Там, где достаточно безмятежно

***

      Дрожь прошлась по спине. Раз, второй — как вибрацией, мурашками по стали восстановленных нервов. Подсознательная тревога расходились по органам сгустком болезненного мандража, тяжело собираясь под грудью. Вот-вот грозилась застрять в горле.       Поэтому Вандер глотал.       И слова, если бы они были — с перестроенными телом связками говорить все еще сложно, а на Вандера не напирают —, и стыдливо задушенные в початке хрипы. Периодически он взбрыкивал с такой силой, что деревянная стружка опасно отлетала от половиц, зажатых когтями. Вряд ли кого-то из Них это волновало.       Разве что самого Вандера совсем немного — он же первым и полез.       Не стоило рассчитывать на лучшее, когда предложил. Ни с того ни с сего, главное: до абсурдного неловко предложил. Обдумывая всё вдруг озвученное и вываленное на Силко с непривычной, громадной лавиной эмоций незадолго до, Вандер сжимается.       От давящего на голову смущения — в первую очередь.       Очевидно, что теперь его не щадят. Вандер и не просит, чтобы щадили. Вопрос был в том, чтобы узнать, а единственным возможным вариантом содействия — это Силко. Стало быть, сейчас поздно выворачиваться и отступать. Вандер, правда, даже не задумывается о чем-то таком.       Шаг навстречу от Силко также редок, как снег в средине июля, а активное желание поспособствовать — в целом что-то из аномального. Поначалу, от его запала Вандер в моменте тушуется. Потом доходит собственное, бесполезное тщедушие — помощь Силко в данном ключе почти интимная близость.       Вполне естественно — Вандер назначает время и место в тот же день, а через день оказывается здесь. В качестве эксперимента — на час или около того раньше согласованного.       Ему, в конце-концов, нужно было подготовиться. Собраться с духом, как никак.       Теперь за эту спешку жрало и выжигало душу. Вместе с легкими, кажется, — в этой монструозный форме их объем был слишком большим. Вандер понятия не имеет, как ощущал ее Варвик. Вандер, если честно, не хочет о Варвике даже думать.       Не тогда, когда нечто огромное распирает изнутри незнакомым теплом. Цветная резина с примесью магических свойств — так ему, Им сказали. Силко в тот момент только тонко вскинул брови; страшно представить, о чем он вообще мог думать. Или, не столько страшно, сколько дурно — Вандер бы не выдержал этого.       Хекстрап — или как его — без того внушал.       Везде и нигде одновременно. Откуда-то Вандер это ощущение уже помнил — вспомнить бы, откуда. Силко не хватает, но Силко слишком много. Вандеру приходится прогибать деформированную поясницу — очень-очень низко —, от этого не больно.       Гораздо больнее, когда Силко намеренно медлит.       И толкается размеренно спустя время, ждёт, пока Вандер, срываясь, коротко заскулит. На периферии проходит мысль: проверить, хрипя, переспросить, все ли в порядке. Но он сделал это уже пару раз в процессе и начинал сомневаться, что Силко не обозлиться на него окончательно. Раз в раз — каждый его толчок ощущается местью за что-то. И смертью — это лично Вандера.       Тут подошло бы что-то про количество оргазмов — Вандеру хватало и без них.       Только от рук, зарывающихся глубже в шерсть около поясницы, только от бедер, остро врезающихся в ляжки при каждом неосторожном движении. Вандер должен был подумать о разнице их комплекции до того, как все успело бы обернуться сексом в волчьем облике. Едва ли он понимал, о чем тогда спрашивал — не более чем шутка по пьяни. Но ведь Силко загорелся.       Горел и сам Вандер. От него. От прикосновений, от того, что гладили и чесали по чувствительно, рефлекторно подергивающимся бокам. Силко глухо шептал "потерпеть" вниз спины, упрямо и каплю дико пытался укусить — путался языком в мехе, не достав до подшёрстка —, приглаживал короткий, выросший из копчика хвост.       Сотрудничество с Гениями бывало продуктивным.       Было бы хорошо пошутить об этом как-то в другой раз. Как-то после того, как Вандер перестанет чувствовать себя сукой в периоде. И это не ощущалось плохо, наоборот — потому что Силко, но Вандеру было слишком непонятно. Недостаточно жарко, чтобы от возбуждения стало плохо. При их предпочтениях неплохо могло расцениться оскорблением.       Но единственным, кого бы Вандер оскорбил в итоге, был бы он сам.       Гордость и честь с разбегу разбились о скалы — Вандер проехался узлом по застеленному полу подвала и захрипел. Что-то внутри содрогнулось, задело. Неестественно большой, несправедливо искусственный член, казалось, запульсировал — Вандер дрогнул плечами и напряг холку, зарычав.       Куда-то в сгиб спины упёрлась ладонь — острой костью сознательно вывернутого запястья, чтобы Вандер выдохнул и замер, подрагивая. Было много, было почти дискомфортно. Хотелось пить. Хотелось       кровь.       Дёрнулся — отстраниться не вышло. Намертво к полу прибило, прижало с силой, как щенка за шкирку. Вандер потерся мордой о ковёр и хрипнул, с рыка сходя на фырканья, с фырканья — снова на скулеж. Не могу. Я не могу — тяжело. Пальцы сквозь шерсть. Сможешь. Потерпи ещё немного, прогнись для меня. Нет, пожалуйста, я не — и выгнулся.       Как самая послушная, преданная дворняга без принципов и кодексов. Для чего-то такого, очевидно, Варвик и создавался — работать по короткому призыву, по неумолимой, строгой команде. Лежи. Лежу, видишь? Я подставляюсь, я открываюсь, видишь? Хочу, чтобы погладил, чтобы сказал — я прошу.       Умоляю — скулит.       – Тише, мальчик, тиш-ше, чш-ш-ш, Вандер, - от его голоса все органы разом подбрасывает, потому что снова шипит. Становится в мгновение и плохо, и жарко, и дохрена — Вандер жмёт уши ближе к голове и вздыхает шумно, снова заходясь в просящем, отзывчивом. От запаха Силко — запах Силко везде — низ живота сводит судорогой.       А потом происходит это — и Вандер клянётся, что умрёт.       Ноги и таз Силко как-то правильно и без предупреждения смещаются. Горячее и плотное, глубоко под кожей и слоем мышц при этом дергается. И при следующем толчке сжимается так, что горячо и больно от того, насколько. С промежности прямо до лопаток приходится чем-то электрическим. Вандеру на миг кажется, что сейчас действительно — затрещит.       Треска не выходит. Зато налегающим на него, покрывающим его Силко — вполне.       Чересчур — и от этого не скроешься, не сбежишь. Даже прикрывая морду и уходя от цепких пальцев. Силко ненасытнее него — наиболее ощутимо, если ему позволяют руководить; если он сам решает, что хочет не просить, а действовать, слышать слабые голосом вандеровские мольбы.       У них давным-давно не осталось границ и ограничений. Происходящее — не впервые для Вандера, но впервые, вероятно, для Варвика. От этого хочется артачиться и, оглядываясь, озлобленно щерится. Зверь сопротивляется подчинению — Вандер сопротивляется Зверю.       Слишком яркое ощущение, чтобы переносить его самостоятельно.       Чувствовать и улавливать на каком-то своем, потайном уровне — это про Силко. Наверное, именно поэтому, после всех попыток отпрянуть и нарычать, его только двигают обратно и вжимают пахом в пол, плотно вдавив за тазобедренные. Силко бы не хватило сил — Вандер бы вырвался сразу, Вандер прибил бы. Но       не хочется.       Пат. Других вариантов не дано, потому что Вандер не ищет. Жмурит глаза по-животному мягко, удовлетворённо, и морщит нос, глухо заворчав. На узел наконец-то давят с достаточной силой, изнутри распирает не хуже — Вандер перманентно срывается на поскуливание.       Чистого вида мучение. Он бы охарактеризовал темп Силко точно так, если бы не оргазм: подступающий, ещё вот-вот. Позволь мне, дай мне, разреши мне, скажи, что можно. Можно. Все разрешаю. Откройся для меня, упади — ко мне. Лапы проходятся по поверхности пола, комкают ковер окончательно — ткани под сгибом в коленях категорично недостаточно.       Так близко, чтобы думать невозможно, но Вандер все равно думает; и жалеет. Испачкает же все. Как последняя блядь, семенем прольёт — сам же выстирает. Стыдно.       Где-то между рыком и скулежом слышится о любви.       И Вандера окончательно разносит в щепки и осколки. Выворачивает, собирает, поддерживает до свистящих выдохов и дрожи в ногах. Он правда падает, падает, падает — глубоко. Разбивается. Чтобы Силко нашел и склеил — разбивается. Лишь бы только его самого не испоганить.       Отходить от неги не хочется, но мокрая шерсть собирается на груди узловатыми комками — о виде сзади Вандер и думать не пытается. Слышит хриплый смешок и прикосновение под хвостом, когда Силко с чавканьем выходит, — постыдное.       Проглотить возмущение легко. Отчасти потому, что не хочется напрягать горло. Отчасти — ну это же Силко.       – Я принесу полотенца.       Ленивый кивок — это все, на что Вандера пока хватает.       – И расчёску с водой.       Силко поднимается первым, будто не сходил с ума последние полчаса — или час? Или два? —, бодро оглядывается, ориентируясь.       – Воду принесу в миске, если ты не покажешь мне Вандера.       А вот это — яд. Но Вандер только фыркает и качает головой, ласково, хитро щурясь — потом мол.       Надменно приподнятая бровь и ухмылка — уже менее надменная.       – Если ты так просишь...       Не получается продержаться подольше — Вандера склоняет в сон раньше, чем дверь за ним успевает закрыться. Засыпает прямо на грязном. Думает мельком: обязательно застираю.       Ну, или Силко. В официальном супружестве всегда оставались свои плюсы.