Туула

      Тюрьма Туулы была чистейшим отражением ионийских традиций. К любому заключённому здесь относились с пониманием, хоть и не допускали нарушения порядка. Человека, помещённого сюда, пытались не наказать, а "вылечить" – при помощи дисциплины, хобби, разговоров в группах и получения разнообразных знаний.       И всё же... Такого человека не приветствовали даже здесь, не обращая внимания ни на его молодой возраст (а на тот момент ему, кажется, было менее двадцати пяти), ни на, если бы он захотел таким казаться, приятную внешность. Это неудивительно; Джин, в общем, и не жаловался, но было забавно наблюдать, как те немногие из монахов или служанок, что знали, кто он, сторонились его, несмотря на все оковы и собственное сильно превосходящее число. Золотого Демона не допустили до основной рутины монастыря, – лишь заперли в одиночной камере, опасаясь того, на что он был способен и к чему мог склонить других заключённых.       Так он оказался в этих четырёх бесцветных стенах, одна из которых была решётчатой, лишая любого намёка на приватность. Здесь даже не имелось окон – камера находилась далеко от краёв самого здания, а потому о времени суток можно было догадаться лишь по сменяющим друг друга часовым. Тишина, холод металла на запястьях и беспросветная скука.

<...>

      Знакомое лицо показалось в поле зрения – охранник, сопровождающий служанок, что приносили заключённым еду и свежее бельё. Женщины часто менялись, но вот мужчина оставался тот же. Он косо глядел на Демона, и, кажется, каждый раз хотел с ним поговорить, но постоянно откладывал это дело под гнётом внимательного ледяного взгляда, что впивался в посетителей каждый их визит. Однако, видимо, на четырнадцатый день интерес превысил опасения.       Довольно молодая девушка быстро оставила поднос с разнообразной едой на небольшом столике, и, так же быстро, вновь покинула камеру, стараясь не смотреть на преступника лишний раз. Мужчина тоже двинулся к выходу, но остановился, наконец подавая голос:       — Моя мать... — он оглянулся на Демона, и, заметив, что тот внимательно следит за ним, продолжил, откашлявшись, — Потеряла сына, моего брата, в Тонксе. Она... Видела, что с ним стало, — кажется, ему было тяжело говорить об этом. Он отвёл взгляд, даже зажмурившись ненадолго, — Она всё повторяла: «цветок, цветок»... А через несколько дней... Покончила с собой.       — Тонкс? — голос преступника звучал ровно, спокойно и отрешённо, — Не помню такой деревни.       Мужчина резко изменился в лице, ошарашенно уставившись на Джина, едва не задыхаясь от переполняющих его эмоций.       — Ты... Ты убил двадцать два человека! А ранил ещё больше! Сломал жизни их семьям! Как.. Как ты можешь не помнить этого?!       — Двадцать четыре, — поправил Демон, совсем слегка улыбнувшись, — Можешь описать подробнее, возможно, что-то найдётся в памяти. Но не надейся, что я вспомню твоего брата. Та деревня была проходной постановкой.       Возмущение резко сменилось гневом. Чистым и ярким – мужчина в два шага преодолел то расстояние, что их отделяло, и ударил по лицу заключённого, тут же хватая его за светлую тюремную робу и стаскивая на пол, повторяя удар.       — Ты, сукин сын! — он кричал; не очень громко, но из-за близости в ушах всё равно зазвенело, — Тварь!       — А чего ты ожидал? — голос Джина дрожал, но не от страха или боли, а от того, что он сдерживал смех, — Думал, что расскажешь мне об очередной жертве, и я вдруг отвечу, что "не хотел"? Что мне, — короткий смешок всё же вырвался, — "жаль"?       Чужие глаза горели ненавистью, мужчина крепко сжимал зубы, а руки подрагивали от напряжения.       — Больной ублюдок, — прорычал он, уже не так эмоционально.       Лицо убийцы было в крови, что резво бежала ручейком из разбитого носа, затекая в глотку, заставляя давиться ей и кашлять, но яркий голубой взгляд оставался безумным. Он смеялся. Над своей болью, над чужими страданиями, над яростью солдата, – только хрипло хватал воздух, не в силах сдерживаться.       Охранник впечатал его в пол и выпрямился, оглядев свои окровавленные костяшки. Хотел было уйти, пока сюда не пришли его коллеги, но в следующий миг развернулся, несколько раз тяжело ударяя Демона ногой в живот, выбивая дух, заставляя согнуться в попытке прикрыть незащищённое место.       В камеру забежало несколько других охранников, оттаскивая мужчину в сторону, уводя подальше.       — Ты заслуживаешь смерти, урод, — выплюнул он, мрачно оглядывая Джина напоследок.       — Я знаю, — почти шёпотом просипел он, так тихо, что солдат сам не понял, как, вообще, услышал это.

<...>

      Больно.       Печень ныла, как и другие органы из области живота. Дышать было тяжело – любое движение доставляло боль, заставляя только сильнее напрягаться, сжимая челюсть. Лицо, кажется, опухло, но особо не беспокоило, будучи повреждённым лишь с одной стороны, а кожа на руках под наручами ободралась, слегка запачкав их кровью.       Когда липкая жидкость перестала литься из носа, он залез на свою койку и теперь лежал там, на менее повреждённом боку, лицом к стенке. Оно того не стоило. Но, не развлеки он себя хоть чем-нибудь, кроме собственных мыслей, начал бы сходить с ума. Да и, честно говоря, лица не жалко – это, и без того, самая отвратительная часть его тела. На выступлениях все видят лишь маску, так правильнее.       Выступления... Точно, он же теперь заключён здесь пожизненно. То есть... Навсегда? В этих стенах? В этом... Одиночестве?       Нет, он не одинок. Вернее, ему нет до этого дела, да? Человеческое общество примитивно, с людьми не о чем разговаривать. Джину далеко сочувствие, доверие, простые радости, – его душа давно без остатка отдана искусству. И это хорошо, это придаёт его жизни смысл.       Послышались шаги. Потом тихий скрежет, звук открытия решётки. Демон медленно переложил руки выше, закрыв голову, ожидая новых избиений. Конечно, он в курсе, насколько ужасны его картины. Конечно, он понимает, что заслужил этой боли и даже большей. Но подсознательно он всё равно пытался избежать её, будучи лишь простым человеком.       Однако, никто его не ударил. Напротив – плеча едва ощутимо коснулись, словно бы опасаясь разбудить. Несмотря на тяжесть, Джин слегка повернулся, оглядывая пришедшую девушку, держащую в руках глубокую керамическую чашу. Она пыталась скрыть свой страх, но, когда увидела залитое подсохшей кровью лицо мужчины, в светлых глазах заискрилось... Неужели беспокойство? О нём?       — Мне приказано... — тихо начала она, поняв, что заключённый ждёт объяснений её присутствия здесь, — Осмотреть Вас. Вдруг травма, или...       Её лицо... Было интересным. Каким-то образом оно сочетало в себе детскую наивность и острые черты; русые волосы слегка отливали золотыми оттенками в тёплом свете свечей, несимметрично закрывая часть лба, неаккуратно спадая отдельными локонами на щёки. Светло-серые глаза немного потерянно бегали по его лицу и окружению комнаты, пока она пыталась придумать, куда поставить свою ношу. Красиво...       Джин перевернулся и медленно сел, сдерживая сдавленный, болезненный стон. Девушка тут же взяла из чаши чистую тряпку, осторожно дотрагиваясь чужого лица, стирая кровь. Когда синяки стали видны лучше, она поднесла к нему вторую руку, ладонь которой засветилась нежным зелёным светом, доставляя, тем не менее, лишь больше боли. Но Демон не шелохнулся – только прикрыл глаза, позволяя ей делать свою работу, ощущая, как чужая целительная магия вилась под кожей, обжигая.       — Есть... Ещё повреждения? — она снова отодвинулась, выходя из своеобразного транса.       Ответом была долгая пауза, после чего он поднял край своей рубашки, открывая взору яркие фиолетовые пятна, растянувшиеся вдоль всего живота. Служанка присела, держа спину ровно, и поднесла к повреждениям уже обе руки, разгоняя кровь по сосудам, успокаивая боль в ушибленных органах. Закончив, она вдруг взяла руку мужчины в свою, тонкую и совершенно крохотную, и, оглядев содранную кожу, достала из-за пояса ключ, поочерёдно открыв колодки, сложив их пока на пол. Конечно, он всё ещё не мог сбежать с концами, но...       Осознание содеянного пришло в её голову, только когда чужая ладонь медленно сжалась, разминая затёкшие мышцы, – она резко подняла глаза, в которых заплескался страх. Но не убежала. Только напрягла лицо, стараясь скрыть эмоции, и отвела глаза, начав осторожно обматывать шершавым бинтом его запястья.       Как смело. Он мог бы убить её в любой момент. Броситься на неё, впечатать в каменный пол, сжать тонкую шею, сломать несколько костей, продавить собственным весом хрупкую грудину, – она понимала это, иначе её бы не отправили сюда с ключом. Однако, не подавала вида, скрупулёзно исполняя приказ старших монахов, словно Джин ничем не отличался от других заключённых. Словно она не замечала пронзительного голубого взгляда, впившегося ей в макушку, словно не видела, как напряжены чужие руки, не чувствовала почти осязаемого желания воплотить все её опасения в жизнь. Лишь завязала узелок, закончив перевязку второго запястья, неспешно поднялась, и, забрав чашу с теперь уже красной водой, направилась размеренным шагом к выходу.       — Благодарю, — она, всё же, вздрогнула, услышав голос заключённого, но остановилась лишь на пару секунд, обернувшись и плавно кивнув, после чего быстро скрылась за решёткой.

<....>

      Прошла неделя. Потом – ещё одна. Месяц. Полгода. Его маска беспристрастия медленно разрушалась с каждым новым днём, проведённым в молчании. Он даже более не реагировал на служанок, приходящих изредка, в основном, просто пропуская время во сне. Находиться в сознании... Было незачем. Вся его жизнь свелась к каким-то мутным, странным картинкам из воспоминаний, что постоянно всплывали перед глазами, и он не мог уже точно сказать, какие из них были выдумками заторможенного мозга, а какие – нет.       — Джин, да? — новый голос. Довольно властный, мужской. Однако, заключённый не шевельнулся, продолжив сверлить взглядом стену, лёжа спиной ко входу, — Это ведь не настоящее имя.       Сзади послышались шаги – гость прошёл в камеру, всё ещё держа расстояние. Не получив ответа, он продолжил:       — Ты понимаешь, почему ты здесь?       Хада, наконец, проявил признаки жизни, неторопливо поднимаясь и разворачиваясь в сторону мужчины. Его собственные волосы были растрёпаны и заметно отросли, он похудел, а когда-то яркие голубые глаза едва ли содержали цвет, теперь больше напоминая тёмно-серый.       — Я убил сотню человек.       — Нет, — оборвал его монах, облачённый в довольно красивые одежды с широкими рукавами, — Почему ты здесь, а не в любой другой тюрьме или на смертном одре?       — Потому, что Кусё наивен. Хоть и не глуп, — он повёл плечом.       Мужчина кивнул сам себе, думая о чём-то. Потом вновь поднял голову, глядя в чужие глаза абсолютно спокойно и уверенно.       — Ты говоришь, что убиваешь ради искусства. Я хочу его увидеть, — взгляд Демона тут же впился в его, слегка приобретая цвет, — Холста и масла должно хватить.       Джин недобро усмехнулся, снова прерывая зрительный контакт и возвращаясь в своё предыдущее состояние.       — Думаешь, этого недостаточно? — так же спокойно спросил монах.       — Конечно, нет, — заключённый провёл одной рукой по запястью другой, чуть надавливая, — Мои работы невозможно отразить на холсте. Никакие кисти никогда не передадут всей глубины эмоций, которые я доношу до зрителя и жертвы.       — Разве я прошу тебя повторить твою работу? — и снова лёгкий огонёк интереса, едва ли заметный. Демон очень хорошо контролировал своё лицо, даже в подобном состоянии, — Покажи мне своё видение, свои мысли. Почему ты создавал то, что создавал?       Джин затих. Очевидно, что это какой-то способ увлечь его в их рутину "изгнания демонов из души и тела", но... Так ли это плохо? Постановки давали его жизни смысл, но они же его и убивали понемногу. Врывались бурей, заставляли дышать полной грудью, однако... Спустя день или два приходило осознание того, что он сделал, и Хада уговаривал себя, что эта картина была последней, что больше такого не повторится. И всё же, проходила неделя, вторая, – внутри снова начинали рождаться идеи, накапливаться вдохновение. Его трясло от одних воспоминаний, голова переставала соображать, когда он вдруг замечал подходящие декорации или моменты. Он терял рассудок, и снова понимал, как впервые, что это – единственное, ради чего стоит жить.       Но... Отсюда, из этой камеры, он ничего не мог сделать, хорошо это или плохо. И, останься он здесь, – потеряет рассудок с концами. Что бы ни предлагали эти монахи, это явно было лучше, чем полное одиночество и серые стены.       Тишина стояла около минуты, а потом Хада кивнул, согласившись на предложение монаха, и неспешно поднялся, протягивая вперёд руки, ожидая, что его снова закуют в колодки перед тем, как вывести. Однако, вместо холодного железа, запястий коснулись кожаные ремни. Не особо красивые, но не наносящие повреждений и соединённые между собой довольно длинными верёвками, переплетёнными вместе, искусственно укороченными подобным образом. Кажется, то, что он провёл в этой камере так много времени, не вписывалось в их привычки, – уход за заключённым менялся на ходу, подстраиваясь под обстоятельства.       Его провели вдоль коридора со свечами на стенах, такого же серого, как и его камера. Но, когда они достигли выхода из части с одиночными комнатами, интерьер здания резко поменялся: красивые деревянные стены, украшенные переплетениями веток и картинами с подписями художников, обилие различной зелени в строгих простых горшках. Камеры обычных заключённых были больше похожи на жилые комнаты, однако, имели всё ту же решётчатую дверь; сквозное окно, расположенное рядом, при желании можно было занавесить изнутри. Некоторые заключённые жили по двое, другие – по четверо, но по одному встречались редко (чаще можно было увидеть и вовсе пустые комнаты).       Процессия прошла вдоль всего этажа, выйдя на винтовую лестницу, тянущуюся вдоль всей высоты храма. В прошлый раз его вели с другой стороны, менее презентабельной. Кажется, мелькнуло три этажа, прежде, чем монах сошёл на прямую поверхность, направляясь вглубь нового пространства, уже отличающегося от предыдущих – здесь не было комнат. Большой зал напоминал библиотеку, содержащую множество ковриков для медитации и других мест, где можно было бы собраться в группы. Проходы в другие залы тоже были просто, но со вкусом украшены, держа общее настроение строгим, но довольно уютным.       Впереди показалась крупная арка, ярко освещённая с другой стороны. Они вышли во внутренний двор. Только сейчас Джин вдруг вспомнил, что несколько месяцев не видел солнца – мягкий золотистый свет приятно согревал кожу, а тёплый, свежий ветер перебирал пряди волос, принося с собой запахи растений и пыльцы. Как человек, проживший всю жизнь бок о бок с природой, Хада не мог представить себе, что способен так соскучиться по ней.       Монах обернулся, заметив, что заключённый остановился, но, поняв, что тот просто наслаждается полуденным солнцем, улыбнулся сам себе, прошёл дальше, к своему подготовленному заранее островку среди кустов с какими-то небольшими цветами, и жестом отпустил ту пару охранников, что сопровождали их весь путь.       — Прошу, — чужой голос заставил его вернуться в реальность и вновь открыть глаза.       Джин приблизился к мужчине, оглядывая сад, а после задержал внимание на мольберте и небольшом столике, на котором были аккуратно разложены длинные кисти и баночки с краской различных цветов.       — И... Что мне рисовать?       — Всё, что захочешь, — ответил тот, протягивая преступнику чистую деревянную палитру и распустив небольшой узелок меж его кожаных ремешков, удлинив таким образом шнур для удобства, — Всё, что откликается в твоей душе. Твой уровень мастерства не важен, но, если заинтересуешься, я могу обучить тебя живописи позже.       Джин усмехнулся, и, всё же, взял палитру в руки, вновь оглядывая чистый холст. Всё, что захочется... Что застряло в голове, да? Что не даёт покоя, что он видит перед глазами так ясно, что, кажется, может дотронуться, стоит лишь протянуть руку... Хада огладил баночки пальцами, и, выбрав несколько комплиментарных цветов, открыл их, выкладывая на палитру небольшим шпателем. Смешал один с другим, совсем слегка обмакнул в новый грязноватый оттенок широкую кисть, и размашисто провёл ею по холсту, оставляя прерывистую, едва заметную линию. Затем повторил действие, ещё, и ещё раз, пока среди случайных мазков не стала угадываться тонкая фигура. Сменил кисть на более узкую, гуще набирая краску, уточняя всё больше деталей, вырисовывая новые завитки в хаосе линий.       Мужчина тихо наблюдал за его работой, иногда кивая самому себе, замечая какие-то известные ему техники, которыми пользовался заключённый. Он явно рисовал не впервые и уверенно держал кисть, но, всё же, допускал кое-какие ошибки, из-за которых набросок казался нагромождённым. Возможно, стоило дать ему уголь для начала, или, хотя бы, больше времени, но монах как-то не подумал, что тот всерьёз возьмётся за задание.       Постепенно фигура стала проясняться. Джин снова взял большую кисть, начав заполнять широкими мазками тёмного, дымчатого оттенка белое пространство за девушкой, окантовывая таким образом свой уже цветовой набросок. На столь простом фоне яркие фиолетовые лилии расцветали вперемешку с розоватыми лотосами, красиво раскинувшись вдоль оголённых плеч, вплетаясь в золотисто-рыжие волосы. Нежные лепестки украшали её спину, словно бы росли оттуда с самого её рождения. Лица почти не было видно, – она сидела спиной, в пол-оборота, – но острые черты, всё же, проглядывались меж прядей, тонко намекая на её личность. Джин накладывал мазки довольно беспорядочно, отчего создавался лёгкий эффект дымки, скрывающий под собой некоторые ошибки художника, заставляя смотреть не на линии и детали, а на общие образы, хотя цветы и были прорисованы точнее, несколько выделяясь из общей композиции.       — Не желаешь прерваться? — Хада даже слегка вздрогнул, обернувшись на монаха. Тот сидел на траве, а перед ним, на небольшом полотенце, стоял поднос с чаем и стандартным местным обедом, — Ты работаешь уже несколько часов.       — Да?.. — Он оглядел свои испачканные в краске руки и сад, в котором уже вовсю гуляли другие заключённые, особо не обращавшие на них внимания.       Солнце давно ушло за стены здания и стало клониться к закату, окрашивая самые верхние башни в золотистый цвет. Джин отложил свои инструменты и сел напротив мужчины, кой протянул ему ещё одно полотенце, чтобы вытереть руки.       — Так ты и раньше рисовал? — он сложил руки на коленях, наблюдая за тем, как Демон пододвинул к себе еду, захватив палочками горку риса и поднося ту ко рту.       — Практиковался, — ему явно не нравилось разговаривать за обедом, но не то, чтобы у него был какой-то выбор, — Как я уже говорил, художества не позволяют воплотить все мои задумки.       Джин прервался на долгую паузу, поглощая свой ужин, а после снова оглянул холст, поморщившись.       — Как же уныло.       — И в чём же? — его собеседник так же перевёл взгляд на картину.       Образ был довольно странный. Основной акцент на себя перетягивали цветы, хотя девушка, по идее, и была главным предметом... Но, несмотря на всё, запечатлённый момент казался красивым. Завораживающим своими переливами тёплых и холодных оттенков, пугающим и отталкивающим из-за того, что цветы и впрямь росли прямо из её тела, о чём говорили потемнения под кожей и едва заметные красные пятна там, где художник ещё не успел нарисовать кровь. И интригующим, ведь, несмотря на все странности и неприятные подробности, картина была создана с явно читаемой скрупулёзностью – Демон действительно видел в запечатлённой сцене что-то прекрасное, и, со всей своей педантичностью, пытался это передать.       — Она неидеальна.       — Девушка? — почему-то её образ казался знакомым, но монах не мог вспомнить, где видел бы её.       — Картина, — поправил Джин, снова набирая приличную порцию еды и выдерживая паузу, чтобы её прожевать, — Возможно, дело в моих навыках. Но своих мыслей я изложить на холсте не могу.       Через несколько минут где-то сбоку послышалось шуршание листвы, а после их уединённый уголок оказался раскрыт той самой служанкой с русыми волосами.       — Господин Юдзы, Вас ищет госпожа Хин, — она коротко поклонилась монаху, а после сдержанно кивнула заключённому, — Добрый вечер.       — Добрый вечер, — девушка вновь едва заметно вздрогнула от его голоса, отводя взгляд, невольно натыкаясь им на незаконченную картину.       — О-ой.. — светлые глаза расширились от бури эмоций, которую она испытала в один миг, узнав саму себя в хаотичном сплетении мазков – страх, трепет, восхищение... О, нет... — Я-я-я пойду.. П-простите за вторжение...       Джин заставил себя отвести от неё взгляд. Он точно знал, что требовалась лишь одна лишняя секунда созерцания этого лица, искажённого столь разнообразными чувствами, чтобы он бросился на неё. Годы работы в театре сделали своё дело – собственную слабость он никак не выдал внешне, но внутри всё просто кипело от вдохновения, которому необходимо было найти выход. Он отложил полузавершённый ужин в сторону, и встал, взявшись вновь за кисти. Это ничуть не поможет, – Демон и сам когда-то тщетно пытался справляться с подобными приступами похожим способом, – но так он хотя бы займёт себя чем-то, кроме пожирающих изнутри незаконных мыслей.       — Интересно, — мужчина задумался, помолчав какое-то время, — Почему именно эта служанка?       — Она показалась мне красивой.