Слушая небо

      Член толкается в плоть безжалостно, раздвигая горячую влажную ткань с громким хлюпаньем. Его бёдра бьются о её ягодицы с ритмом, нарастающим с каждой секундой. Хватаясь за собранные мокрые простыни, девушка отчаянно выгибается как сука в течку, желая прочувствовать мужчину всем свои нутром, каждым сантиметром влагалища, а с губ всё рвутся стоны с его именем, звучащим в такой атмосфере не гордо и угрожающе, а пошло и провокационно.       Он удерживал её с поразительной лёгкостью, не смотря на все попытки вырваться и завладеть управлением над процессом. На пышном бедре оставались красные следы от ладоней и царапины от его коротких ногтей, но мужчина не сомневался, сегодня же там будут синяки. Но, справедливо заметить, что они на теле были не единственными: на груди красовались засосы, будто её пытались сожрать вместо ужина, на щиколотках красовались длинные синие полосы от стягивания их офицерским ремнём утром, но любимые синяки были на ягодицах от шлепков его ладонью, оставленных в запале желания.       Свободная рука скользнула ниже и устремилась к ноющему лону, находя клитор, покрытый тягучей смазкой. Пальцы задвигались по нему витиеватыми движениями и молодое тело забилось в дрожи, а из горла послышался едва ли не плачь, радующий слух. Секс похож был на прекрасную музыку, которую надо было уметь слушать и уметь наслаждаться ей.       Ещё несколько сильных фрикций, уверенных движений подушечек пальцев и упругое тело превратилось в напряжённую, словно натянутая до предела, нить. Ступни вытянулись, а спина, обычно держащая уверенную осанку, неестественно выгнулась. Симфония завершилась. Звучат последние аккорды звонких девичьих стонов и мужчина нехотя покидает горячее тело, сливая семя на простыни с протяжным вздохом облегчения. Так звучит снятие напряжения с любимой женщиной после долгого и тяжёлого дня. По пальцам текла густая влага, что тянулась паутинкой, и её почти с голодом слизывают шершавым языком, наслаждаясь вкусом девушки.       Теодора, тихо поскуливая от уходящего удовольствия упала на подушки, заботливо подложенные под её живот. Внутри всё приятно сжимается, но что ещё приятнее, так это то, что рядом с ней ложится мужчина приятной наружности и притягивает её к себе, словно она ничего не весит. У него на груди удобно и тепло, а оголённое тело, изуродованное шрамами, радовало глаз своими очертаниями. Альберт откинул и простыни и подушки, оставив лишь одеяло, которым укрыл их тела.       - Мне не холодно. - Смешок короткий, слегка хриплый.       - Я знаю. - Обыденно повёл плечом обер-лейтенант. - Но ты любишь прятаться от меня после секса, поэтому я решил тебе помочь.       Теодора трогательно приподняла бровки, удивлённая сказанному и покачала головой.       - Я не...       Но её перебили, прикрыв мягкие пересохшие от стонов губы ладонью. Нойманн наклоняется к её лицу, обжигая горячим дыханием, и целует в лоб.       - Я не мог найти тебя две недели. Даже твои дружки не знали, где тебя искать. Или знали, но упёрто покрывали тебя. - Шёпот напоминал шипение змеи, которая готовилась поглотить жертву целиком, а поцелуи чувствовались жгучими укусами.       Теодоре нечего сказать. Ей нет смысла спорить, потому что офицер был прав: она пряталась от него, боясь появляться на глазах и снова вернуться к своей дурной привычке.       - Твой кудрявый друг не пустил меня в твою комнату, утверждая, что тебя там не было. Но я же знаю, что ты там сидела. Я видел твою мордашку в окне, когда уходил. Ты не умеешь играть в прятки, Теодора. Знаешь, я мог бы застрелить его и вытащить тебя наружу... - Девушка дёрнулась, пытаясь избавится от хватки на лице, но ей не позволили. - Но знаю, что ты меня не простишь за это.       Мужчина убирает свою грубую руку с вечными мозолями и ранами от нежного лица юной, прекрасной девушки и отстраняется от неё, боясь, что снова спугнёт и она не вернётся уже никогда. Повисла неловкость, которую Эйвери попыталась разрядить своими объятиями. От мужчины пахло войной: порохом, впитавшейся кровью, болью, страхом. Ощущения от его рук были странными: ими он безжалостно убивал невинных людей, подписывал приказы о расстрелах, жёг дома и нёс столько разрухи, что представить было страшно. Но сейчас, с ней, с молодой журналисткой из Америки, выросшей в приличной семье и воспитанной как порядочная женщина, он был столь нежен, что казался не свирепым хищником, а домашним питомцем. С ней он был мягок, с ней позволял себе заботиться и принимать заботу.       Девушка поёжилась, когда остывшие руки коснулись её позвоночника и скользнули к талии, вызвав тем мурашки.       Им стоило поговорить. Честно, открыто, без утаек и слёз. Они были из двух разных миров, разных настолько, что пытались сбежать друг от друга, минуя сильнейшее притяжение. Для неё Альберт был плохой привычкой, как сигареты или алкоголь. Он так же медленно убивал её: убивал гордость, убивал рассудительность, убивал весь мир вокруг неё. Всё было подчинено ему и она сама, как бы не пыталась сопротивляться, была полностью под его контролем. И ведь она не могла завязать или бросить: она уже попыталась, но сорвалась, не вытянув и двух недель. Всё это время она не могла ни есть, ни спать, настолько и думала о том, что он сейчас, возможно, проживает свои последние часы перед тем, как в него прилетит вражеская пуля. Она не переживала о цвете формы своего офицера, не думала о том, что скажут горожане, друзья, родители. Её волновало лишь то, что им хорошо сейчас, в этот день и в этот час, но он вряд ли проживёт с ней всю жизнь, вряд ли возьмёт замуж, вряд ли вообще захочет о ней вспоминать после того, как война закончится.       Им нужно было порвать с этими отношениями. Но они снова увлеклись поцелуем, а потом и вовсе забыли обо всех обидах и недомолвках, устремившись в спальню.       Теодора взъерошила свои волосы, за которые её сегодня уже успели потаскать и, сбросив одеяло, встала с постели. Совершенно голая, не смущаясь перед внимательным взглядом стеклянных глаз, она прошла до маленького комода и залезла в карманы чужой форменной куртки. Её руку встретил приятный металлический холод зажигалки и портсигара. Достав сигарету с крепким табаком, она закурила и пустила дым в сторону Нойманна, что ещё лежал в перевёрнутой постели и смотрел на неё с необыкновенной жадностью. Ему нравилось то, что он видел и он хотел видеть такую картину как можно чаще. Вдруг странная идея посетила голову журналистки и она не бросила китель туда, где он лежал до этого, а просунула руки в рукава и накинула грубую ткань на удивительно нежные плечи, сплошь покрытые трогательными родинками.       От вида на красивое тело, прикрытое его формой у Альбера приятно закружилась голова и член, от которого только недавно отлила кровь, снова приятно потяжелел. Он бы хотел видеть эту девушку завтра утром в своей постели, хотел бы видеть её в обед и вечером, во все дни недели, каждый месяц и каждый год, но не решался просить. Она слишком хорошо живёт, чтобы спускаться к нему, грязному и жестокому офицеру, который не даст ей ничего лучше, чем продолжительные поездки по всему континенту и судорожный страх того, что он может умереть и оставить её одну. Она заслужила лучшего. Наверное, она мечтает о удачной карьере журналистки и о увлекательной жизни, а не о быте офицерской жены со всеми вытекающими.       Но сейчас она улыбается, открывая окно и опираясь локтями на подоконник. Она улыбается, когда слышит его шаги, когда он подходит к ней и отбрасывает со спины волосы на одно из плеч, когда прижимается покрепче. Улыбка спадает лишь тогда, когда Альберт отбирает у неё сигарету и, выкурив её в одну затяжку, снова толкается между её бёдер, потираясь членом о влажные губы. Аккуратный толчок и он снова внутри неё, а все слова заменяет протяжное "А-а-а..", которое перерастает в более истеричное "Альберт!" радующее слух.       Он хочет слышать это чаще.

***

      Теодора раскачивается на стуле большой кухни в одной только ночной рубашке и шёлковый подол щекочет тонкие колени. Её напоили крепким кофе и теперь офицер колдовал над завтраком для них двоих, а девушка не может оторвать взгляд от своего любовника.       Они едят в тишине. Лишь иногда Нойманн отрывается от своей еды, чтобы провести по губам Теодоры и стереть с них соус. По правде говоря не было там никакого соуса, Альберту просто хотелось лишний раз прикоснуться к припухлым губам, которые он так отчаянно целовал утром и снова столкнутся с умопомрачительным взглядом красивых глаз.       После завтрака Теодора никуда не спешит, продолжая расхаживать по дому офицера в одном белье и будоражить его сознание фантазиями. Альберт тоже не стремится отрываться от неё и уходить по делам, предпочитая засесть в кабинете с большой библиотекой и утащить её за собой следом. Пока он пишет рапорты, заполняет документацию и как-то зло пыхтит над развёрнутой картой местности, она развлекает себя изучением чужих книг, с интересом осматривает целую стопку местных газет, педантично сложенных прошлым хозяином дома, танцует, когда из граммофона звучит приятная мелодия и даже успевает прибраться, не смотря на то, что её просят себя не утруждать. Теодоре приятно видеть чистоту в помещении, где она часто и долго находится, поэтому она не отказывается от своей идеи.       Но время идёт и когда часы бьют шесть вечера она начинает собираться. Сходила в душ, уложила мягкие локоны тем, то было под рукой, надела своё потрёпанное платье. Красавица.       Альберт не останавливал её, наслаждаясь кропотливым процессом сбора, за которым она позволила ему наблюдать. Она едва ли не ушла, когда офицер остановил её и указал на то, что платье на самом видном месте на талии расползлось и теперь оголяло нижнюю сорочку. Нойманна ударили по голове наотмашь, но он ничуть не разозлился, ему понравилось. Но всё равно для вида нахмурил брови и укусил её за тонкое запястье.       - Это было моё любимое платье. - Возмущалась девушка, снимая испорченную одежду, которая не выдержала их страсти.       - Я куплю тебе ещё десять таких платьев. Просто скажи, какое понравится.       - Мне не нужны новые платья, мне нравилось это. К тому же, мне не в чем вернутся в комнату!       - Останься со мной.       Девушка замолкла, внимательно глядя в глаза напротив. Альберт видел в её глазах метания и нерешительность, но когда она наконец ответила, её голос был чужим, холодным, отстранённым, будто говорила не она, а его ночной кошмар.       - Я не могу остаться.       Этим она сказала всё, не позволяя спорить с собой или пытаться переубедить.       Платье для неё нашлось в шкафу в одной из комнат, которые мужчина осматривал лишь поверхностно. Наверное, эта одежда раньше принадлежала жене или дочке предыдущего хозяина. Одежда была слегка велика для Теодоры, но затянутый потуже корсет спас ситуацию.       Она встала к элегантному туалетному столику и оперлась на него руками, пока крепкие мужские руки натягивали шнуровку и облачали её красивую талию. В зеркале он видел её лицо. Полное решимости, даже злости лицо. Он бы хотел, чтобы это лицо запечатлели на портрете, чтобы о нём писали поэты, чтобы ему посвящали концерты, чтобы оно осталось в истории как самое красивое на свете. Альберт горько жалел о том, что он лишь офицер, который не может посвятить ей творения, который не может порадовать её своей работой. Кажется, если он посвятит ей смерть или победу над врагом, она скоропостижно умрёт и её лицо съедят под землей.       Молча выпрямившись, она взяла свою сумочку и спустилась вниз. Альберт почувствовал себя как никогда глупо. Он, подобно щенку, ходил за ней хвостиком, надеясь лишний раз взять её за руку, обнять, забраться рукой в её волосы, но она словно отстроила вокруг себя высокую стену с колючей проволокой. Не добраться, не прикоснуться. Она не позволит вновь завладеть её чувствами. Она что-то для себя решила и теперь он вынужден менять правила игры, подстраиваться под желания.       Теодора выходит в холл и застывает, найдя опору в стене. Её голова прижалась с холодному дереву, приминая причёску и она застыла. Нойманн представил, как подходит к ней, прижимается к её спине со всей дурью и она всё понимает без слов. Понимает всё, что он к ней чувствует, всё, что думает и остаётся с ним навсегда. Альберт был готов поклясться, что от этой фантазии ему сделалось настолько больно, что он был готов расплакаться у неё под ногами, забыв про то, кто он такой, и про свою нерушимую гордость.       - Теодора? - С надеждой позвал он.       - Я не могу остаться. - Вновь отрезала Эйвери.       Кажется, она сама сомневалась в своих словах, но упёрто гнула свою линию. О, Теодора, моя милая девочка, если бы ты знала, насколько пожалеешь о своих словах...       - Я больше не приду.       Альберт не понял, дрожали ли у девушки руки или это у него во взгляде всё пошатнулось. Его маленький мир перевернулся и покатился кубарем, как снежный ком собирая на себя все мысли и все эмоции, что вытекали из эти мыслей. Он не успел оправится от шока, когда она выбежала из дома и захлопнула дверь. Звучно звякнули стёкла. Или это в нём разбилась вера в человеческие чувства?       Альберт не побежал за ней, даже не думал об этом. Нет, если ей нужно время, чтобы снова вернуться, то он подождёт. Он умел терпеть, умел вылавливать нужный момент. В конце концов, если она сама не вернётся, то он выловит её. Не сможет же она прятаться вечно.

***

      Но она не пришла ни через неделю, ни через две. Он всё ждал её, надеясь, что она снова вернётся к нему после непродолжительного перерыва но когда потекла третья неделя, терпение Альберта закончилось. Ему не пришлось гадать, где пряталась его маленькая Теодора, ведь когда ей было страшно и плохо, она не выходила из комнаты в съёмном домике.       Только вновь кудрявый журналист не пустил его дальше лестницы. В этот раз он был особенно строптив и удерживал офицера с несвойственной ему силой, едва ли сдерживаясь от того, чтобы ударить нахала. Альберт мог бы ударить или даже убить Американца, но его останавливало то, что Тео будет им недовольна и уже никогда не захочет видеть его рядом.       В тот день в комнату Теодоры его так и не пустили и Нойманн отступил, пообещав себе найти её позже. Не может же она прятаться от него вечно.

***

      Жар обнял всё её тело, проник в каждую щель комнаты, заполняя собой всё пространство. Капельки пота стекали по её лицу, затекали в глаза, губы, оставались на подушке. Ей казалось, что она попала в ад и теперь горела в негасимом огне, безвольно позволяя языкам пламени сжигать её кожу.       С трудом выбравшись из-под одеяла, девушка поморщилась от ослепительного света, что так и норовил пробиться сквозь задёрнутые шторы и от тошноты, которая преследовала её несколько дней, не давая работать над статьями. Перед глазами плыло от сонливости и Тео невольно жмурилась, в полусонном состоянии размышляя, что же за окном могло светиться в столь позднее время.       Босые ступни прошлись по деревянному пыльному полу, неся Эйвери к окну и едва не запинаясь о длинный подол ночной рубашки. Но стоило только Теодоре дёрнуть штору, как перед лицом возникла ужасная картина. Сознание проснулось моментально, не нуждаясь в объяснениях того, что это такое.       Совсем рядом, на окраине, горели низкие деревянные домики. Дым клубился, собираясь в большое облако, которое отсвечивало яркий огонь и несло новость о катастрофе дальше, к сонным улочкам. Даже из комнаты Теодоры, за закрытым окном было слышно ужасный треск горящего дерева, крики людей и выстрелы. Картинка быстро сложилась воедино. Это не несчастный случай, Теодора, это война. Та война, о которой она так хотела писать, с её невольными участниками и бессердечными палачами.       По её телу будто ударили большим молотом, который разом подкосил её ноги и выжал все силы, что имелись после короткого сна. Теодора осела на пол, не в силах удержаться за подоконник и прикрыла рот рукой. Ей хотелось взвыть, да только вздохнуть от боли, сколовшей сердце, она никак не могла.       Там, среди полыхающих домов и грома артиллерии, был её Альберт. Вина за собственный страх пред осуждением, за чрезмерные амбиции, за гордость и глупую веру в то, что она его не любит. Всё закрутилось в ней в тугой канат, делающий больно от каждого движения и она закрыла глаза, не имя больше сил бороться с этим желанием.       Она бы хотела вскочить на ноги, броситься туда, под летящие пули, прямо в одной тонкой сорочке, да только сил не было даже на то, чтобы проверить, почему ткань её пижамы вдруг стала такой мокрой и горячей.       Она слышала топот чужих ног рядом с собой, слышала как её зовут по имени, но ответить уже не могла. Всё, что сорвалось с её губ было пронзительным "мама". После Эйвери уже ничего не помнила.

***

      В ту ночь она потеряла маленькую частичку себя. Маленькую частичку своей любви.       Теодора прижалась лбом к холодным перилам изголовья больничной кровати. Они напоминали ей решётки камеры, в которой её держали невидимые силы, не давая уйти. Эйвери боялась опускать взгляд к лежащему в постели мужчине, словно он мог одним только своим взглядом заставить её сердце остановится. В палате светло, немного пахнет копотью от одежды обер-лейтенанта и, не смотря на зябкую погоду, тепло. Девушку не смущала скромно обставленная палата, казённая мебель. Только иногда, слыша плач новорождённого малыша, Теодора вздрагивала и её глаза снова слезились от воспоминаний.       Она даже не знала, что носит под сердцем ребёнка, а когда очнулась, то увидела маленький зародыш своими глазами. В ту ночь она потеряла много крови и Лоуренс донёс её на своих руках до больницы, где её удалось помочь. Держа маленький остывший сгусток, девушка заставляла себя остановить поток фантазии о том, каким мог бы быть её малыш.       Джон попросил её остаться в больнице на пару дней, а девушка и не стала противится, боясь, что если вернётся в комнату, где на полу застыл кровавый след, то ей станет ещё хуже.       Утром, когда огонь был потушен, привезли раненых и убитых. Всех, и немцев и бельгийцев клали в одни палаты, заполняя извечно пустую больницу. Теодоре было важно видеть, как Джон помогал всем, не зависимо от гражданства или положения. Он не задумывался, когда делал стежок за стежком на операционном столе, зашивает он раны фрицу или бельгийцу, ведь это было неважно.       Но особый страх вызвали тяжёлые ящики, которые стояли в подвальном помещении. Вызвавшись помочь, вместо того, чтобы пролёживать койку, девушка то и дело проходила мимо них в поисках лекарства, за которым её отправлял врач, и порой не могла отвести свой взгляд. Ей было по-настоящему страшно, что в одном из гробов лежал её любимый, от которого она почти заимела ребёнка.       Но Альберт нашёлся в палате. Без сознания, с повязкой на голове и груди, он казался ей как никогда красив и мил. И теперь она терпеливо ждала у его постели, когда же он откроет свои глаза и одарит её взглядом ледяных строгих глаз.       Он заимел рану, пересекающую лицо через бровь, но это не было уродством, Эйвери даже могла посудить, что он стал выглядеть её грознее.       Погружённая в раздумья, она не заметила, что мужчина стал дышать чаще и что его веки с трудом открылись. Только когда грубая рука мужчины сжала ткань её юбки, привлекая внимание, она опустила взгляд и судорожно стала искать на его лице хоть одну эмоцию и, к своему удивлению, обнаружила не страдание или отвращение, а улыбку одними лишь губами. Он расслабленный, будто даже довольный и смотрит на неё так, будто она была ангелом, спустившимся с небес.       Дрожащие женские руки огладили бледное лицо, приподняли голову и прижали к сухим губам стакан воды. Он делал жадные глотки, желая насытиться влагой, которой ему так не хватало, но взгляда не отрывал.       Молчали. У них было столько слов друг для друга, но они всё не решались прервать этот немой диалог. Наконец Теодора опустила взгляд, не силясь тягаться с офицером, и аккуратно прижала голову к его груди.       Теодора слышала, как стучит сердце, как дышит Альберт и понимала, что то совсем естественный звук, но здесь и сейчас ей показалось, что она слушала само небо, которое шептало ей что-то, вынуждая оставаться рядом и всё слушать и слышать.

***

      Моя милая Теодора!       Я был рад получить твоё письмо накануне вечером. Кажется, я перечитываю его снова и снова и каждый раз не верю своим глазам!       Мне приятно знать, что у тебя всё хорошо и ещё более приятно получать известия о твоей свадьбе.       Как тебе на новом месте? Не скучаешь по Америке? Знай же, что я совсем не тоскую из-за твоего отъезда в Берлин. Напротив, очень даже рад, что теперь у меня нет конкурентов среди журналистов и я могу расслабиться.       Надеюсь, звание лучшей журналистки старого света тебя устраивает и ты не перестанешь писать. Я читал твои статьи и даже вырезал некоторые для своей коллекции. Могу сказать, что ты большая молодец, хотя до меня тебе ещё далековато.       Ладно, отбросим шутки, на самом деле вечерами я весьма скучаю по нашей поездке в Бельгию. Признаться честно, это была одна из мох любимых командировок как военного журналиста, а ты, Теодора Эйвери, мой любимый коллега.       Теодора, обещай мне, что мы обязательно повторим ту поездку!       А я пообещаю тебе, что явлюсь на твою свадьбу и даже напишу о ней статью в качестве дополнения к свадебному подарку.       Недавно виделся с Фридрихом. Ему крайне идёт гражданская одежда и домашняя атмосфера. На самом деле я рад, что нам удалось помочь ему сбежать с его возлюбленным. Гладя на них вдвоём, я чувствовал себя Купидоном!       Держишь ли ты связь с Йоке и Джоном? Если что-то знаешь, напиши. Мне небезразлична судьба моих друзей.

      Очень жду встречи,      

      Лоуренс Б. Баркли