивым… — Все еще любуешься, — усмехнулся Андрей, на что я, нервно кивнув, так же нервно улыбнулся, все еще пялясь. Я сжал челюсть, чтобы не стучала. Улыбка Андрея пропала, и он полностью открыл глаза, чуть ко мне повернувшись — правая бровь рассечена еще одним шрамом. Андрей так же, как и я его, стал осматривать меня. Я чувствовал, как мне не хватало воздуха, поэтому старался дышать глубже, и Андрей тоже немного дрожал, уже не только его правая рука, откуда сигарета выпала куда-то на землю. Взгляд Андрея снова ласкал меня, и я все же не выдержал — посмотрел вперед, в никуда, потому что хотелось очень, чтобы ласкал не только взгляд. — У тебя волосы прям отросли. Вместо моих, видимо. Я хмыкнул и, улыбнувшись, снова покосился на него. — Хорошо выглядишь. Но все еще тощий, — сказал Андрей, я лишь цокнул языком и скептически смерил его взглядом — сам-то! — Мне можно, долго нормальную еду не давали. А ты, поди, опять не ешь? — сощурился. Я помотал головой. — Нет, не ешь, или нет, ешь? Закатив глаза, я показал ему два пальца, мол, второе. — Смотри мне. — Андрей стал приподнимать левую руку, которая двигалась очень вяло и не особо его слушалась, периодически шатаясь. Он сосредоточенно смотрел на нее, направляя в карман ветровки, и произнес: — Вообще, мне запрещают курить. Но я прячусь здесь. Сюда обычно никто даже не заглядывает. — Когда он всунул руку в карман, пошарился там и начал доставать оттуда пачку сигарет, еле удерживая пальцами. Я просто наблюдал. Достав правой рукой сигарету себе, медленно протянул пачку мне, и я вытащил, не особо задумываясь над тем, хочу курить или нет, но мы пока оба не поджигали их. Пачка выпала у него из руки, и упала в грязь, на что Андрей тяжело вздохнул, наклоняясь, чтобы достать. Я не смел помогать ему — не хотел, чтобы он чувствовал себя беспомощным. Ему бы это не понравилось. Наконец схватив ее слабыми пальцами, держа немного неестественно, он выпрямился, просто положил рядом и расслабил руку, которая снова безвольно легла. Между нами повисла тишина. Но не неловкая, а будто умиротворенная. Даже птички чирикали. А я чувствовал, что сижу здесь не зря. Что пришел тоже не зря. — Долго ты не решался ко мне подойти, — сказал Андрей, так и не закуривая. — Я периодически тебя видел. — Какой позор — вот вечно он все видит. — Но я рад, что ты все-таки пришел. — Внутри все затрепетало: он искренне рад мне, говорит со мной и, судя по его же дыханию и подергивающейся правой ноге, тоже волнуется. — С тобой те самые щенки? Покивав, я поднял перед собой ладони параллельно друг другу и расширил в стороны, типа вымахали, уже не щенки. Андрей улыбнулся, и я подумал, подумал, и достал телефон, чтобы фотки показать. Но нужно было немного придвинуться, или ему наклониться ближе, что он и сделал, сосредоточившись на треснувшем экране, где уже была открыта галерея. А я немного завис, потому что почувствовал его аромат — мой любимый, видимо, все же его собственный. Но, дав себе внутреннюю пощечину, начал листать фотки, показывая Андрею миллион снимков собак в разных ракурсах: прыгающих, спящих, нападающих на Никиту, сидящих смирно рядом с Русланом, который пил кофе и играл с Пулей в гляделки — выиграл, кстати. Еще там была Алина, Илья в студии с гитарой, всякие снимки то весенние, то зимние, и дошло до видео, которое я снял еще тогда, когда ребята снежками играли. — Здорово, — сказал Андрей. — Рад, что вы все сдружились. Жалко, что с тобой ни одной фотографии… — И я вспомнил про обои в нашей воображаемой комнате. И еще кое-что вспомнил, после чего неуверенно перелистнул на последнюю фотографию, где есть я, но и не только я. Та самая, где мы стоим с Андреем и смотрим друг на друга в роще. Увидев ее, Андрей вздрогнул и сел прямо, а после, все же медленно и дергано подкурив себе сигарету, выдохнул дым и опустил взгляд. Его правая рука снова дрожала, а нога вновь стучала по земле, отбивая ритм. Я тоже после того, как показал фото, задышал тяжелее и чаще. Спрятав телефон в карман ветровки, посмотрел на свою нетронутую в руке сигарету, которую покручивал пальцами. Наверное, сейчас и будет последний шанс — для нас. Мне хотелось сказать Андрею очень многое и одновременно ничего. Но я уже научился передавать свои слова без звука, и потянулся в рюкзак, зажав сигарету между зубами. Замок маленького отдела не хотел слушаться, пришлось дернуть им посильнее, и молния чуть не разошлась там, где не должна. Но повезло. Закрыв ненадолго глаза, я достал оттуда мятого журавлика. Он и правда выглядел ужасно, что мне даже стало немного стыдно, но, отложив рюкзак в сторону, я посмотрел на Андрея, который все это время искоса следил за моими действиями. Опустив взгляд на его левую руку, которая лежала совсем рядом и ладонью вверх, я аккуратно вложил журавлика туда и чуть прижал рукой, показав Андрею, что уже не боюсь его касаний, как было в те дни, перед тем, как он… Сердце заныло сильнее после этого воспоминания, и я встал, отойдя немного вперед. У меня в кармане лежала зажигалка. На самом деле и сигареты тоже — иногда я курил. Так и стоя спиной к Андрею, я поджег ее и выдохнул дым, глядя под ноги и обнимая сам себя. Трус, я такой трус. Но я не мог посмотреть назад, почему-то не мог. Я знал, что Андрей справится в любом случае с тем, чтобы убить журавля. Только вот как — откроет или выбросит, не знал. Пусть и так понял, что Андрей тоже соскучился — это было видно чуть ли не закрытыми глазами. Но если он не раскроет его, значит, не готов признать и принять все это. Значит, боится, и надолго я тут точно не задержусь. Потому что незачем. Сзади послышался какой-то шум, но я не оборачивался. Это не был шум ни развертывающейся бумаги, ни звук выбрасывания ее в урну — просто шевеление. А когда скамейка скрипнула, я дернулся и увидел приближающуюся ко мне тень. Она была большой и длинной из-за того, как и где светило солнце. А мое солнце встало позади трясущегося меня и, перекинув левую руку через мое плечо, немного повисло на нем, слабо прижимая меня к себе. Справа упала трость, и вместе с ней моя сигарета. Андрей, чуть опершись на плечо, приблизился вплотную, и теперь уже правая рука так же, как и левая, но уже сильнее обняла меня. Закрыв глаза, я судорожно выдохнул. Андрей немного потерся о мое ухо щекой, даря желанную ласку. Его слабая рука разжала ладонь. — Открой, — тихо произнес Андрей и уткнулся мне в макушку, а я, сомкнув губы, аккуратно взял журавлика, после стал раскладывать его, боясь порвать из-за дрожащих рук. Когда справился, увидел, что рисунок поблек, и в нем с трудом можно было разглядеть монстра с огнем. Но Андрей умеет видеть. — Мне нравится, — на ухо сказал он. — А теперь этот, — он разжал уже правую ладонь, и там лежал журавлик от него, в состоянии, еще худшем, чем мой… Я начал раскрывать его, и в итоге увидел перед собой спящего на кресле себя. — И я тоже очень скучал… Я боялся шевельнуться, просто замер, потому что сердце делало за меня слишком много истеричных движений. Но все же взяв правую руку Андрея, я приложил ее туда, где оно стучало как бешеное. Приложил, надеясь, что он поймет меня без слов, хотя по мне как обычно ему и так все видно и понятно. И я несколько раз постучал его ладонью там же, после крепче сжав ее пальцами. Андрей глубже задышал и в какой-то момент прошептал: — И я тебя. Резко втянув носом воздух, я переплел наши пальцы и, собравшись с духом, с трудом произнес, прохрипев с непривычки: — Больше не бросай меня… На что Андрей, еще сильнее обняв, ответил: — Теперь не брошу. — И почему-то именно сейчас я в это верил, чувствовал крепкой нитью. А затем он добавил: — И тем более не убегу, — после нервно усмехнулся, на что я, закатив глаза, улыбнулся, немного покачав головой. Неисправимый шутник. Теперь солнце светило и обнимало меня со всех сторон… На самом деле не знаю, что будет потом с нами и с нашими отношениями. И думать пока не хочу, хочу наслаждаться настоящим моментом. Одно знаю точно, что, пройдя такой нелегкий и страшный путь, теперь мы будем оба изо всех сил стараться не сдаваться и поддерживать друг друга. Наверняка нас еще ждут испытания, но боясь прошлого и избегая будущего, можно совершенно забыть о том, что есть сейчас. Но забывать нельзя, нельзя, ни в коем случае забывать нельзя… А иначе…