Немного о шаверме и переменах

— Ты чего: не красная уже? Ну, в смысле, не красишься. — с порога оценивает девушку Гром, отмечая для себя, что она изменилась не в худшую сторону. Но, всё равно — перемены неожиданные. — А я смотрю, ты дальтоником не стал. Что на тебе надето? — небрежно касается рукой его непонятной куртейки. — Нормальная одежда. — одёргивает её не-Игорь, который только внешне похож. А изнутри — как будто уже совсем другой человек. Юля не верит ему. Не верит, что теперь он такой. С кудрями наперевес, чужой, но, одновременно, такой знакомый. Но теперь ей предстоит познакомиться с новой версией Грома. Она уж точно лишь отдалённо напоминает ей его предшественника. — Ты какими судьбами? — Зашла проверить, как ты живёшь, Гром. — Да нормально. — пожимает плечами. Видеть её было неожиданно. Хотя нельзя сказать, что он не рад этой встрече. — Как сам-то? — Да ты и сама знаешь. Юля знает. Она по-прежнему вела расследования. И личность Игоря Грома для неё — первейший интерес. Только она не узнала, что он отрастил эти пшеничные кудри (зачем-то покрасил свои в светлый цвет: пришлось попотеть, чтобы совсем не лишиться волос от таких манипуляций)... и, вдобавок, «поработал» над стилем. Правда, он и до этого слегка «бомжеватски» одевался, а теперь это качество (вернее, рвение к такой одежде) в нём усилилось, но она умолчала об этом. Сама она преспокойно носила старую Громовскую куртку, которая была ей велика, какой-то откровенный (так считал Игорь) топ под ней и широкие джинсы. Стрижка и новый цвет ей шли, но он всё ещё не мог забыть её ярких, пылающих огнём красных волос, которые были неотъемлемой частью её образа, когда они были вместе. Но, впрочем, довольно лирики. — Вот: посмотри, что я тебе принесла. — Серьёзно? Шаверма? — Гром разворачивает свёрток, в котором — еда Богов. Вот уж неожиданно. — Гром, ты уже третьи сутки ничего не ешь. Питаешься одним святым духом, а дух здесь, прямо скажем, не очень. — брезгливо огляделась она, оценивая подъезд на предмет состояния. Состояние было не ахти. — Ты откуда знаешь про «святой дух»? — смачно откусывая и прожёвывая свежий продукт, хрустящий на зубах, недоумевает тот. Казалось, что его и правда сейчас больше всего интересовала шаверма, а не то, как бывшая девушка узнала, где он живёт и как — в целом. — Да так, свои люди есть. Отрываясь от вожделенной пищи, спрашивает напрямую: — Родька что ли сдал? Последнее время в его жизни зачастил с появлениями в ней странный парень: немного бесноватый, но, в общем — ничего такой. Родион Романович. Бледный, худой, студент. Игорь его как-то подозревал в одно дело замешанным. Но, когда подозрения спали и тот оказался абсолютно непричастным и невиновным, стали они захаживать друг к другу негласной традицией: чем-нибудь поделиться. То Гром рассказывал, как ему временно — или нет — пришлось отстраниться от работы «из-за одного громкого дельца», то Родька (как тот его звал, и его всё устраивало) жаловался, что денег не хватает. И делился частью своей души. Которая, к слову, у него была огромная. Всегда в нём какие-то мысли теплились. Не всегда, однако, радужные. И только Гром мог направить их уже застарелым путём на правильное русло: обнять, похлопать по спине, поддержать новоявленного, но уже очень дорогого друга. Не дать в пропасть свалиться, куда шаг — и всё. Обратно — нет. Да и Родион, по правде, помогал ему тем же самым. После того, как Игорь ушёл из полиции, было сложно не спиться под каким-нибудь кустом. Они вытягивали друг друга в прямом и в переносном смысле. Роде он до жути напоминал его — когда-то — друга: Дмитрия Разумихина. «Ну, можешь звать меня, если хочешь, я не обижусь... У меня так напарника в отделении звали: Дима» — говорил тому Игорь. С Димкой они до сих пор в хороших отношениях. Периодически видятся. Но Родион или Родька, как его звал бывший майор, лучше понимал его мятущуюся душу. А он, в свою очередь, — его. Юлька тоже имела с ним дело. Быстро поняла, что так она будет узнавать информацию о Громе. Сами-то они расстались по глупости три месяца назад. Юля успела провести несколько новых расследований, осталась в профессии... Немного поменяла внешний облик и мировоззрение (связано ли это было с её отречением от майора и началом новой главы в жизни или просто с личной жаждой перемен — непонятно), а Игорь... ну, он носки терять перестал. Потому что теперь у него всего одна пара носков, и та висит на батарее. В комнате, которую он снимает (вместе с квартирой) не в самом лучшем районе Питера. Зато здесь его вряд ли найдёт кто-то, кто может им заинтересоваться. Если заинтересуется. «Кому я теперь нужен» — иногда с досадой говорил про себя бывший следователь. — Не «сдал», а своих не бросил. Ты когда домой вернёшься? Когда Грома отстранили от выполнения служебных обязанностей, единственным утешением стало уехать куда-нибудь. Туда, где про него никто не знает после громкой истории, шумевшей на весь Петербург. Или не узнает. Для этого пришлось немного поработать над внешним обликом. Было непривычно, но вышло, как выразился Родя, «пиздато». Тот после этих слов засмеялся, но вынужден был согласиться. Он тоже тогда свои принципы пересмотрел. Из профессии ушёл, правда, куда — сам не знал. Окончательно «добило» интервью на канале у Пчёлкиной и массовый хейт, свалившийся на него в комментариях после его выхода. Люди больше не хотели видеть в нём героя. У людей вообще авторитеты нынче зыбки. Сегодня — один, завтра — другой. Грома не это расстраивало. Его расстраивало, что он жизнь свою меняет на сто восемьдесят градусов. А не то, что ему теперь не снискать дешёвой популярности (и вообще — популярности), да ещё и — за счёт любимой девушки. Та была настроена резко противоположно и считала, что он себя попросту «топит». Но процесс был необратим. Игорь хотел, чтобы ему дали время «остыть» и придти в себя, а Юля... съехала к себе обратно, на квартиру. Нельзя было сказать, что она его бросила. Нет. Она регулярно заглядывала в соцсети: проверить, не появился ли он, случаем, там. Но Игорь своим принципам оставался верен. Ни одного фото, лайка на чужие фото, репоста. Банального появления в сети на страничке. Так, она узнала, где он теперь живёт (родная квартира, в каком-то роде, опостылела: напоминала обо всём, что было, и до сих пор возвращаться туда было неуютно: казалось, что снова придут, что-то под окна накидают или, наоборот — с верхних этажей сбросят; не те воспоминания, которые он хотел бы освежать), и «вышла» на него через т-ща Раскольникова. — Чего? — недоумённо проглотил он следующий кусок. — Чего-чего... Кончай придуриваться. Давай возвращайся. Я поняла, прислушалась к тебе. Больше «доставать» в погоне за возвращением популярности и авторитета не буду. Ты был прав. Это — твой выбор. Пчёлкина правда за последнее время много о чём успела подумать. Как-никак, Гром ей всегда был дорог. Но она не знала, что ради него предаст свои принципы. Она много говорила с братом. Он, кстати, чем-то похож на его этого, Раскольникова. Такой же неприкаянный, взбалмошный. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувственен до бесчеловечия, право, точно в нём два противоположные характера поочерёдно сменяются. Не журналист, а человек, вечно ищущий себя. Не имеющий конкретной профессии. Считающий себя достаточно самостоятельным, но, при этом, постоянно впутывающийся во что-то сомнительное. Находящийся в перманентном внутреннем конфликте с самим собой. Юлька ещё с детства недолюбливала братца. Тогда — вечно капризный, плачущий, жалующийся на всё и вся, особенно — матери (и, особенно — по поводу всего, что касалось отношений с ней: с сестрой), а теперь — нелинейный в поступках, спонтанный, но скупой на эмоции, в вечной обиде на весь мир... порой, однако, давал исключительно дельные советы. К нему она и пошла, когда совсем худо стало. Братец посоветовал «не тянуть, если любишь: хуже будет». Она сама догадывалась. Ждать первого шага от Грома — значит, ждать наступление апокалипсиса. Не то чтобы совсем нельзя предположить такой исход... Но лучше было на него не надеяться. На его губах, как всегда, след — во время поедания шавермы — от майонеза. Она аккуратно смахивает пятнышко и встречается своим взглядом с его. — Ты здесь совсем одичал. — Ко мне Родька приходит. И Димка... При упоминании о прошлой жизни (которая теперь кажется таковой — всё, словно, разделилось на до и после) и о людях из неё внутри щемило. Но он поспешил заесть это новым куском. Юля была не в счёт. По ней он скучал. Нередко. По вечерам, в своей одинокой квартире. Садился и думал: светит им что-нибудь или нет. И так ничего и не придумывал. Только ещё больше себя «загонял» в тупик. — Иногда. — Что они, тебе бельё постирают? Я — в том числе и о постельном, Гром. Я прекрасно знаю, в каких условиях ты живёшь. Впрочем, я и до этого знала. — намекает на его холостяцкую жизнь до неё. Она и потом, отчасти, осталась таковой: официально-то они с Юлей не расписаны были. Но он, почему-то, считал иначе. Как угодила она ему в сердце год с небольшим назад — и всё, тоже на до и после. А сколько всего произошло за этот год... Лучше и не думать. Пчёлкина, неожиданно для себя, решает расположиться, сидя на ступеньке, являющейся самой верхней из тех, что ведут на его этаж. Гром, откладывая свёрток с любимой едой в сторону, понимающе располагается рядом, готовясь слушать её, но уровнем выше. Его длинные ноги в неопрятных ботинках оказываются наравне с Юлей, а сам он — в тени её будущих слов. — В общем, ты, как хочешь, но я... Я туда вещи свои перевезла. Часть. — Зачем? — он не понимает или делает вид, что не понимает. Боится признаться себе в правоте её слов и своих, возникающих мыслей. Она же ушла от него? Он помнит тот день, помнит, как они всё решили. Она видит, как его лицо напрягается и выражает какие-то непонятные эмоции, которые весьма трудно трактовать. И спешит «на ходу» изменить сценарий. — Ремонт решила затеять. Со всеми вытекающими. Сам знаешь, как это всё проблематично. Поэтому пока к тебе перевезла часть своего барахла. — да, значит, он ещё пока не готов. — Так что, может, и не стоит тебе туда пока возвращаться. Но про ремонт она почти не соврала. Действительно собиралась. Только руки всё никак не доходят. Да и, к тому же, если честно посмотреть: так ли нужен ей этот ремонт? Нужен. Только не без него. — Да ладно, мне твои шмотки никогда не мешали. И вообще, можешь там пока пожить, если хочешь. Гром чувствует себя неловко за озвученный ранее вопрос, но, кажется, это уже здесь мало кого волнует. По крайней мере, создаётся такое впечатление. — Ты бы, кстати, зашёл: помог с чем-нибудь. — Как скажешь. — боевая готовность тот же час промелькнула у него в глазах. — Сама-то как? Ну, вот это всё — ремонт, работа... Это понятно. И вот это, — он окинул её многозначительным взглядом, имея в виду её перемены во внешности, — я вижу. Тебе, кстати, идёт. А вообще как? Игорь не был красноречив, и она это давно поняла. И она ценила его такие проявления. Этот вопрос поставил её в тупик. Вроде бы, всё нормально... но как-то не так. — Нормально. Фёдор Иванович тебя, между прочим, ищет. Спрашивал, где ты. В гости звал. Я не сказала, в какой халупе ты живёшь. Пожалела. Он сам понимал, что не дело так долго старика не навещать. И что-нибудь собирался с собой сделать в ближайшее время. А откуда она знает, в какой он «халупе» живёт? Родька доложил? Нет, он бы на его жильё не жаловался. Гром его собственное видел. Крошечная клетушка, шагов в шесть длиной. Или она по подъезду судит? Вероятно, на неё это похоже. Впрочем, не столь важно. — На квартиру к тебе захожу, проведываю. Там, наконец, этот дух неприятный исчез... — она осеклась. Нехорошо так о его квартире, всё-таки. Она имела в виду то, что квартира в принципе в себя за столько лет впитала сполна негатива и пережила, вместе с тем, множество тяжёлых событий. Дух времени. — Это просто потому, что ты там убралась. — совершенно очаровательно улыбнулся Гром ей в ответ. Отчасти, чтобы дать ей возможность и время «отдохнуть», как и себе, он и уходил. И, как теперь видит, не зря. Она не упомянула об уборке, но это было понятно между строк. И опять все её новости были связаны с ним. — Может, зайти хочешь? — Нет, спасибо. Я тороплюсь. — соврала. Не хотела стеснять его своим присутствием. Поспешила встать и удалиться из этого злачного места и с порога его дома, чтобы не натворить новых дел. Довольно — и кончено. — Понятно. — как-то обречённо хмыкнул Игорь, оставаясь на лестнице. Её глаза сделались какими-то совсем грустные. Полными невыразимой тоски. Она рада бы уйти, но слишком сложно. Этот подъезд приковал её к себе своими холодными ступенями и его гримасой в непонятной усмешке: то ли радости, то ли боли. Он осторожно берёт девушку за тонкое запястье, когда оказывается с ней на одном уровне. Не объясняя себе, зачем и для чего. Просто хочет ощутить тепло её рук, наверное, спустя долгое время. По прикидкам — вечность. Сердце — его и её — начинает биться учащённее. Наверное, у него, всё же, есть любовь к кому-то посильнее, чем к шаверме. — Юль, прости. — должен он сказать — он чувствует. — Всё нормально. — она понимает, что он говорит, однако, резко выдёргивает руку. Ещё одна попытка посмотреть ей в глаза прежде, чем она скроется в лестничном пролёте этажом ниже, затем — ещё и ещё. И совсем исчезнет. Как исчезала всегда. И не по его вине — так думает он. — Нет, правда. Я... сейчас не готов вернуться. — Я понимаю. — на самом деле, она ничерта не понимала. Но делает вид, что всё под контролем. Что она оставляет его подумать. — Ладно, ешь. Я пойду. — поцелуй в щёку. Хватает свою сумку с пола. — Возвращайся. — уже чуть тише и вкрадчивее не сказала, попросила она. — Как сможешь. Поправляя воротник его накидки (ну что за гадость? Надо его в нормальный магазин повести по случаю, правда, где этот случай искать), девушка мимолётно цепляется за искорку в глазах молодого человека, и становится совсем трудно дальше молчать. Свою миссию она завершила. С Богом («Бог в этих местах нужен» — отчего-то роняет про себя она). — Пока. Поскакала вниз по ступенькам и услышала: — Юль, подожди! Чё приходила-то? — кричит он ей вслед. Юля оборачивается. — Проведать. — Юль. — как-то тихо и неуверенно просит он. — Приноси в следующий раз ещё шаверму. А то жрать охота. — в подтверждение он откусил следом свёрток, поднятый ранее. Практически с пола ест. Негодник. — Кто бы сомневался! Пчёлкина посмотрела на него а-ля «ну ты идиот. Любимый идиот» (вроде матом высказалась молча, а вроде — и любя, при этом). Блондинка — таковой она теперь являлась — ухмыльнулась и прочла его контекст правильно. Вместо этого он хотел сказать «Приходи ко мне. Чего мы как не родные?» — съели бы по шаверме за просмотром кино да спать легли. Но у Юли сейчас всё слишком сложно. И у него. Неспроста они расстались. Только это не отменяло того, что она безумно скучала. Она уже сделала свой шаг навстречу. Ему было о чём подумать. Но то, что и он по ней скучал — совершенно точно вонзается ей в мозг железным осознанием. — Я приду. — вместо ответа на просьбу о шаурме шаверме она смотрит в упор, внимательно, как настоящий журналист. — Юль! — снова не даёт он ей уйти. — Приходи завтра? — с набитым ртом просит кудрявый майор Игорь. — Приду. — улыбается Пчёлкина. Возвращается назад. И кладёт руку ему на плечо. — Если это уродство сменишь. — Ну Юль! — наконец, справившись с шавермой, качает головой ей вслед. Уже обратно сбегает: вниз, по лестнице. Всегда она такая была. За всех всё решает... Сильная женщина, чтоб её. Быстро убегает и оставляет его одного: со своим любимым «лекарством» от всего и хандрой по ней. У него начиналась ломка по прикосновениям к ней. К рукам, к плечам. К губам. Ничего, он ещё наверстает. Качая головой, захлопывает дверь и отправляется восвояси: доедать свою прелесть. Юля пишет Роде эсэмэску: «Всё нормально, донесла. Спасибо за адрес этого блудного попугая. Могу, в свою очередь, дать адрес новой шавермы, которая теперь завладела сердцем Игоря! Буду заходить чаще» и бежит по своим делам. Город, по-прежнему активный, не отпускает её из своего плена. Она сама выбрала такую жизнь и не жаловалась. Но хотелось в этой суете замереть на секунду и прочувствовать то, как любимый человек по ней соскучился, и как соскучилась она. Что было совершенно очевидно. Будь он Игорь или ещё кто — неважно. С кудрявой головой или... с кудрявой. Она и раньше видела эти завитки, но не обращала на них внимание, дабы не смущать его. Она убеждена: даже если есть прошлые и будущие жизни, там они были и будут вместе. Встретятся, несмотря ни на что. Миром правит любовь. И шаверма. «а, по факту, мы не знакомы, но о тебе я знаю всё»

* * *

Долгий звонок в дверь прежде, чем открыли. Томительное ожидание, сопровождаемое щекочущим чувством страха, стыда и... неуверенности. Но, вместе с тем — жгучим любопытством. Тем временем, наконец, слышится скрип дверной ручки с той стороны. Дверь под гнётом чужой силы и лёгкого толчка открывается — и она видит героя своих теперешних, быстро бегающих в голове, ударяющихся друг об друга, мыслей. Которых так много. И они — такие разные. Первая: удивление. Вторая: желание прикоснуться, тоска и скука, накопленная месяцами. Третья — выраженная в простом слове «стоп». Замирая на одном месте, ждёт, когда он первым подаст «признаки жизни». Парень, вернее, скорее — мужчина, с щетиной, обросший, слегка шальной (читается во взгляде)... Неверяще смотрит на неё, и, оттого, она чувствует себя ещё более неловко. — Юль? — первая его эмоция — удивление. Вторая — страх. Третья — «проснувшийся» интерес. Замирает, видя её на пороге. Кажется, не она одна подобным мучается. Молчат, неловко смотря друг на друга. Кажется, уже где-то была эта сцена. Вернее, даже не эта. Другая. Или будет. В прошлой или в этой жизни. В разные периоды их встреч. В тех или иных гранях познания. Себя и друг друга. Игорь, у которого всё пошло к чёрту. Юля, которая его успокаивает. Её саму бы кто успокоил. Они раскуривают одну сигарету на двоих, сидя на ступеньке, в подъезде, каждый думая о чём-то своём. Да, кто бы мог подумать... что всё так будет. В другом пространстве они уже находились так. Так сидели. Кажется, заглядывали друг другу в глаза и в них что-то находили... Может, это и не Игорь вовсе? Она хорошо его знает. Слишком хорошо, чтобы оставалась хоть какая-то вероятность, что это — он... Кого-кого — а её он, в свою очередь, почему-то, не ожидал увидеть. Как-то не допускал вероятности, что она может быть здесь спустя долгие месяцы его «отчуждения» на другом краю Питера: в отстранении от служебных обязанностей и в полном непонимании, что делать дальше, как жить и строить свою дальнейшую жизнедеятельность. На основе чего? — Привет. — хрипло проговаривает она, оценивая взглядом его внешний вид и часть квартиры позади него, попадающую в зону видимости. В свою очередь, со скепсисом, который длится ровно три секунды, рассматривает её и впечатляется. Она — какая-то другая, уже — не его Пчёлкина. Выжженные краской волосы, чёрные, однако, у корней. Белые-белые, слегка растрёпанные. Какой-то совершенно не свойственный ей стиль: вещи огромного — по крайней мере, ему так показалось — размера, общая потерянность во взгляде и во внешнем виде (или снова выдаёт кажущееся за действительное?..) и... свёрток чего-то подозрительно знакомого в руке. Прежде задаёт, с порога, интересующий его вопрос...