Hasard

Кашу в детстве — до последней ложки, иначе сильным не вырастешь. Так обычно говорили сверстникам взрослые. Сукуне — из раза в раз твердили только: «Пиво — до последней капли. Борись за свою свободу». И в четыре года слова отца воспринимались как-то несколько буквально. Потому что глава семейства всегда боролся за возможность выпить пиво до последней капли. С матерью. Пиздил её безбожно, в одной руке держа «Backwoods Bastard», чтобы, когда всё дерьмо из неё выбьет, пойти наслаждаться «крепким рождественским тортом» к телеку, по которому всегда шёл какой-нибудь футбольный матч. И заодно отметить выигрыш. Ведь всегда побеждала исключительно та команда, под которую букмекеры рассчитывали крайне сомнительные для прохода ставки коэффициенты.  Как ему это удавалось — одному Богу известно. Поразительные стечения обстоятельств, подстраивающиеся под одного маленького ничтожного мужичка из техасской глубинки, женившегося по залёту на японке, с которой познакомился в круглосуточной азиатской забегаловке.  Сукуна его ненавидел. До тех пор, пока отец коньки не отбросил, поскользнувшись в ванной и размозжив башку о раковину. Тогда он осознал, насколько сильно его любит.  Ведь, помимо двухэтажного дома с не самым плохим ремонтом, чёрного «Chevrolet Colorado» и записной книжки с номерами проверенных букмекеров, отец завещал сыну свою любовницу. Удачу. С которой Сукуна тут же заключил брак, и по сей день она его благословляет.  В борьбе за свою свободу. Продолжающуюся как дело отца, ненавидящего всю эту дискриминацию, законы и ограничения, с каждой последней каплей пива, стекающей по горлу.  И с каждой последней капли пива, стекающей по горлу, как правило, всё начинается. Потому что Сукуна — не только избранник Удачи, но ещё и по натуре своей гений. Хуй знает, что там за склад ума такой, но из любой, даже самой тупиковой ситуации, он найдёт выход. Заставит поверить в своё поражение, но по итогу выебет в рот каждого, кто посмел на ничтожную долю секунды в нём засомневаться.  Азарт — верный соратник, идущий с Сукуной бок о бок и подталкивающий на всевозможные авантюры. Прибыльные авантюры, конечно же. Исключительно из тех соображений, что работа — рабский труд. И что Сукуна на хую вертит любую перспективу, где будет пахать на кого-то, кто поимеет с его помощью кучу бабла, за копейки. В ебанутом графике «пять-два» с девяти до шести или с ночными сменами в баре. Например, в этом, в котором цедит третью пинту лагера, обыгрывая в «Козла» пятого неудачника. И тут таких — толпа собралась. Один на один, или два на два. Или где каждый за себя.  Казалось бы, дело случая. Но когда случай создаёт Сукуна — колесо фортуны для других крутиться перестаёт.  А кончается всё выбитыми зубами, летящими в разные стороны, как рис на чьей-нибудь свадьбе, лужами крови и заплывшими ебальниками, потому что, когда играешь против Сукуны, нужно уметь проигрывать. Вернее, играть против Сукуны следует только тогда, когда уверен, что хочешь остаться без денег, и золота. И всех своих сбережений, если на заначку надеешься отыграться. И задержанием. Обязательно всё кончается задержанием. Одного единственного виновника торжества. За пьяный дебош, не более. Со всем выигранным баблом, рассованным по карманам. Который никто не смеет изымать. Даже доллар — Сукуна весьма доходчиво обозначил, что вещи, принадлежащие ему, трогать нельзя. Ценой ограничения своей свободы. На тридцать суток. Пусть и не самая непримиримая жертва за возможность тратить честный заработок на себя. Он ведь не для того терпит нытьё всех этих неудачников, чтобы полиция им потом всё возмещала. Однако у возможности зарабатывать таким образом — тоже своя цена. И тоже исчисляется в ограничении свободы. Только Сукуна никогда заранее не знает, сколько Годжо с него возьмёт на этот раз.  И от чего это зависит — никак просчитать не может. Слабость Годжо перед ним. Иногда его прям легко сломать. А иногда — Сукуну ломает Годжо. Потому что охуеть как хочется лишить власти человека, который с лёгкостью способен отобрать у тебя эту свободу. И предотвратить революцию. А Сукуна — по-своему, конечно, и не столь масштабно, но революционер. С лозунгом «Передай привет моему Королю Альберту, мусор».  Эквивалентный фразе «Оплата прошла успешно». Только со счёта не деньги списываются, а гордость. Ведь, когда покупает внимание Сукуны, Годжо расплачивается именно ей. Гордостью. Которой в нём столько, что, если бы за каждое её проявление в течение последних пяти лет Сукуне платили, то можно было бы, блять, ни о чём не париться вообще.  Но он парится. Такое же количество времени, сколько Годжо на нервы не просто действует, а пиздец какое пагубное влияние оказывает. Тем, что заставляет хотеть себя больше, чем ненавидеть. С самого первого дня, как его увидел. Чуть больше пяти лет назад. Когда свобода Сукуны, хоть и косвенно, но уже заранее начала мусором этим ограничиваться.  Переездом в дом напротив. Прямиком из Токио, из которого за его заносчивость полицейская распределительная шляпа выбрала для него место аж нахуй из страны. Но именно благодаря своей заносчивости, в Техасе Годжо освоился быстро. Слишком быстро. Нашёл с Сукуной. Общий язык.  — Бесконечно можно смотреть на три вещи... Произносит так многозначительно, будто, пока пододвигает к камере стул и открывает баночку колы, отхлёбывая из неё шипящую пенку, за молчанием последует какое-то умозаключение. Но Годжо просто садится напротив, широко-широко раздвигая свои длинные ноги. И смотрит. Как на огонь или воду — неотрывно.  — Твоя тупая рожа — третья? — звенит цепью наручников, локтями вжимаясь в колени.  — Твоя вообще-то. — Нравится на меня смотреть? — Как на зверушку опасную, запертую в клетке. Ты сразу таким уязвимым кажешься. Особенно когда начинаешь просить тебя выпустить.  Вы знали? Если напоить Сатору Годжо, хорошо так напоить, он хоть в чём тебе признается. Как в шестнадцать тёрся членом о подушки, которые родители по утрам клали поверх их заправленной кровати; как поливал цветок из собственного шланга, когда приходил на ночёвку к любимому парню, а перед его матушкой своё присутствие палить было нельзя; какой травле подвергался за свою ориентацию в универе, от препода, из-за того, что ему отказал; как однажды стрелял в человека, избежав всякой ответственности; как, пользуясь своим положением, угонял гражданские машины и воровал из сейфа с вещдоками пакетики с травой. Как целовался с отцом лучшего друга. Если напоить Сатору Годжо, он признается тебе хоть в чём. И, зачастую, против твоей воли. Ему плевать, чё о себе болтать, если дело касается необходимости исповедаться. Как будто приметил в Сукуне того, кому не насрать, но, видит Бог, ему какое плечо ни подставь — всё зальёт чистейшей, кристальнее слезы, правдой. Кроме того, откуда у него шрам на половину живота. Сукуне ведь пиздец как интересно. Даже придумал свои версии, которые Годжо, с осуждением, не подтвердил.  Первая — вместе с аппендицитом ему вырезали половину кишок. Вторая — какой-нибудь японский мафиозник в ходе разгоревшегося конфликта заставил его совершить сеппуку. На полшишечки. Чтобы привести обе стороны к миру меньшим числом жертв. А ещё, если как-нибудь напоить Годжо до того кондишна, когда из одежды на нём — только старый заношенный жилет с шипами (Сукуна очень любит эти заплатки), он начнёт думать всякое. Чего скрыть не сможет или скроет частично. Но всё равно проболтается. Как делает это почти каждый раз, говоря, какой красивый у Сукуны цвет кожи. Бронзовый такой. Заставляющий представлять, как его солнце касалось, даже если дело в генетике. И, кстати, обязательно восхитится её бархатистостью. У Сукуны только ладони шершавые. Ощущается так, будто Рёмен ему наждачкой дрочит, и Годжо потому не любит, когда он у него на члене сцепляет пальцы. Царапается.  И про пирсинг упомянуть не забудет. С закрытыми глазами перечислит, в каких местах у Сукуны проколы, и не проебётся ни в одном. Потому что проще назвать те части тела, которые не украшены. Ни пирсингом, ни сплошными линиями татуировок. Даже Король Альберт, коему Годжо-таки передаёт привет минимум раз в неделю, в окружении полосочек в трусах покоится большую часть времени. И это так, на самом деле, забавно — когда Сатору просит дать потрогать на члене их контур.  А про нос горбинкой — и говорить не стоит. У Сукуны ведь, по мнению Годжо, самый красивый профиль. А потому один глубокомысленный вывод напрашивается сам по себе. Годжо под алкоголем — бомжара ебаный, на счету ноль гордости. И только поэтому Сукуна всё ещё задаёт случай. В котором колесо фортуны Сатору со скрипом, но крутится. Пока сидеть в темнице сырой за решёткой не становится скучно.  — Потешаешься? — Маловато зрелищ. — Я тебе, блять, клоун, что ли? — Целый цирк.  — С иллюзионистами? — С иллюзионистами.  — Отлично. Мне как раз для фокуса с исчезновением хуя в чьей-нибудь заднице нужен доброволец.  «Ебанько». Сукуна, конечно, не на все сто процентов уверен, но, кажется, Годжо только что назвал его ебанько. На своём родном, японском. Шифруется так. Думает, что никто не понимает, что он там себе бормочет под нос, когда за сказанное ответственность нести не охота. Однако Сукуну провести невозможно. Сукуна, чтобы в просак ненароком не попасть, подучил-то японский. До уровня носителя. Всё ради того, чтобы триумфально спустить на лицо Годжо. Однажды.  — Не суй пальцы в клетку. Могу откусить, — не угрожает. Заводит. Когда Годжо пальцами цепляется за прутья, не просто расстояние сокращая. Повышая уровень сложности. На счёт поступает сколько-то ещё чужой гордости. В достаточном, чтобы самому не сорваться пихать себе эти пальцы в рот, количестве.  — Зачем ты каждый раз до такого доводишь?  На языке Годжо это означает: «Зачем ты постоянно ловишься копам?» И Сукуна сбрасывает ненужную карту в виде заранее подготовленного ответа, приближая сборку выигрышной комбинации. А значит, победу.  — Может, это мой способ сказать, что я соскучился.  На этом свете Сукуна живёт уж почти четыре десятка, а вещи более азартной, чем флирт, никогда не пробовал. Ни карты, ни ставки, ни, в конце концов, игровые автоматы по степени выброса адреналина никогда не превзойдут это сидящее внутри что-то, описание которому вряд ли подберёт. Даже со своим гениальным умом.  Но в жизни, кажется, это нормально — не знать чему-то своих имён и узнавать их не пытаться. Потому что Сукуна не хочет объяснять их с Годжо экономику отношений ничем, кроме химии. И, может быть, права. На уровне знания, что оба — субъекты, борющиеся за свои объекты с одинаковой вовлечённостью в дело.  Ведь им обоим есть что терять. Даже если не жалко пожертвовать всем ради конечного результата. Следуя по пути результата промежуточного. А промежуточный результат — видеть, как Годжо мнёт свои губы. Задумывается.  — Пиздишь.  — Очень с твоей стороны проницательно.  — А с твоей? — А с моей… предусмотрительно. Я ж, блять, революционер. Весь город подо мной ходит.  — Залупа ты, а не революционер. Революционеры под полицией не стонут.  Смех. Больше похоже на рокот. Годжо сегодня разговорчивее обычного. Видимо, из-за того, что обычно на Сукуне наручников нет. Вернее, не было. До начала месяца. Походу, понравилось, когда цепью душат.  — А ты хуйня, а не полицейский. Полицейские революционистские хуи, причмокивая, не заглатывают.  — Я не причмокиваю, когда сосу.  — Да здрасьте. Давай прям сейчас проверим? На диктофон запишем. А лучше сразу видео снимем. Для наглядности.  — Жду не дождусь дня, когда ты ошибёшься, и я лично буду давать против тебя показания в суде. Как свидетель, который на протяжении долгих лет… — …причмокивал у революционера. Я против тебя тоже показания дам. И все узнают, как ты любишь ебаться раком и когда тебя целуют ниже пояса.  Ещё один промежуточный результат. Тоже, в общем-то, предсказуемый, ведь Годжо вывести из себя — в скобочках заебать — очень просто. Разница лишь в силе противодействия, потому что Сатору на самом деле ленивый. И терпения у него нихуя нет, хотя быть — могло бы. Если бы он хоть чуточку гордости в него конвертировал.  Но Сукуна его за нерациональную трату ресурсов не осуждает. Когда в твоих руках чужая свобода — об остальном задумываешься мало.  Только о том, как овладеть. И подыграть в данном случае — не равно поражению.  Потому что, опять-таки, Сукуна его задаёт.  И то, что Годжо сейчас прижимается своими ягодицами к его члену, пока металл наручников тонкая кожа на шее раскаляет — предсказуемо совершенно. Секунда в секунду — всё, как прогнозировал самому себе перед походом в клуб. Потому что слабость Годжо перед Сукуной — иногда вычислить категорически легко. Умножай на количество поцелуев и дели на касания.  Сукуна сыпаться начинает, когда в движениях ограничен.  — Освободи меня.  Не просьба, «пожалуйста» подразумевающая горячим дыханием на ухо. Распоряжение. К действию привести которое необходимо немедленно. Иначе Сукуна перед Годжо вновь сломается первым. Выигрышная комбинация — ещё не делает тебя победителем. Даже если сорвал джекпот, и твой противник к статусу банкрота с каждым следованием губ по его телу вниз — приближается стремительно.  Сукуне своей свободой жертвовать не жалко. В такие моменты, как сейчас. Когда следы от цепи наручников на шее Годжо зализывает. Когда свободными от оков руками гладит под футболкой его спину. Задирает кверху, чтобы не мешалась, так высоко, насколько кобура позволяет. Однажды — Сукуна уверен — это огнестрельное из кожаной сумки будет направлено на одного из них. Трахаться, облизывая пластиковый ствол и делая ставку, выстрелит или нет, если перестараться, добавляет ощущений.  И случится это тогда же, когда Сукуна кончит Годжо на лицо триумфально. Осталось лишь придумать фразу, которую произнесёт на пике, и японский потренировать.  А пока только на вымышленном языке хочется разговаривать. Чтобы, не приведи Господь, случайно не начать перечислять преимущества Годжо перед остальными. Перед всеми, блять, кого бы Сукуна ни встречал. И, если бы нарочно сейчас не забывал все слова, чтобы не допускать подобного акта проявления симпатии даже в мыслях, то обязательно начал бы конвертировать поцелуи вдоль шрама на животе в буквы. Ведь то, что Годжо считает уродливым, пытаясь скрыть эту часть своей жизнь от всех, Сукуна находит прекрасным.  И про поцелуи ниже пояса Рёмен от балды ляпнул. Никому он о Сатору ничего плохого не скажет. По крайней мере, как о человеке. За доверие себя ему — благодарен.  Зато как о полицейском — не смолчит.  Ведь как можно хорошо отзываться о страже закона, член которого через штаны сжимает революционер? Да и не годится это никуда — от языка преступника цепляться за прутья камеры и зажимать себе рот, чтобы стонов своих не позволять ему слышать. А ведь отец прививал за свою свободу бороться. Не платить ей за возможность провести время с тем, кто её лишает. И что пиво надо пить до последней капли — учил. И пиво Сукуна действительно пьёт до последней капли.  Только с каждой последней каплей пива — свобода кончается.