nonchalant/anxious

на холодную лестницу хонджун скорее падает, чем садится. в ушах звенит, а сердце бьется часто-часто — алкогольное опьянение приближается к своей критической точке, когда и море по колено, и горы по плечу. стоит закрыть глаза, и приходит осознание, что образ чешущего шею кальянщика отпечатался на сетчатке. «какой же пиздец», — в голове ни одной нормальной мысли. туалет за пределом кальянки (до которого хонджун даже не доходит) — отличная возможность продышаться, но даже если удастся прийти в себя ненадолго — ничего не изменится, ведь они все еще будут там. гогочущие над ситуацией пацаны и до неприличия красивый сотрудник. хонджун пытается досчитать до ста, но сбивается, не дойдя и до двадцати. похуй. у него все-таки еще есть толика осознанности: не будет он подкатывать к челу, который не говорит на его родном языке и с которым он никогда больше не встретится. за стол он возвращается под насмешливый звон колокольчика, заглушающий даже шершавый звук из колонок. «друзья, есть деловое предложение», — сообщению уёна в целом никто не удивился, потому что деловые предложения от него поступали стабильно раз в несколько недель. обычно это были концерты, тусовки или новые кофейни из рилсов, но в этот раз он нашел ультра дешевые билеты на самолет. минги сразу сказал, что в деле, юнхо поломался для вида, но тоже быстро подогнал выходные под возможные даты, сана, как и чонхо, в целом не спрашивали, хонджун же решил, что все наглухо ебанулись, но отпускать пацанов одних — умереть от сердечного переживательного приступа. и пропустить кучу материалов для архивов. вот же незадача, что самым ярким материалом стал он сам, пусть и в предпоследний день поездки. — хонджун, хватит ломаться, попроси хотя бы рефилл, — юнхо сдерживает смех, — честно, тут уже курить нечего. и не надо на меня так смотреть. всю предыдущую неделю они отрубались в одиннадцать вечера, ссылаясь на фантомную старость и джетлаг. все рабочие чаты были замьючены, а фотопленки пополнялись достопримечательностями и смешными сувенирами («минги, смотри, тут член блестящий продается, привези своим коллегам»). но чем ближе был отъезд, тем навязчивее становилась идея пойти в мощный разнос. кальянка была уже третьим заведением по счету за ночь, и хонджун надеялся, что (1) она не закроется в ближайшее время и (2) понравившийся ему кальянщик не заканчивает смену раньше остальных. хотя во втором пункте он, конечно же, никому не признается. в этом, правда, и нужды-то не было, потому что все и так все давно поняли. — да господи, мы же не отправляем тебя предложить ему отсосать, хотя ты очевидно не против. просто попроси себе еще один джин-тоник, — в открытую ржет уён, — и кальян правда надо перезабить. хонджун сверлит друзей взглядом и много думает о всех своих жизненных решениях. например, усиленно пытается вспомнить, почему вообще считает этих придурков своими друзьями. с другой стороны выбора, будем честно, у него не было, потому что вряд ли он найдет на этом свете других пятерых человек согласных курить двойное яблоко от адалии. в своей жизни хонджун делал мало сомнительных выборов, но что-то определенно пошло не так, когда он решал, какой табак станет его любиым. даже кальянщик (тот самый, красивый; с волосами, собранными в пучок, и ярко-черной подводкой) вопросительно поднял бровь и уточнил, точно ли они хотят именно двойное яблоко. когда он чихнул за барной стойкой, открывая банку с табаком, хонджун закатил глаза и даже на секунду позволил себе подумать, что, возможно, все-таки это не самый привлекательный человек, которого он видел в своей жизни. но потом кальянщик чесал шею, закусывал губу, улыбался коллегам и другим посетителям и иногда пересекался взглядом с хонджуном, и тот чувствовал, как течет его крыша. — нет, ну вы вообще его видели? как можно быть настолько красивым, — слыша его идеальный английский, они дружно решили, что он мигрант, как минимум, второго поколения, поэтому их корейские крики должны остаться не распознанными. тем более, что со всеми остальными сотрудниками он тоже общался исключительно на английском. те тоже иногда подходили к их столу, но их появление встречалось куда меньшим энтузиазмом. хотя сан все равно не упускал возможности подмигнуть другому кальянщику. он даже оперативно выпросил его инсту. (im_ovation? серьезно? что это вообще значит? — сан, успокойся, у нас самолет типа послезавтра — ага, а хонджуну вы такого не говорите — это другое, ты cам прекрасно знаешь) — да не пойду я никуда, алло, я даже рефилл на английском нормально сказать не могу, я с ним что, через переводчик буду разговаривать? — хонджун цепляется за рациональные причины не делать хуйню, но уже и сам понимает, как слабо звучат его отговорки. берет мундштук из рук юнхо и вдыхает, но пацаны правы, курить уже совсем нечего. — вам настолько хочется посмотреть на мои страдания, что вы даже готовы сидеть с прогоревшим каликом? дружный кивок головы злит, но это лишь от того, что хонджун сам впервые оказался в подобной ситуации. ему было не привыкать подначивать других на поступки, однако никогда раньше он не оказывался на их месте. каблук отбивает ритм по старому полу, он легко трогает кальянщика за локоть, и тот обращает на него внимание. смотрит в самые глаза, улыбается будто непонимающе, убирает выбившуюся из хвостика прядь за ухо. — yes? — refill. for hookah. please. — anything else? — gin tonic. — okay. хонджун выбешивается за секунду: он ненавидит в чем-то проебываться. по возвращению в корею нужно определенно найти репетитора и подтянуть английский. — ну не умер же? — был близок. ребята спорят о чем-то, обсуждают планы на завтрашний день, а хонджун продолжает взглядом следить за своей личной катастрофой, планирующей навсегда остаться запечатленной на подкорке. на предложение чонхо спросить имя кальянщика он и вовсе шутливо замахивается для подзатыльника. с самым серьезным лицом, разумеется, чтобы не расслаблялся, но тот лишь начинает громче ржать. краем уха хонджун слышит как уён с минги обсуждают следующее место, в которое нужно неприменно поехать сегодня, и уже предвидит, как нелепо будут выглядеть попытки их отговорить. что он им вообще может сказать? (дайте еще пять минуточек позалипать — мы уезжаем только в том случае, если он поедет с нами — я без него никуда не поеду) — отвратительно, — бормотание растворяется в прокуренном воздухе. кальянщик наклоняется, чтобы поставить стакан с джин-тоником и забрать кальян. хонджун только и может думать о том, что таких людей просто не существует, — какой же пиздец, — шальная мысль, что его могут понимать, проносится стрелой и оставляет сквозное ранение от виска до виска. такой отлет крыши был совершенно не похож на него, всегда самого отстраненного и вечно погруженного в работу. да какие там треки, дедлайны и неотвеченные имейлы, когда перед ним он. — только этого мне не хватало. — sorry, do you want anything else? — из дурацкого хвостика снова выбивается дурацкая прядка, а приглушенный свет умудряется играть звездами в черных зрачках. — no. — еле выдавливает из себя хонджун, теряясь в этих самых зрачках. — that’s all for now. thanks. — well, if anything you know where to find me, — он подмигивает и возвращается к барной стойке, из-за которой уже выплывает ёсан с новым кальяном. сан флиртует с ним настолько откровенно, что хонджуну хочется отвесить подзатыльник и ему. и ёсану тоже за то, что бесстыдно тому подыгрывает. хонджуна так сильно бесит то, что он не может также. просто улыбнуться, просто случайно коснуться чужой ладони, просто сделать комплимент. все, что может он — смотреть исподлобья и надеяться, что отпустит побыстрее. — вы же видели, что он ему подмигнул? — конечно, видели. — да тут и слепой бы заметил. — и что он в хонджуне нашел? — нет, ну обычно он все-таки сильно приятнее. — — вы все. . . хонджун уходит в туалет и снова застревает на лестнице в попытке отдышаться. настолько сфокусированный на собственных мыслях он совсем не обратил внимания на то, о чем болтали между собой кальянщики (i swear i can’t keep my face straight anymore — i know it’s pretty impossible at this point — wait until he realises we speak korean fluently — shush he is behind you), когда он шел мимо них. изо рта вырывается то ли громкий вздох, то ли грудной рык. ситуация очевидно выходит из-под контроля, и, видит бог, хонджун, само собой, готов ему отсосать. и увезти на край света, спрятать от всех людей. и не показывать больше никому никогда, потому что — вы его вообще видели? что вообще он забыл в баре? ему место на подиумах и разворотах модных журналов. если хонджун когда-нибудь напишет песню о любви, то будет вспоминать именно этот вечер, когда ножи-бабочки-спазмы в животе игрались, не соблюдая никаких правил. наверное, ему нужен не джин-тоник, а шот текилы, чтобы или упасть спать, или решиться, наконец, на безответственность. хонджун хлопает дверью, звон колокольчика бьет по мозгам, он рычит снова и идет напрямаю к барной стойке. — ты. . . — он смотрит кальянщику в глаза и забывает, что хотел сказать. — yes? — у него ведь улыбка такая манящая и теплая, — you want something? — тебя, — выплевывает хонджун, а потом прикрывает глаза и собирается, — yes, sorry, tequila shots for all of us. и уходит, не дожидаясь ответа. ему всегда казалось, что его толстую змеиную шкуру не смогут чувства проколоть. можно, конечно, предположить, что все это алкоголь и двойное яблоко, но эта комбинация оказывалась в его организме далеко не в первый раз. — совсем тяжело? — юнхо подсаживается поближе и говорит чуть тише, хотя в этом и нужды особой не было: уён тараторит так, что не слышно даже фоновую музыку. — просто пиздец, — хонджун всасывает остатки коктейля и надеется, что текила придет с минуты на минуту. — ну познакомься, что тебе терять-то? мы улетаем послезавтра, вы никогда больше не встретитесь. — именно. а если он мне так понравится, что я весь изведусь дома? — возможно, и так. а, возможно, он совсем не умеет целоваться, или у него вообще девушка дома. . . — смешно. — ладно, согласен. но, неважно, я это к чему: не попробуешь, не узнаешь. о, идет. юнхо локтем бьет хонджуна под ребра и улыбается кальянщику ослепительно. в нем из них шестерых алкоголя, наверное, больше, чем во всех остальных вместе взятых, а выглядит трезвым как стеклышко. так что подзатыльник, возможно, следовало бы зарядить и ему. — 12 tequila shots. every second shot is on the bar, — хонджун даже не пытается больше отводить взгляд, — прошу. слава богу, что уён продолжал тараторить все это время. слава богу, что сан и минги уже пьяные в говно. слава богу, что юнхо с чонхо умеют сохранять лицо. потому что хонджун краснеет за долю секунды, а потом поворачивается к друзьям. — он же просто погуглил, да? он забил в переводчик слово, да ведь? — стук сердца где-то в горле. шот выпивает залпом, и даже не пытается замечать, что в баре никого, кроме их компании не осталось. — конечно, братан, иначе он посыпался бы давным давно, — аргумент юнхо звучит разумно, но хонджун вспоминает все, что успел наговорить за это время, и откидывается на спинку дивана. — так, мы решили, куда мы хотим дальше, — уён врывается в разговор, не обращая внимания на напряженные лица хонджуна с юнхо и слишком выраженные ямочки на щеках чонхо. речь у него уже почти бессвязная, а после текилы думать становится еще тяжелее, — эти все равно закрываются через пятнадцать минут. уён не понимает, что он совсем не помогает. стопки пустеют, и хонджун выпил, минимум, половину из них. сан уже даже не претендовал, руки минги юнхо убирал старательно. кальянщики уже намывали столы, убирали посуду в посудомойку, проверяли все машины. их определенно скоро начнут выгонять: нужно просить счет и решать, наконец, что делать. с одной стороны юнхо, конечно, прав, терять ему совсем нечего. он ведь переживет, если ему откажут; переживет и возвращение домой после кринжового подката. забудет спустя время и будет заново жить спокойно. все эти мысли заглушают болтовню парней и здравый смысл, поэтому хонджун ловит каждое движение кальянщика. когда тот подходит со счетом, он даже не пытается влиться в общий разговор. цифры на счете плывут перед глазами и складываются в номер телефона и записку на корейском. «мы закрываемся, но ты можешь остаться» — хэй, мы планируем ёсана позвать с нами, твою зазнобу будем приглашать? — чего? — хонджун отвлекается и фиксирует взгляд на сане, — вы идите, у меня, кажется, другие планы нарисовываются. дружное «о» привлекает внимание и кальянщиков, которые смеются наконец-то без притворства. сан идет не по прямой, но ёсан быстро подхватывает его под руку и убирает прилипшую ко лбу челку. — okay, okay, i’ll go with you. — yes? good. сан ёсана обнимает и утыкается носом в шею. хонджун не верит своим глазам и тем более отказывается верить в происходящее. все, что случилось в кальянке, останется в кальянке? — давайте, давайте, на выход. я заплачу. выметайтесь, пока я не передумал и не сбежал первый, оставив вас со счетом разбираться самостоятельно. по бару разлетается еще одно дружное «о» под попытки впихнуть себя в куртки. ёсан помогает сану, и чонхо откровенно ржет. юнхо показывает хонджуну телефон, мол, звони, если что, и тот кивает в согласии. когда все скрываются за дверью, кальянщик делает музыку тише и приближается к хоннджуну с двумя джин-тониками, садится на стол и наклоняется так, чтобы и шепот казался громким. — так что, want something? — подле звезд в зрачках играют демонята. — тебя, — хонджун хрипит, смотря исподлобья. какой смысл отпираться, он слышал все и вместо того, чтобы спровадить, позволил остаться, — как тебя зовут? — сонхва. у самого красивого человека на земле теперь появляется имя, и хонджун думает о том, как сильно оно ему подходит. сонхва упирается каблуком в диван и наклоняется к нему так близко, что кончики носов практически соприкасаются. — на корейском ты однозначно смелее, — сонхва понижает голос, будто проверяя на прочность. за этот вечер он подслушал слишком много не предназначенного для его ушей. — да? ты еще не представляешь насколько, — в приглушенном дымом свете не видно алого румянца. сонхва спрыгивает со столешницы и смеется в ответ на удивленный взгляд. — пойдем в подсобку, надо все трубки помыть, а то от них твоим двойным яблоком будет вонять еще месяц. — ты же шутишь, да, — в голосе даже нет вопросительной интонации, настолько абсурдным кажется предложение. — нет, ким хонджун, я не шучу. — откуда ты? . . — твои друзья достаточно часто и громко звали тебя по имени, — сонхва допускает мысль, что этот чел не настолько умный, каким пытается казаться, —. твои же забрали ёсана, а бар надо закрывать в конце концов. так что подъем, к томным интонациям вернемся через двадцать минут. — а ты мне сделаешь еще один джин-тоник? хонджун плетется за сонхва на пьяных ногах, но уже в трезвом уме, поэтому до конца надеется, что это затянувшаяся шутка. но в подсобке (господи, почему она такая крошечная — почему мы стоим вплотную друг к другу — я хочу его поцеловать прямо сейчас) ему правда выдают щетку и пульверизатор с чистящим средством. — всего два мундштука, колбы я сам помою, — перчатки сонхва натягивает зубами. — неужели двойное яблоко действительно так отвратительно? — тянет хонджун практически обиженно. — честно? я не понимаю, как они его ради тебя курят. у нас же в меню столько хороших вкусов. а вы взяли ну. . . это, — поджатые губы практически слышно. — ладно, в следующий раз забьешь на свой вкус. смысл сказанного не сразу укладывается в голове. следующий раз? это когда? завтра — через год — через два — никогда. приходится напоминать себе, что вряд ли они встретятся когда-нибудь в будущем. но сонхва кивает, и хонджун улыбается. колбы стоят ровным рядом на полке, трубки висят на крючках вдоль стены, мундштуки аккуратно сложены в коробке. кальянкам не пристало содержаться в таком идеальном порядке, но хонджун не осмеливается сказать об этом вслух. сил хватает лишь на то, чтобы завороженно наблюдать за выверенными движениями. в них нет ни спешки, ни усталости, ни надрыва, хотя на часах уже сколько? четыре часа утра? совсем скоро начнет светать. до возвращения в корею осталось немного, и все произошедшее здесь придется оставить в прошлом. движимый идеей, что надо срочно действовать, хонджун делает шаг вперед, но сонхва останавливает его жестом. — подожди, я закрою подсобку, и вот тогда. . . — ладно. в кои-то веки даже не пытается спорить, хотя такая реакция заложена у него в крови. после финальной проверки сонхва выключает свет и берет хонджуна за руку, чтобы вывести в основное помещение. закрывает за ними дверь на ключ и сбрасывает со своих плеч хотя бы одну заботу из бесконечного числа. хонджуну хочется узнать о нем все, но время, время, время. — джин-тоник? — в глазах у сонхва ни единой звезды, одна вспоглощающая чернота. — тебя. хонджуну кажется, что он достаточно долго ждал позволения приблизится. сонхва смеется и манит к себе. позволяет распустить хвостик и зарыться пальцами в волосы, помочь сесть на столешницу вновь и развести колени, чтобы удобнее было обнимать. пальцы начинают бегать под рубашкой, выводя узоры на ребрах под все еще играющую на фоне музыку. (ты же никуда не спешишь — я бы не предлагал остаться — ты такой красивый — уно реверс кард — нет, ну правда, двойное яблоко — прекрати — что, больше нравлюсь, когда молчу — я не это имел ввиду — в целом, рот тут найдется, чем занять — нет, сначала я) сердце колотится так, что шумит в ушах. пальцы подрагивают, расстегивая ширинку. хонджун облизывает припухшие губы и против воли вспоминает слова уёна. закатывает глаза собственным мыслям и помогает сонхва приподняться, чтобы помочь спустить штаны. столешница неприятно холодная. хонджун делает такой вывод, исходя из того, как сонхва жмурится, опускаясь на нее обнаженной кожей. на самом же деле тот думает о количестве хлорки, которое он выльет перед запуском следующих посетителей и заранее сокрушается о любимых перчатках. — таких людей не бывает, честное слово, — мурлычет хонджун, носом проводя по внутренней стороне бедра сонхва, возвращая его в реальность. тот выдыхает громко непроизвольно, цепляясь за стол и растворяясь вновь, но теперь уже не в мыслях, а в ощущениях. быть тихими нет необходимости, ночная улица и музыка проглотят все без разбора, но каждый стон и каждое слово вкрадчивым шепотом расползаются по помещению. какой кошмар, ему ведь здесь еще работать. когда умещаются вдвоем чудом на диванчике, сонхва даже не думает о грязи, что совсем нетипично для его гиперфиксированного на уборке мозга. он расцеловывает выступающие ключицы и улыбается тому, насколько ему сейчас хорошо и спокойно. — если честно, я бы тебя не выпускал из бара никогда, — признается сонхва, отрываясь на мгновенице. — это дожна была быть моя фраза, — смеется хонджун. в объятиях друг друга — тоже хорошо. вообще-то сонхва никогда не позволял себе такого поведения, вообще-то хонджун никогда не думал, что на подобное способен. никогда ранее прикосновения чужих рук не были приятны. что же произошло сегодня? вот бы — эх — вот бы — спрятать от всех-всех-всех людей. но треклятый самолет все еще скоро, а там — дедлайны, сроки и обязательства. а у него здесь бар, в котором надо ворочать нос от неправильных предпочтений посетителей. поэтому когда хонджун слышит следующую фразу, оброненную почти случайно, первым порывом его становится переспросить, и сдерживает его он с большим трудом. — знаешь, я ведь на каждый чусок приезжаю в корею к родственникам. ответов могло бы быть сколько угодно. и почему раньше не сказал, и что ты хочешь этим сказать, и зачем даешь ложную надежду на то, что между нами в принципе что-то возможно. хонджуну редко удается остановиться и понаблюдать за звездами на небосводе, но в зрачках сонхва их снова мириады блестят. поэтому ему кажется, что можно не скрывать желаний и дальше. — остановишься у меня в следующий раз? сонхва кивает и тянется к губам хонджуна.