Мрак?

Мое милое, ненавистное вдохновение,

Когда б Вы изволили возвратиться ко мне в фигурах ночных,

Я был бы признателен вам и, воспев то настоящее упоение,

Принес бы вам в искреннюю жертву парочку душ святых.

Но с горечью Вам, уважаемый, сообщаю:

Вестей я не получал, молчит наш друг, проводник-крупье.

Посему вердикт: мое вежливое ожиданье я прекращаю,

Начнем собирать первые ноты от шепота на чердаке.

•••

Она размеренно, монотонно постукивала ногтем по пыльному столу. Ногтем ярко-алого цвета, на котором, в тусклой желтизне лампы на потолке, ещё слегка поблескивали вычурные изумрудные и синие стразы. Совсем рядом с ноготком, точно в дополнение к столь яркому маникюру, красовалось воспаленное розоватое пятнышко с бурой точкой застывшей крови ровно по центру – и без того было тошно, а еще тот проклятый заусенец постоянно цеплялся о сумки с коробками, вот девушка в порыве очередного раздражения и избавилась от него методом весьма радикальным. Жулия в этой комнате была единственным цветным пятном. Кричаще-яркая, вопиюще-безвкусная и издевательски-цветная, находилась она в одиночестве среди блеклых обоев, покрытой тонким, унылым слоем пыли мебели, лампы с подрагивающим светом… Разве что рядом с барным стулом, на котором она сидела, на полу бликовал розовый неоновый комочек – кожаная куртка, небрежно брошенная на пол с мысленным оправданием "сейчас уберу". Это "сейчас уберу" периодически всплывало в голове Жулии на протяжение всех прошедших двух часов, вызывало легкую, кусающуюся волну вины, но каждый раз быстро сметалось другими, куда более значимыми, – тяжелыми, – мыслями. Картинки, нарисованные в памяти как-то слишком размазано и в чёрно-серых тонах, сменяли одна другую, а Жули не двигалась, предпочитая в который раз просматривать этот тревожный кинофильм сегодняшнего дня – всё равно лучше настоящего, выбор, так сказать, из зол меньшего. "Вот, та прекрасная незнакомка бежит на красный свет и её едва не сбивает проносящийся мимо автомобиль: Жули отчего-то в деталях помнит, как тогда платье той девушки приподнялось от ветра, обнажая покрытые несколькими синяками бедра…" Жули зажмурилась, стук прекратился, и на короткое время в пустой комнате стало еще более пусто. Ей одновременно и было больно видеть момент, как предмет её восхищения длиною в целых несколько секунд мог так запросто исчезнуть, и хотелось раз за разом пересматривать игру бликов солнца на фарфоровой коже ног. Она поджала губы в кривой нервной улыбке. И от такого малого физического выражения того смятения, что оковами держало её с самого приезда в Германию (Жулия упорно игнорировала это чувство, делая вид, что то не шрамы в горле от криков отчаяния, а только простудный кашель), она чётко ощутила всю глупость своего положения. Подумать только: её жизнь стоит в начальной позиции для исполнения Макабра, а она, дурочка, зацикливается на том, как мила была незнакомка, с которой они сперва молча переглядывались на остановке, а после навсегда расстались!.. "У маленькой таксы в парке были такие огромные уши! Я, честное слово, никогда не видела, чтоб у настолько миниатюрного существа уши были настолько, настолько огромными. Они прямо волочились по земле! Интересно, не больно ли ей всегда так ходить? А дедушка, хозяин, он ведь точно назвал свою собаку Ушастиком, да? Надеюсь, я угадала, это было бы такое подходящее имя…" Жулия вздрогнула от громкого стука упавшей на пол полупустой банки из-под энергетика. Несколько секунд она, не двигаясь, слегка приподняв руки в неопределенной напряженной позе, точно вот-вот собиралась крикнуть "сдаюсь, только не трогайте!", молча хлопала ресницами и глядела на пол. На то, как медленно, будто даже дразнясь, вытекала на пол беловато-тёмная жидкость с мелкими пузырьками. Девушка неуклюже слезла со стула, машинально поправляя и без того лежащую ровно короткую юбку. Стул покачнулся, но устоял – пожалуй, его падение было бы уже роковым для Жули, сорвало бы последнюю тонкую нить её самообладания, заставило бы тяжело опуститься на пол, закрыть ярко раскрашенное лицо влажными ладонями и разрыдаться на несколько часов от бессилия и отчаяния. Впрочем, стул, всё же, не упал, и Жулия пока еще держалась. — Кто же тебя уронил? — тихо спросила она, присев на корточки. Спросила в шутку, но тут же внезапный порыв ветра, столь шумный и несуразный, что почти напоминал человека, разговаривающего слишком уж громким шепотом, заставил её бесшумно вскрикнуть и вскочить на ноги. Окно было закрыто, и Жулия об этом прекрасно знала. Была даже уверена, ведь, чтоб открыть его, нужно было сперва пробраться через кучи наставленных друг на друга коробок, а, еще лучше, вовсе разобрать их заодно, а это, ровно как и несчастную брошенную куртку, Жулия упорно игнорировала магической всепоглощающей фразой: "сейчас сделаю". До сих пор это "сейчас" не настало.   — Ох, боже, — произнесла она четко, двумя руками сжимая виски. Вслух казалось безопаснее, точно собственный голос был подобием бледного белого круга на полу. — Это надо же так устать, так набегаться весь день, что уже галлюцинации всякие… Ложь – это искусство, а уж ложь в собственный адрес – мастерство виртуозное. Жулия пока ещё... Вернее, "тогда еще" — в свой первый день в злополучном Берлине, не обладала этим даром. Всё подобное волшебство, – да и не только это, – успеет ещё прийти к ней, но тогда она казалась одинокой и неумелой даже в столь абстрактных понятиях. Она в который раз окинула взглядом маленькую темную квартиру. Пожалуй, именно такое место было наиболее благоприятной средой для мыслей, — скорее даже мечт, — о смерти, как избавлении от невзгод земной жизни. Жулии казалось, что от этих заученных истин, приклеенных к сознанию с самого её детства, она теперь убежала. Убежала, как от Любимого, как от всех тех тёмных ночных силуэтов, как от старых панельных домов крайнего района чужой родины, Одессы, как от физической боли, как от липких пальцев, регулярно сжимавших её бедра, талию и шею, как от прежнего имени. Убежала, нет, улетела! на ночном поезде в прохладном и душном одновременно плацкарте. Несколько ночей ранее она, сидящая в темноте за железным маленьким столиком, была в этом почти уверена. Как обидно, однако, когда сперва на исполнение наивно, бессмысленно, "просто так" придуманной когда-то идеи уходят все силы, весь дух, вся, целиком, способность мечтать, а после оказывается, что ничего эта цель не способна тебе дать. Так, пустышка — бросок единственного дротика мимо цели под названием "нормальная жизнь". Кажется, так говорил ей Виктор? "Дротики, дартс, ставки, рулетка с самой судьбой на кону" — все эти яркие, несколько преувеличенные и, по мнению Жули, отливающие наивно-безвкусным оттенком метафоры были именно в его речи, именно в его, этого оптимиста с безнадежно разодранной грудью, взгляде на жизнь, который Жулия так старательно пыталась перенять, а вместе с тем завладеть и всей "удачей" старого знакомого, его "талантом" выбираться из ада (тогда ей казалось, что Виктору просто повезло; она еще не понимала, что "талант" этот окажется искусством, как и ложь, которому нужно учиться). Жулия помнила, как однажды рассмеялась Виктору прямо в лицо, назвав его, с этими постоянными нравоучениями, слишком серьезным мечтателем. Сейчас Виктор, здесь, на соседнем стуле, со своими рассуждениями оказался бы как нельзя кстати, уж он точно придумал бы, как выкарабкиваться дальше с этой всего лишь первой лестничной площадки на пути из канализации к небу. Но Виктора здесь, конечно, не было. Интересно, встретятся ли они еще когда-нибудь? Возможно, стоило сказать ему о всех планах, а не поступать столь спонтанно — уж он имел право знать. Должен был знать... А, впрочем, как Жулия бы сообщила ему, если они вот уже четыре года не видели друг друга? Верно, как могла она забыть, что, подарив ей когда-то давно идею движения вперед, что не угасала до сих пор и теперь привела Жули сюда, сам Виктор остался лишь воспоминанием; казалось, его смутный силуэт и голос оставались так близки, что последняя встреча должна была быть пару дней назад. Поэтому Жули иногда забывалась.

"Не болтай ногой, это очень плохая примета."

Жулия вздрогнула, стоило только тихому, высокому мужскому голосу, давно уже не звучавшему для неё вживую, неожиданно обжечь её слух.

"Юли, пожалуйста, ради меня, перестань болтать ногой."

Она тут же замерла, впиваясь ногтями в твёрдую деревянную столешницу. Оглядываться, даже просто слегка повернуть голову она не смела, точно пока она не видела "монстра за спиной", он был совершенно безобиден. Она боялась увидеть что-то, что угодно, связанное или не связанное с этим голосом — не важно. Она вдруг почувствовала холод на плече, покалывание множества мелких иголочек, и зажмурилась. — Виктор, если это ты, то ты не можешь мне навредить. Если бы ты умер, то стал бы добрым приведением. В том, что голос принадлежал Виктору, сомнений быть не могло. Во-первых, нельзя было ни с чем спутать его нежного тембра — но этот пункт был совершенной ерундой! — во-вторых, только этот человек называл её подобным образом. «Юлú» — что-то итальянское, а, может, английское... Французское? Маленькая Юля совершенно не разбиралась во всём этом, но тогда ей такое забавное прозвище от Виктора, походившего всегда не то на иностранца, не то на инопланетянина, очень нравилось. В том, что Виктора здесь не могло быть, сомнений не было так же. Он не мог быть в этой квартире, в Берлине в целом, так как всей душой ненавидел Германию, и в дальнейшей судьбе Жулии уж тем более.

"Я и не собираюсь. У тебя всего лишь затекло плечо от долгого сидения за столом в такой позе, никто к тебе не прикасается. Я ведь, кстати, говорил, что лучше избегать стульев без спинки."

Голос звучал слишком спокойно, обыденно, и разве что слегка удивлялся страху Жулии, что навевало на девушку еще больший ужас. Всё это было так неправильно, так внезапно, так кинематографично, так странно и так жутко, что не могло происходить. Жули вдруг крепко зажмурила глаза, вздохнула, как, наверное, вздыхали лежащие на гильотине за мгновенье перед полетом лезвия вниз, и резко обернулась. За спиной никого не было. — Где ты? — громко, строго сказала она. — Если ты пришел меня навестить, то я лучше налью чай и мы вместе выпьем его. В ответ ей лишь сосед этажом ниже уронил что-то, и этот стук глухо отдался в её небольшой комнате. Виктор замолчал, и на секунду Жулия даже будто ощутила нечто горькое в груди. Да, примерно так он всегда и уходил — резко, без предупреждения, на неопределённой ноте, оставив напоследок какое-нибудь обычное наставление. — Хорошо, тогда не так... Где ты был? — Жулия неспешно повернула голову сперва в сторону дверного проёма — в проходе коридора было темно, тусклый свет туда не доставал. Виктор боялся темноты, и, наверное, его голос тоже. Поэтому девушка решила проверить противоположную сторону: окна были завешаны, а до них был всего шаг расстояния, вряд ли кто-то вообще смог бы прятаться здесь. Она немного наклонила голову, символически заглядывая под стол. Нет, не здесь, просто не здесь, она была уверена. Да и не поместился бы под этим небольшим столом целый человек, пусть и такой, как Виктор. Она подняла голову.

"У тебя же нет чая, ты его еще не купила."

Она будто увидела этот голос, а не услышала. Этот, уже другой, пресно-красивый и липкий, заставил вновь ощутить волну мурашек, но теперь не от страха, а от отвращения. Услышать здесь Виктора было, пусть и жутковато, но приятно; услышать же того, от кого она бежала, было худшим наказанием. Она ничего не отвечала. Задержавшись последние несколько секунд взглядом на потолке, Жулия встала и пошла к выключателю света.

"Ты глупая, Юля. Глупая, потому что думаешь, что что-то для тебя изменится. Что смена имени и страны поможет сменить твою натуру, но ты ведь так и останешься не больше, чем проституткой, больше тебе нечем будет зарабатывать на хлеб. И ты ещё много раз пожалеешь, что отказалась от тех прекрасных условий, что я смог тебе обеспечить у нас дома. Никто, кроме меня, никогда тебя не будет любить."

Одного щелчка оказалось достаточно, чтоб электрический желтый свет верхних ламп залил небольшую комнату студии и заставил голос замолчать. Любимый больше не должен был трогать её — это уж Жулия решила твёрдо. Так же твёрдо, как и то, что нужно, наконец, поднять с пола куртку и разобрать вещи, хотя бы наиболее необходимые.

"Юлька, когда ты придешь?"

Жулия больно укусила нижнюю губу, услышав этого ребенка. Теперь мальчику, с которым Жули время от времени сидела во дворе на карусели или кормила их общих детей-котят в подвале, придется выполнять все эти обязанности самому: самостоятельно качаться на качелях, самостоятельно строить песочные замки и самостоятельно кормить уличных котов. Миша уже взрослый, он справится. Она мотнула головой, сама себя упрашивая молчать, и направилась к стоящим у коридора коробкам. Теперь света было достаточно, чтоб видеть всё и за дверным проемом.

"Пушистик, Полосатик и Хвостик очень грустно пищали, поэтому я сегодня достал из копилки те сорок гривен, о которых говорил, помнишь? Я подумал, что им хочется кушать больше, чем мне — цветные карандаши. Я ещё накоплю на них. Только чур в следующий раз ты покупаешь им корм! Ладно?"

Она беззвучно опустилась на корточки и принялась раскрывать первую небольшую коробку.

"О Боже, Юльчик, ты просто не поверишь! Там такой шикарный топ, боже, ты бы видела! Ты просто обязана пройтись со мной в эти выходные по магазинам!"

Этот громкий и пошлый голос подруги и раньше-то не требовал ответов, а уж сейчас тем более. А, всё-таки, Жулия будет чуть-чуть скучать по их совместным посиделкам в недорогих кафе после очередного бесцельного исследования знакомого вдоль и поперёк торгового центра. Жанна не купит этот топ — ей всегда переставали нравится вещи, которые она видела второй раз.

"Эй, крошка, чего стоишь, раздевайся."

Подумать только, даже здесь постоянный клиент не изменил своим привычкам и явился в первых рядах.

"…Ты не справишься одна долго, я всегда тянул тебя на себе, Юля, где твоя благодарность? Подумай, разве нужна ты кому-нибудь, кроме меня?.."

"…Кстати, помнишь того красавчика с кудрями? Сегодня я снова видела его на остановке и, ты не поверишь, милочка, взяла-таки его номер!.."

"…А мама сегодня положила мне два бутерброда в школу, хочешь, я и тебе дам попробовать?.."

Голоса роем вились вокруг Жулии, стекая откуда-то сверху. Они начали уже вовсе трещать без умолку, перекрикивая этим громким полушепотом друг друга. Их становилось больше, больше, и больше, и кого-то Жули вовсе не могла припомнить, а кто-то отдавался в памяти моментально. Молчал, как назло, лишь Виктор. Он, наверное, смог бы их успокоить. Жулия не следила за тем, какие вещи достает из коробки. На самом деле она даже не знала, не помнила, что и где лежит – это были не её вещи, а множество случайных мелочей, купленных сегодня днем и раскиданных по разным сумкам и коробкам. Те тоже были куплены. На поезд Юля садилась лишь с маленькой дамской сумочкой, набитой скопленными за щелью в полу, у комода, деньгами. Ей всего-навсегда хотелось создать вокруг себя иллюзию настоящего, счастливого переезда – простой смены места существования. Вот, для чего были все эти коробки, несколько часов набитые прямо в этой же квартире. Она брала одну вещь, опускала её рядом с собой, на пол, и снова повторяла эту нехитрую процедуру. Раз за разом, фраза за фразой. Голоса продолжали окутывать её, становясь то громче, то тише, то протяжнее, то резче – всё это уже давно смешалось, а перед глазами девушки появлялось всё больше и больше черных точек. Она чувствовала, что скоро потеряет сознание, но уже была готова к этому, и теперь лишь покорно, молча ожидала того момента. Во всяком случае, станет тихо. Наконец, вдруг, всё затихло. Жулия сперва даже несколько смутилась, словно произошло что-то совершенно неправильное, постыдное – она попросту растерялась, а, заодно, слегка ощутила вновь свое полное одиночество. Интересно, что из этого она могла бы назвать меньшим злом – громкую оргию звуков из прошлого или полную, сжимающую тишину? Жули подняла голову наверх и внимательно всмотрелась в потолок, снова. По нему, чисто-белому, ползли несколько трещин, и девушке казалось, будто она отчетливо видит тёмные полосы балок чердака, потертые кирпичи и блеклые, чёрные силуэты. А, может, их и не было – эти голоса могли и не иметь формы. Жулия не знала. Она знала только то, что эти голоса-воспоминания, плотно обосновавшиеся там, за тонкой перегородкой, выше потолка, еще долго не оставят её. Она знала и то, что всё это – давно уже не её мысли. Не её и не она, с того самого момента, как русые волосы полетели на пол маленькой холодной ванной комнаты в далекой одесской квартире, с того момента, как она почувствовала очередной укус на ключице, шее, бедре, от незнакомого "одного из" человека, с того момента, как она, столь ярко и вызывающе одетая, не снимая солнечных очков, шагала по залу берлинского аэропорта, гвоздями прибив к лицу эту сладкую улыбку.   Всё это был шепот разных голосов: с чердака, из подвала, из-за шкафа и из-под плинтусов; шёпот мошек-сомнений, разлетевшихся по всем углам и теперь прочно основавшихся там, в невидимых гнездах и коконах, застрявших в паутине интриг, что пыталась плести эта мушка.

Так встретила Юлю Германия, так началась та "новая жизнь", о которой в лучших мечтах грезила девушка. И так далеко еще было до встречи с добродушным тучным мужчиной, глаза которого тепло смеялись, лишь слегка отливая холодом электричества.

Она медленно поднялась на ноги, окинула скучающим взглядом хаотично расставленные вокруг предметы. Она потушила свет и пошла спать. Это был слишком выматывающий день.