В каждом «Ян» есть частичка «Инь»

«Вороненок выпал из гнезда

И не смог взлететь — боялся.

Так запутался в кустах — беда!

Допоздна, один, метался».

22 июня, Пятый год эпохи Тайсё. На заре.

      [Track 1] Когда-то давно один молодой мечник поставил на себе крест, дав обет не обнажать клинок. Он счел себя пропащим воином и вплоть до серебристых седин верил, что борьба его потеряла всякий смысл. Старец отказался от мирской суеты и возвел себе хижину в чащобах горной глуши. Друзей туда не приглашал, скрашивая досуг любованием пейзажами или шебутной живностью. Десятилетия спустя непоколебимая судьба наконец ниспослала неприкаянной душе шанс на искупление… или же, наоборот, покарала ее за непростительные грехи. Так порог тесной лачуги впервые пересек гость. Этому поспособствовали обстоятельства.       Новоприбывший сорванец по имени Гэнъя не позволял хозяину ветхого жилища стеснять его в свободе. Даже крыша и скрипучие полы не могли смирить неистовую юность. Тесная халупа ходила ходуном. С появлением дерзкого мальчишки Синадзугавы здешние тишина и покой улетучились вмиг. Задира не из робкого десятка шустро навел на территории свои порядки и построил местную старую гвардию по струнке смирно: что-что, а покомандовать желторотый птенец любил. Какие только ухищрения не испробовал пожилой, чтобы выкурить из дому бесноватого пацаненка, которого, если разобраться, сам же туда и притащил: на то Араси имел веские причины. Парнишка едва сводил концы с концами и с голодными глазами гнался за неосуществимой мечтой. Та заменяла ему солнце и воздух. Без нее он не продержался бы на плаву столь долго. Безвыходное положение обнищавшего сироты склонило матерого фехтовальщика взять одинокого вороненка под свою опеку. Поначалу старик и не подозревал, что их вынужденное соседство затянется на полтора года.       Грызлись ли они? Разумеется, как и полагается двум непохожим друг на друга людям. Араси олицетворял невозмутимость, а вот вспыльчивый упрямец порой перебарщивал с экспрессией. Гэнъя вел себя хуже кота, которого разок погладили против шерсти. Проще по пальцам пересчитать темы, на какие шумные домочадцы еще не спорили. Семейный быт так и остался их камнем преткновения. Далеко ходить не надо: намедни мужчину дернуло закинуть удочку, якобы пора задуматься о женитьбе и остепениться, но по итогу он наотрез отказался подпускать это неотесанное исчадие к кротким девчушкам. От выходок Синадзугавы волосы вставали дыбом.       После «Великой Бамбуковой резни», учиненной рассерженным воспитанником, бесславно рухнула священная роща, с давних пор почитаемая стариной Мадзуро. Освирепевший от череды провалов демон вырубил ее с неслыханной жестокостью, и в придачу к корявым пенькам его наставник получил неизгладимую отметину от клыков, да таких, что нечисть позавидует! А ведь по доброте сердечной поручил отсечь всего-навсего тоненький стебелек с мизинчик толщиной, лишь бы бесталанный мальчуган пуще прежнего не расстроился… Он не был узником и творил все, что ему заблагорассудится. Потворство его буйному характеру медленно, но верно вело обоих к печальному исходу.       — Никуда не годится, Гэнъя.       Слова, что прочно сроднились с его непокорным именем. Как бы ученик ни наступал на собственное горло, против природы не попрешь: открыть второе дыхание у него не вышло. Тренировки в поте лица из необходимости превратились в бестолковое преследование ускользающей надежды. Синадзугава неизменно отставал, однако заветные мысли о близком человеке толкали мальца в спину, подстегивая не сбиваться с пути и работать от рассвета до заката, пока земля не убежит из-под ног. С заходом солнца подопечный неохотно плелся на ужин, давиться комками риса, надежно спрятанными под обугленным ломтем говядины и вонючими кореньями. Наверное, негоже сетовать на стариковскую стряпню, если сам готовишь отвратительно…       [Track 2] Трапезничала компания скромно: после немой молитвы мужчина не издавал ни звука, словно вообще не жевал. Младший подопечный ковырялся в потертой пиале, раздосадованный очередным упреком со стороны культиватора и подолгу перемалывал во рту каждый шматок. Гэнъя подумывал начинить плед спальным барахлом и незаметно улизнуть на задний двор и отточить выпады с деревянным мечом как следует. Некогда ему с едой возиться. До финального отбора на Фудзикасанэ рукой подать. По многовековой традиции в святилище глицинии отправляют тех, кого сочтут готовыми, «достойными». За два месяца Синадзугава обязан наверстать упущенное и войти в число кандидатов, чего бы ему это ни стоило…       — Знаешь, Окодзё, что вредит успеху любого дела? — спросил Мадзуро-сэнсэй, тотчас прервав затяжное безмолвие.       Прозвище егозливый смутьян заслужил за острые зубки и строптивый нрав. Дед связал бы его, но жалко веревки портить. Опыт доказал, что они приумножают урон, а не помогают.       — Нерасторопность? — резко отозвался паренек, взявшись за красный горшочек, источающий завитки пара.       Травяной чай как нельзя кстати притуплял вкусовые ощущения от сомнительных приправ. Возможно, честный перед собой горе-кашевар не скупился на кипяток и наливал питье до краев потому, что просил прощения за убогие кулинарные потуги, результатами которых питался Синадзугава.       — …Спешка. К примеру, во владении бокэном. Чтобы должным образом закрепить каждый прием, необходимо запастись выдержкой. Упорство не главное. Понимаешь ли…       Гэнъя воткнул в вершину блюда палочки, резким жестом продемонстрировав неповиновение и вдобавок нарушив табу. Да, до зерен на дне еще бы докопаться, и все же… Ничем хорошим их перепалка не обернется. Запахло жареным.       — …К чему сейчас твой треп, если обычно мы молчим? — в весьма нахальной манере потребовал объяснений собеседник.       Тому было прекрасно известно, к чему затеяли эту философию. Последний сполох веры, томящийся в темнице груди Гэнъи, отчаянно не желал угасать.       Натиск застывшего взгляда мешал мастеру собрать клочки фраз воедино и признаться. Меньше всего ему хотелось причинить этому сломленному существу напротив боль. До нынешнего момента он безупречно играл в слепца и кормил наивного мальчика пустыми обещаниями.       — Боюсь, что к вступительной церемонии на глициновой горе мы не успеем. Разумным выбором будет повременить до следующей и сосредоточиться на тщательной проработке слабостей…       — Год назад отмазка была той же, — подловил Синадзугава с горькой усмешкой. — Думаешь, я не вижу, что ты передо мной виляешь?.. Кишка тонка правду сказать?.. Тебе самому не надоела эта театральная тягомотина?       — Вдруг дыхание ветра не твое? — поделился предположением воспитатель.       Гэнъя расценил его гипотезу как укол оскорбительного сомнения, и без разницы, какую интонацию использовал в своей речи Мадзуро.       — Выходит, ты просто мне лгал… про мой скрытый потенциал; то, что я делаю успехи и нужно подождать, чтобы сдвинуться с мертвой точки… Все это... Это было гребаное вранье!       Ручная ворониха Араси, Котоси, беззаботно посапывала на подушке у подножия столика, изредка ворочая крылышками во сне. Из сладких грез птицу вырвал дребезжащий удар. Пернатая подскочила и с ошалелым карканьем взмыла к низкому потолку, с перепугу не осознав произошедшее. Притаившись на полке среди спасительной кухонной утвари, она осторожно зыркнула на воцарившийся переполох. Кто устроил бардак?..       Зачинщика выдавали вздымающаяся грудная клетка и стиснутые до хруста пальцы. Он выдыхал тяжело, невыносимо, будто в солнечное сплетение врезали незримым кулаком, перекрыв приток кислорода к легким. Выпрямившийся Гэнъя чудом не опрокинул тябудай.       Прошло несколько минут. Троица не шелохнулась. Выпорхнув из убежища на разведку, растерянная вороница приземлилась около лужицы с алыми осколками и навострила подслеповатые глазенки. Кустики нависших бровей малость затруднили ей задачу. Внезапно крылатая отпрянула и ахнула: «Хир-роко!..»       Гэнъя отшвырнул его прочь, навстречу стене. Как нечто бесполезное, взаимозаменяемое. Ему было абсолютно все равно на последствия. Выплеснув ярость, он погрузился обратно в ступор, безучастно наблюдая за реакцией учителя. Араси встал, повернулся к нему спиной и, затянув под подбородком соломенную шляпу, покинул помещение. Опомнившись, босой Синадзугава взволнованно метнулся к сёдзи. Обдав багровые щеки стылым ветром, дождливый лес принял его с явным отчуждением. Оклик «Сэнсэй!» ускользнул в черное небытие, растворившись в раскатах грома. Покараулив снаружи полчаса, замерзший до мурашек грубиян воротился ни с чем и пал на колени возле «плодов» своего беспочвенного гнева.       — Черт… Черт!.. Черт! — прокричал он, остервенело зарывшись в лохматый ирокез, точно намериваясь разодрать голову до основания.       [Track 3] Посуде действительно не поздоровилось. Неудивительно, что та не уцелела: Гэнъя замахнулся на совесть. Он понятия не имел, что его наставник… «обидится»? «Разочаруется»? На старческом лике не мелькнуло и тени эмоций. Синадзугава нутром чуял, что содеянное затронуло Араси, если не глубоко ранило. Почему подросток позволил себе настолько опуститься?.. Почему вовремя не одумался?       Вечернее небо заволокло сумрачной вуалью. Минуты растянулись в часы. Мадзуро так и не появился. Его воспитанник сидел у очага, беспокойно теребя тряпицу с кусочками, которые удалось собрать по комнате. От томительного ожидания бледные губы Гэнъи уже потрескались до крови, и тем не менее тот не прекращал терзать изрезанную кожицу. Неопытный птенец порвался бы за воспитателем, обуздав страх перед ледяным ливнем, вот только Котоси пригрозила выклевать ему глаза, если посмеет сбежать в самоволку. Странно это… Прежде сварливая карга не упускала повода покряхтеть, как сильно ей претит общество этого «беспор-р-донного дур-р-ня». Сожри того рогатые о́ни, противная злючка не скорбела бы, а праздновала. С какого перепугу Котоси тревожилась о безопасности заклятого врага? Неужели она на грани птичьего маразма? Хах, по мнению старушки, мудрым воронам подобное не светит. И как только сэнсэй выносит эту облезлую выскочку?       Сэнсэй… А если он исчезнет? Прямо как… аники.       Гэнъя устало зажмурился и абстрагировался, оставшись наедине с грудой совершенных ошибок. Не найдя себе места, подопечный раздобыл лак, набор красок и попытался их исправить. От невесомого вздоха над крышкой ящичка завихрилось серое облако. Прокашлявшись, Синадзугава скривился: это старичье, походу, последний раз в детстве рисовало… Такие толстые слои пылищи копятся полвека… А когда, собственно, родился Мадзуро? Ни разу не интересовался. Судя по бороздкам морщин, до Мэйдзи. Да и антураж у его берлоги аскетичный, пусть та значительно «моложе» владельца.       Злосчастные черепки не клеились, на подбор пар Синадзугава потратил полночи... Он корил себя, шипел и ругался, если по небрежности задевал острые сколы. Котоси семенила вокруг или вовсе оседала у реставратора на всклокоченной макушке, цепляя когтями жесткие прядки, отчего языкастый пацан бранился еще громче и не совсем пристойно. И все-таки Гэнъю что-то неустанно глодало изнутри.       — «Хироко»… Кого ты имела ввиду?.. — пробормотал темноволосый, мазнув по керамическому сколу.       Котоси замерла, ровно каменная статуэтка в святилище храма. Вскинув головку, она с отрицанием встрепенулась.       — Кар-кой такой Хир-роко?! Я ничегошеньки не говор-рила, даю кр-рыло на отсечение!..       — Говорила, — с нажимом повторил Гэнъя, ткнув недоделанную вруниху противоположным концом липкой кисти.       — Это… это был его подар-рок на день р-рождения… — оправдалась старушонка, виновато скребнув лапкой по столешнице.       — Ты не ответила.       Он не стал ее мучить. В возрасте Котоси на серьезных щах и похлеще сумятицу выдают. Кстати о птичках, Синадзугава не располагал информацией, насколько древняя эта проклятая ведьма. Столько нормальные во́роны уж точно не живут…       Кем бы Мадзуро ни приходился Хироко, наставник берег его незатейливый дар… и без колебаний доверил свое сокровище Гэнъе — пожалуй, сложно представить кого-то более неблагодарного: за период обучения наскандалился потребитель с лихвой. Надо все восстановить. Надо попросить прощения…       — Я обошелся с ним по-скотски и не могу просто откупиться новым… Сэнсэй дорожит этим.       Изнуренный Гэнъя бодрился оплеухами. Наставник верно подметил: нет у этого неряшливого звереныша ни чувства меры, ни концентрации.       — Что это? Веточки с листьями? — донимала Котоси, норовя залезть под руку.       — Это журавлики, слепошарая! Разве вороновых мозгов недостаточно, чтобы увидеть разницу?! Я, конечно, не художник, но стараюсь изо всех сил! Чем попусту языком чесать и вертеться у меня перед носом, попозируй. Птицы есть птицы: у журавлей ноги и клюв длиннее да крылья пошире…       Синадзугава облизнулся. От недюжинного усердия у Гэнъи проступили росинки испарины. Тут паучьего шелка не напасешься, чтобы привить ему усидчивость.       — Он же вернется, да?.. — невзначай полюбопытствовал брюзга.       — Пер-реживаешь за Мадзур-ро?       — Нет, я вовсе не… Если он обрек меня жить с тобой вдвоем, то это — подстава!.. Ай!.. Ах ты!.. Иди сюда, я те щас эту кисть засуну туда, где солнце не светит!       К утру перепачканный цветастыми пятнами Гэнъя валился с ног до такой степени, что, не умывшись, улегся на голый пол и задремал. Его бренное тело нуждалось в отдыхе, которым Синадзугава себя не баловал. Котоси потопталась на поношенной безрукавке и взгромоздилась сверху, снисходительно укрыв худые лопатки крыльями. Не простыл бы… Совсем себя не щадит. На него спящего и не побузишь: обманчиво жалостливый, безропотный. Как ребенок.       Разбудил соню настойчивый стук. Спохватившись, тот неуклюжими спотыканиями домчался до прихожей.       — Сэнсэй?! — выпалил юноша, со скрежетом толкнув дверную створку. — Эй, ты еще кто?..       Разное бывает, да только в эти забытые богами дебри по незнанию забредет только полный идиот.       Под сенью деревьев выжидал незнакомец с плетеной корзиной под боком. Появление чужака растрепа воспринял, как мнимую угрозу. Он сюда постоять приперся или рельефом пресса покрасоваться?.. А черт его знает… Ишь ты, разоблачился… Если бы не рамки приличия, и белье бы до щиколоток спустил. На больное давил, гадина полуголая… Под торчащие ребрами заколола зависть. Из-за недовеса Гэнъя походил на тонколапую цаплю, меж чьими ногами повозка пролетела бы незамеченной. Он все перепробовал: не зная пощады, тренировался на износ и питался, как предписано воину, а мышечная масса, зараза, не росла! Так и ходил замученной доходягой с мозолистыми ладонями, что держали рукоять катаны чаще, чем хаси… Поймав на себе недоуменный взор Синадзугавы, хвастун цыкнул, закатил бирюзовые глаза и раздраженно указал балбесу пальцем, мол, зенки косые разуй, недоумок чумазый. Не понравился он Гэнъе: уж больно морда вороватая. Небось выжидает удобного момента, чтобы потом корзину дедовским старьем набить. У Синадзугавы для этого проходимца плохие новости: он ошибся хижиной. У Араси в изобилии разве что паутина — никак тот с ней не расстанется.       — Здоров, молодежь! — поприветствовали Гэнъю.       Выяснилось, что все это время рядом с ним терся старичок, тщетно привлекая к себе внимание. На Араси был не похож. За сутки так не скукожиться. Этот и половину правой ноги где-то посеял…       — К тебе вопрос тот же, старикан… К-какого?!       Уважай старших, а иначе тебе зарядят клюкой туда, докуда достанут. Сам на одной ножке запрыгаешь и совсем по-другому запоешь. Усатый калека оказался тем еще сюрпризом. Гэнъя думал, на него топни — у коротышки со страху поджилки затрясутся и сердце прихватит. А с виду мухи не обидит, пройдоха!       — Ну как, пожитки упаковал?       — Вы о чем толкуете?..       В целях безопасности Гэнъя снизил градус невежества, насторожился.       — Дзигоро, я ему еще не сказал.       — «Не сказал» о чем?       Араси кивком пригласил подопечного за собой. Что тут гадать?.. Его выставят. И в хижине, приняв сидячую позу позади Мадзуро, Гэнъя не препирался. Его бессловесное беспокойство выдавали лишь ладони, мнущие ткань коротких брюк хакама. Когда на выходе Гэнъя завязывал сандалии, надежда на лучшее у него еще не истлела… Он намеренно тянул время, делая вид, что пальцы неумело путаются в веревках, пока молчание холодно дышало растерянному юноше в затылок. Подсознательно и наивно подопечный надеялся, что наставник его не отпустит. Выждав несколько минут бездействия, Синадзугава выпрямился и повесил на пояс ножны — единственную собственность. Последовав учительскому примеру, он ушел с честью. Перекроенный им чайный горшочек — все его наследие. Пародия, которую кощунственно приравнивать к кинцуги — золотому искусству, что не стыдится шрамов, а делает их еще шире. Как-то раз старший брат поведал несмышленому малютке, что за каждым рубцом, будь то излом на запястье или трещина на вазе, таится трогательная история… в финале которой приходится ставить точку, даже если прощаться с ней ты не хочешь. Разбитое вдребезги сердце — это тебе не посуда… Чтобы воссоединить его части, одного рвения мало.       Японцам трудно проявлять свои чувства. Обычно в них они не прямолинейны и витиеваты. Кому-то могло бы показаться, что Гэнъя ни в грош не ставил Араси. Но нет: всякий раз, когда единственная перегородка в лачужке сдвигалась, юноша сидел, старательно расправив сутуловатые плечи. Синадзугава не успел сказать дедушке, насколько много тот для него значит, но вложил любовь и преданность в свой прощальный поступок.       — Бессмысленно говорить «мне жаль», потому что я сделал то, что сделал… — задержавшись у проема, горько прошептал Гэнъя.              Юноша сравнил бы себя с бескрылым птенцом, которого выбросили из родимого гнезда в объятия брезгливого мира. Синадзугава жмурился, однако не взирал на учителя. Это справедливо, что от него избавились. И пора бы смириться. Он сам не ценил то, что имел.       Картина на улице не поменялась. Завидев хмурого истукана, Синадзугава поджал губы и зыркнул на недруга грозно, насколько хватило силенок. Бровастый воображала и не подумал вступить с ним в диалог, отдав предпочтение созерцанию зарослей. Хоть бы из вежливости уголком глаза посмотрел…       Да понял он уже, у кого тут мышцы крепче, понял!.. Сколько можно его взор пытать и выпячиваться?! Руки так и чешутся взять за грудки, запахнуть и туго пояс затянуть, чтоб зараза продохнуть не сумел!..       [Track 4] Старикашка Дзигоро — или как его там — забрался в плетенку. Немногословный компаньон взвалил на себя пассажира и процедил Гэнъе:       — Не стой столбом.       Попытки вызнать имя из соображений приличия успехом не увенчались. Сопровождающий был мрачнее тучи. На него поглядишь — такая хандра нахлынет, ровно на дворе не лето, а промозглая осень.       Для простого носильщика больно много на себя брал… Стервозный змееныш специально Гэнъю обгонял, тот готов поклясться! Только Синадзугава на шажок продвинется, как этот утырок скорость прибавит! Вот куда он такой резвый несется, будто на нем штаны горят?!       — Ух, до Яманаси нам еще идти и идти!..       «Им» ли?! Довольный дед усами не повел. Не он же по ухабам скакал да ветки рожей считал! И зачем Гэнъя за ними увязался?.. Потому что ему пока рано признавать свое поражение. Синадзугава решил: больше в дом Араси он с пустыми руками не вернется.